— До чего же надоели эти сложненькие и несчастненькие! Тумана напустят, сидят и квакают! Простого хочу, нормального, честного, чтобы детей любил! — сказала княжна Мэри, со щелчком вставляя в АКМ новый магазин.
Печорин побледнел.
Предположительно М. Лермонтов
Лермонтов из альтернативной Вселенной, разумеется. В нашем жестоком мире, где в голову вбивают простой факт - АКМ появился в ХХ веке, никакая княжна Мэри, не будучи от роду кем угодно, но только не дворянкой XIX века, причём годов так 30-х, такой фокус не провернёт. Не говоря уже о речах современной женщины.
Итак, нам вещают о чудном апреле с лужами, шмелями и глыбами снега по соседству с травкой. Всё это широким жестом именуют московским пейзажем, но
Ирка сидела в «Приюте валькирий» и подбрасывала дрова в печку-буржуйку. В трубе буржуйки угадывалась обычная водосточная, которую Багров приволок невесть откуда. Делая изгиб, она выглядывала в форточку, прикрытая от поддувания жестяной нашлепкой.
гадкий чтец напомнит, что данный вагончик на дереве стоит посреди небольшого лесного массива (насколько помнится, Лосиный Остров, но тут уже надежда на вас, товарищи). В лесу снег и до мая полежит, что ему будет. И поинтересуется, принципиально ли происхождение трубы для печки. Чтецу кажется, что нет.
Из дальнего угола буржуйки выползал вонючий дымок, так как дрова были сыроваты.
Запоминаем про сыроватые дрова. НЕ будем вдаваться в подробности, какого тут ума дворянский сын, допустивший такие дрова в печку. Просто запомним.
— Я просил чай в девяносто два градуса, а тут восемьдесят девять! Никакой заботы о болящем! — сказал Матвей, кашляя.
Антигон что-то пробурчал и принялся вырывать кружку, однако Багров не отдал.
— Нет уж! Буду пить ледяной! А тебя пусть совесть мучает, — сказал Матвей и, отхлебнув, принялся пальцами снимать что-то с языка. — Что это за валуны? Они шкрябают мое нежное горло!
Бакенбарды Антигона задрожали от негодования.
— Это семена малины!
— Хочешь сказать, что чай еще и с малиной? Нет, Антигон, ты точно отравитель! Но так и быть: если я умру, я тебя прощаю!
Матвей болеть изволют-с. Чтецу импонирует умение некромагов определять температуру без термометра, поскольку кипяток и есть кипяток, человек рецепторами не градуирует температуру по Цельсию. А ещё некромаги пьют кипяток и не обжигаются! Видимо, у них постоянный эффект, о котором нам ещё в "Локоне Афродиты" поведал академик С. Черноморов.
И у малины не такие крупные семена, так что Багров попросту капризничает. Если, конечно, Антигон не налил в стакан семян кипятка и не присыпал сверху заварочкой.
— Вначале напустили дыма, потом дали холодный чай с кирпичами. Интересно, что будет завтра? Наденут на ноги сплошные дырки и скажут, что это шерстяные носки? — продолжал ворчать Багров.
— Ты ужасно противный больной! Я грипповала в сто раз терпеливее! — заявила Ирка.
Багров недоверчиво хмыкнул.
— А кто просил два часа дуть себе на лоб, якобы потому, что он горячий? Где ты вычитала такой способ борьбы с температурой? — поинтересовался он.
Ирка смутилась.
— В какой-то книге, — быстро сказала она.
Багров склонил голову набок.
— Не верю!
— Во что не веришь?
— В существование такой книги. Полные выходные данные, пожалуйста! Автор, название, издательство, год издания?
— А в рот тебе не плюнуть жеваной морковкой? — брякнула Ирка.
— Фи! Какие странные фантазии! А еще одеяло мне передарила! — сказал Багров и, забыв про якобы раздиравшие ему горло семена малины, стал с удовольствием пить чай.
Лишь минуту спустя он опомнился и укорил Антигона, что чай уже семидесяти градусов. Того и гляди — покроется льдом.
— Не ворчи!
— Ты же первая всегда ворчишь! — сказал Багров.
— Ну и что? Я не мужчина, мне можно. И вообще, если я как следует не поворчу, как ты догадаешься, что ты передо мной кругом виноват? — проговорила Ирка.
Матвей болеет, но припоминает Ирке, что та болела не хуже и капризничала задорнее. И сам продолжает капризничать. И вести себя на пару с Иркой как два дерзких подростка.
— И где я только нашла этого дурака? — пробормотала под нос Ирка. Всмотрелась в Багрова и задумчиво добавила: — И, действительно, где мы с тобой познакомились?
— Не помню, — простонал в кружку Матвей.
Ирка недоверчиво сдвинула брови.
— Не помнишь?
— Я запомнил лишь твои глаза в этот миг, — сказал Багров по-прежнему в кружку и непонятно было, говорит он правду или лукавит.
Ранний склероз. Помним, любим, скорбим, а ведь Ирка могла бы и вспомнить, что познакомились они в этом вагончике. Кстати, о склерозе - им тут страдает не только Ирка. Почему? Увидим дальше.
Валькирия не может быть счастлива в любви, в той эгоистичной ее части, которая только для себя, или перестанет быть валькирией. Чего уж тут непонятного? Копье валькирии — копье правды и возмездия — не может стоять в кладовке, пока его хозяйка будет праздновать трехнедельный юбилей сорванной вместе ромашки.
Чтец садится в тазик на Плутоне, выдыхает. Выдыхает ещё раз и поднимает вопрос о валькириях, которые отражены в скандинавской мифологии. Эти суровые дамы не просто забирали суровых северян в Вальхаллу и прислуживали им, но и благополучно любили, были в своей любви счастливы, выходили замуж и даже, боги мои, рожали детей. Ну, потом-то они всё равно возвращались к Одину заниматься грузоперевозками, но им почему-то не жало. Подозреваю, товарищу Фулоне тоже не жало, если, конечно, за составлением кодекса емцелькирий стояла она и те её сёстры, что пошли служить свету. Но это уже вопрос, перекрещивающийся с вводным лором "Третьего всадника мрака" и некоторой частью "Мести валькирий".
Однако Емцу жмёт простое бытовое счастье, так что валькирии ущемлены в светлых чувствах основательно и беспричинно.
Дрова в буржуйке наконец высохли и разгорелись.
Вспоминаем сыроватые дрова, от которых тепла так себе, зато дымоход забивают с удовольствием. В буржуйку много не влазит. А ещё нормальные люди сушат дрова с весны и хранят в таких местах, чтобы не отсырело, однако дворянским сынам такие мелочи знать не положено. Ну, Багров, тебе помогает особо сильное колдунство! Авторский Произвол называется.
Фрагмент с визитами Бэтлы, Гелаты и Таамаг чтец опустит. Бэтла хрустит и не толкует сны, но намекает, что их любит насылать противник; Гелата трещит, жалуется на своего оруженосца, предлагает схему вассалитета из Раннего Средневековья для Антигона и Багрова, а Таамаг просто Таамаг. Обещает свернуть Багрову шею за Ирку, тот говорит, что сам себе свернёт. Вот такие вот хлебушки.
Сегодняшний обед состоял из двух банок кильки в томате, которые вдобавок пришлось открывать Ирке. Багров и Антигон хорошо готовили по отдельности, но, проживая вместе, изредка устраивали друг другу демонстрации, что приводило к невеселым результатам. Две хозяйки на одной кухне — это верный обед в столовой.
Чтец:
, ибо жил с двумя хозяйками на кухне и ничего, не в столовой обедал. А ещё товарищи оруженосцы могли бы озаботиться запасами провизии, или это не по-мужски? И ладно больной Багров, но Антигону жмёт хозяйке обед сделать? Чай Багрову не жмёт, а хозяйка жмёт. С демонстрацией, поскольку Матвей готовить не в состоянии.
А тут наглядно показывают, что иногда магическое образование - это полезно:
Пообедав, Матвей встал, довольно потянулся и… тут это произошло. Внезапно Багров судорожно вдохнул воздух, схватился за горло и, сделавшись фиолетовым, завалился вперед. Скорчившись, он лежал на полу, подтянув к груди колени. Спина его содрогалась.
— Дышать… не… могу, — выкашлял он с усилием.
Ирка перевернула его на бок. Матвей был уже не фиолетовым, а сизым. Это было жуткое зрелище. Багровеющий багровый Багров багровело багровел багрянцем.
— Что с тобой? — крикнула Ирка.
— Ды… шшшш… а-а…
Перевернувшись на спину, Матвей судорожно дернулся, выгнулся и застыл. Глаза его остекленели.
Ирка растерялась. Метнулась в один конец комнаты, в другой. Как поступить и как помочь ему она не знала. Опыт человеческий, а не опыт валькирий подсказывал ей, что в таких случаях делают искусственное дыхание.
Ирка опустилась на колени, рывком, чтобы лучше видеть, где сердце, разорвала на Багрове майку. Прильнула к груди ухом. Сердце не билось. Медлить было нельзя.
Раз за разом Ирка основанием ладоней давила Матвею на грудную клетку и вдыхала в Багрова воздух, пока внезапно не ощутила, что его губы ведут себя довольно странно и даже улыбаются. Ирка резко отстранилась. Вскочила. Матвей спешно попытался притвориться, но выдал себя неискренним стоном. Поняв, что разоблачен, Багров преспокойно сел и озабоченно стал разглядывать майку.
— И зачем было рвать? Знаешь, сколько сейчас стоит приличная майка? — спросил он с негодованием и тотчас с улыбкой добавил: — Я вот, например, понятия не имею.
Ирке все еще не понимала. Матвей больше не был ни фиолетовым, ни сизым. Выглядел вполне себе живым и умирать в ближайшее время не собирался.
— У ТЕБЯ НЕ БИЛОСЬ СЕРДЦЕ! — крикнула Ирка.
Багров смущенно улыбнулся. Валькирия-одиночка ощутила себя полной дурой. Никто не умеет притворяться лучше некромага.
— Вообще-то я своего добился. Ты меня поцеловала, — сказал он.
Знай Ирка, что Матвей ещё лет так 99 может себя хоть в мясорубке крутить, вертела бы методами игнорирования Матвеем так, как душа пожелает, по мнению чтеца. Не говоря уже о том, что только озабоченный кретин мог счесть искусственное дыхание рот-в-рот поцелуем.
И за такие слова он ответит. Но чуточку попозже.
Ранний склероз, опять же. Насколько чтец помнит, Камень Пути из Багрова не вытаскивали, браслет с +100500 к удаче не снимается, так что а) сердце у него технически и так не бьётся, б) он не помрёт из-за 100% удачи.
Если чтец неверно помнит про Камень, прошу простить и напомнить, где вытащили.
— Никто тебя не целовал! Я делала тебе искусственное дыхание!
Багров ухмыльнулся и облизал губы.
— Буду теперь знать, как это называется!
— В следующий раз, когда ты притворишься, я сперва проткну тебя копьем для верности, а потом уже начну приводить в чувство, — сказала Ирка.
Правильно, так и надо, неча тут первую помощь обесценивать!
Пока суд да дело, Ирка сбегает от Багрова и решает направиться к Эссиорху, ошибается маршруткой, выходит неизвестно где и...
— И что теперь будем делать, жуткая хозяйка? — поинтересовался Антигон. — Телепортируем, а?
— Пешком, — упрямо сказала Ирка.
Не так давно Фулона ввела не до конца понятный запрет на телепортацию, ограничив ее только крайними случаями, и Ирка пока слушалась.
а потом и атаковать копьём запретят, чего мелочиться. Но Ирка могла бы потом сама у Фулоны уточнить. Однако это слишком сложно для девушки, экстерном закончившей основную часть школы, завсегдатайку интеренетов и пожирательницу книг в любых количествах.
— Дом десять корпус восемь! Ты когда-нибудь встречал корпус восемь? — спросила она у Антигона.
Чтец, имеющий по соседству корпуса восемь, девять и до двенадцати, сделал вот так:
Вот и сейчас она проходила мимо стока для дождевой воды. Решетка была продавлена колесом неудачно проехавшего грузовика. Ирка, имевшая звездочетскую привычку не смотреть под ноги, наступила на пустоту. Падение длилось всего одно мгновение, а ступни уже встретили дно. Яма оказалась глубиной примерно по пояс.
Авторский Произвол и методы спасения, когда падаешь в сток метр глубиной. Какой величины этот сток, если туда угодили обе ступни, а сама Ирка погрузилась по пояс в землю-матушку?
Ирку кусает хмырь, она вываливается обратно наверх, хмырь убегает, Антигон его ловит и жаждет сунуть в кислоту. Но...
— Даю клятву валькирии, что отпущу тебя, если ты ответишь мне… ну скажем, на четыре вопроса, — предложила Ирка с опрометчивым великодушием. — Согласен?
Хмырь закивал так торопливо, что круглая голова заметалась на жирных плечах, как бильярдный шар. Ирка даже забеспокоилась, не собирается ли он таким образом покончить с собой, свернув себе шею. Перестав болтать головой, хмырь с необычайной ловкостью вскинул вверх кривую ногу и пошевелил длинным и цепким большим пальцем, поджав остальные.
— Что это значит? — не поняла Ирка.
— Это значит «раз»! Ваше «согласен?» тоже было вопросом. Ишь ты, арифмометр собачий! — с невольным восхищением пояснил Антигон. — Зачем вы поклялись, жуткая хозяйка? Не надо ничем клясться! Кто много клянется — тот потом себя клянет!
— Не вмешивайся! Я хочу узнать, что он тут делает! — сказала Ирка.
— Вы что серьезно, хозяйка? Разве можно ему верить? Надует! — возмутился Антигон, выдергивая изо рта кикимора банку. — Эй, ты! Вынь ватные палочки из ушей и слушай меня внимательно! Я сам чуток нежить и вашу породу знаю! Если не то, что ложью пахнет, но хоть тенью лжи — вместо башки у тебя будет расти моя булава. Намек был достаточно тонким?
Хмырь с ненавистью покосился на Антигона и прошипел в лицо Ирке:
— Вы обещ-щ-щали! Я ф-фсе с-с-слыш-ш-шал!
— И мою клятву ты тоже слышал? А чем же я, интересно, клялся? Твоим скальпом? — поинтересовался Антигон, красноречиво покачивая булавой на кистевом ремешке.
Хмырь заглох, устремив на булаву внимательные зрачки.
— Вопрос первый из трех оставшихся. Что ты делал в человеческом мире? — озвучила Ирка.
— Ис-с-скал! Вс-с-се наш-ши пос-с-сланы ис-с-скать! Проч-чесать Верх-х-хнее Подземье! Там внизу ф-фсе з-з-злы, оч-чень з-з-злы! Если не найдем, ф-ф-фсем будет плох-х-хо! Будет бол-ль!
Ирка напряглась. В голосе хмыря, когда он сказал «боль», ей послышался неподдельный страх.
— Что ищут?
— Нам-м-м не с-с-с-казали. Но когда кто-то найдет, он п-п-почувствует и ф-ф-фсе мы поч-ч-чувствуем! Надо оч-ч-чень спеш-ш-шить! Оч-ч-чень, чтобы они подох-х-хли! Не выбрались! — ответил хмырь и замолчал, с необыкновенным упорством продолжая наблюдать за раскачивающейся булавой.
— Последнего вопроса еще не было? «Они подохли и не выбрались» — это о ком? — встревожилась Ирка.
— Не было, — торопливо сказал хмырь.
— Чего «не было»? Ты вопрос-то слышал? — возмутилась Ирка.
Хмырь молчал, торжествующе скалясь треугольными зубами. Ирка запоздало сообразила, что собственный язык вновь усадил ее в лужу.
кое-кто не умеет считать и не обучен юридическим фокусам.
Еще Бабане внучка казалась ужасно болтливой. На деле же болтливой она совсем не была, а просто имела привычку проговаривать вслух все промежуточные мыслительные конструкции, которые более осторожные люди обычно оставляют при себе.
Что говорит о том, что у нашей валькирии существуют определённые психологические проблемы, а у Емца нет понятий о том, почему же люди вокруг умеют говорить про себя, считать и запоминать. А не спрашивать у хмырей, был ли последний вопрос после каких-то пяти предложений! Могла бы и пальцы загибать, если ранний склероз начался с краткосрочной памяти.
Однако у нас есть прошаренный Антигон! Мерзкая хозяйка получает выгоду!
Антигон наклонился над хмырем и потряс его за плечо. Потом покосился на болтавшуюся на ремешке булаву и чихнул от удовольствия.
— Не, не притворяется! Маятник! Я качал булавой и его загипнотизировал! Нам повезло! Давайте, хозяйка! Спрашивайте скорее, пока контора вопросов не считает!
— Кто должен погибнуть и не выбраться?
Хмырь ответил не сразу. Казалось, вопрос пробивается сквозь толстый слой песка. Наконец он разжал челюсти и произнес картонным голосом:
— Златокрылые прорвались в Х-х-хаос. Им оттуда не выбраться. Но мы должны найти то, что ищем, первыми!
— Что вы ищете? — вновь спросила Ирка, надеясь на удачу.
Но, увы! Удача, как это уже случалось, повернулась к ней сутулыми лопатками.
— Кто найдет: уз-знает. Другие — нет. Кто будет разнюх-хивать — тому с-смерть! — повторил хмырь.
Итак, мы получили завязку спустя... в общем, спустя почти две трети главы. И недоумеваем, что златокрылые забыли за Жуткими Воротами, потому что пока это единственный известный Хаос.
Люди творческих профессий обычно делятся на две большие группы. На тех, кто работает запойно, и на тех, кто работает ежедневно. Первых обычно считают внебрачными детьми муз, лишь для маскировки имеющими общегражданский паспорт, а вторых осуждают, как напрочь лишенных всяческого дара. Еще бы, где это видано, чтобы вдохновение приходило каждый день в одно и то же время и, оставляя в прихожей зонтик и ботинки, робко садилось на стульчик. Куда проще ожидать такого постоянства от насморочной и болтливой тетушки Графомании.
Чтец опровергающий. Любое творчество, по словам учивших чтеца рисовать художников-педагогов (а это были замечательные и увлечённые люди, разносторонне развитые), состоит из 95% каторжного упорного труда. И 5% вдохновения. И чтец никаких осуждений ремесленников что-то не видел, поскольку творческим людям прощают все заморочки, они же ТВОРЦЫ.
Чтец, ставший творить, обеими руками голосует за слова своих педагогов, поскольку познал истину на практике. Ну а тётушка Графомания пусть сидит на коленях у Емца.
Поначалу Эссиорх причислял себя к первой группе и, нацепив на спиннинг морковку, терпеливо отлавливал Пегаса. Однако Пегас ловился как-то очень нерегулярно, и мало-помалу Эссиорх стал сторонником каждодневных последовательных и ровных усилий.
Всю зиму и начало весны он старался рисовать ежедневно, тем более что сезон был не байкерский, и мотоцикл стоял у него в комнате, постепенно завешиваясь всевозможной одеждой.
Чтец скажет крамольную вещь, но... так все делают. Сначала ждут у моря погоды, а потом приходят к определённым выводам. К тому же, навык мастера ставит, и для Эссиорха куда как полезнее ежедневные рисунки, чем ловля пегасов. Чтец вон, за регулярным (относительно, конечно, у чтеца специфический ритм работы) творческим трудом неплохо так поднял скилл; а уж рисование, которое у него просело очень сильно, восстановил до прежнего уровня и даже кое-где поднарастил - просто делая хоть какие рисунки каждый день. Это нормально.
Отдельный вопрос, как мотоцикл попал в квартиру. Чтец согласен, что и не такое бывает, но его всё равно терзает вопрос, как, а главное, зачем. И сколько места он там занял.
Племянник Троила вечно изобретал нестандартные движения. А сейчас у него к тому же зудели лопатки. Порой пытались прорезаться крылья, а летать в человеческом мире было особенно негде. Не над Москвой же, путаясь в электрических проводах.
заМКАДорожденный ездок по просторам страны хочет вставить паяльник автору внутрь и повернуть. Даже над Москвой полно мест без проводов. На уровне 11+ этажа, например, а то и выше. Парки, река, канал... А ещё можно наложить на себя невидимость и смотать летать над лесами! Тундрой! Пустыней! Степями! Горами! По всему миру, ибо над Мировым океаном проводов нет! Но Корнелий должен ПРЕВОЗМОГАТЬ во имя Императора без причины. Просто потому что.
Эссиорх подошел к боксерской груше и несколько раз без силы клюнул ее левой рукой. Костяшки на руках у него были сбиты. Чаще всего это случалось, когда руки увлажнялись под защитными бинтами, а удары приходились вскользь.
Чтец полагает, что причина не в потных ручках...
— Я плохой страж, неважный художник и посредственный мотоциклист. Я пытаюсь быть всем сразу, но у меня получается быть только последовательным неудачником.
— Не скромничай! Мотоциклист-то ты не посредственный! — обнадежил его Корнелий.
Чтец согласен с Корнелием, хотя люто его не любит. Тело-то у Эси байкерское!
+ Эссиорх не страж, он говорил это в "Свитке желаний". К вопросу о раннем склерозе.
+ бесплодные самокопания никому пользы не приносили, как бы Емец не пытался убедить нас в обратном.
Слишком много талантов — почерк дилетанта.
Завидовать, дядь Дим, плохо. Очень плохо. Люди многих талантов, развившие их, встречаются крайне редко. И они не дилетанты.
— Ну-ну, — заявил Корнелий. — Не надо уныния! На то и правила, чтобы превращать их в сплошные исключения! Я вот, например, красив и умен. И флейту выхватываю так быстро, что потом совершенно не знаю, что с ней делать.
Ковбой Среднего Эдема
Запомним и этот момент, в следующей главе пригодится.
Когда Ирка, прихрамывая, всё же добралась до Эссиорха, Корнелий где-то пропадал. Эссиорх же сдвигал к окну мольберт, ловя освещение. Ирка могла часами сидеть рядом и смотреть, как он рисует. Порой она и сама бралась за кисти, но у нее не хватало терпения.
— На компьютере я нарисовала бы это в три раза быстрее! — утверждала она.
— И в четыре раза бездушнее, — обычно добавлял Эссиорх.
Завидовать, дядь Дим, плохо. [2] Чтец знает великолепных и душевных творцов дижитал-рисунков лично. И все с душой!
Вот и сейчас Ирка долго смотрела, как хранитель поочередно нюхает краски, скручивая с тюбиков колпачки.
— Каждый художник — немного токсикоман. Правильное масло отличается от неправильного не только цветом, но и запахом, — сказал он.
Правильное масло, дорогой автор, делается художником и своими ручками, а не покупается, если уж топить за традишку и истоки. А у покупного есть критерии, отличные от органолептических. И они-то и делают масло качественным.
— Ты опять обертку от шоколадки перепутала с шоколадкой. Они-то как раз все и разные. Просто, чтобы их яркость увидеть — надо их по меньшей мере узнать. То же, что обычно считают «яркостью» — на самом деле просто гипертрофированные следы пороков.
О-о-о, какое брёвнышко всучили бедолаге Эссиорху!
Раскатываем:
Ну как лицо памятника у гордеца
Гордость не порок.
сонливая вялость речи у лентяя
Как заслуженный лентяй, тараторю пулемётом. И мои знакомые лентяи тоже не чужды подобного. Сонливо человек говорит только спросонья.
летящие капельки кислой слюны у болтуна
Нет. В гневе тоже слюной брызжут, например, а уж гнев-то порок, не то что болтовня! Если у вас кислая слюна, у чтеца для вас не очень хорошие новости...
вытаращенные от честности глазки жулика
можно ли считать жуликами поголовно всё население земли, хоть раз честно вравшими о сделанной домашней работе?
Эссиорх отвлекся, опустил руку с палитрой и внимательно оглядел комнату.
— Ты чего? — спросила Ирка.
— Да привычка у меня! Когда теряю в квартире телефон — звоню на него с другого. А тут вот любимую кисть куда-то задевал и ужасно хочется позвонить самому себе на кисть.
Живой Эссиорх! Всамделишный! Не то что нам впаривают! В общем, жиза
Ирка вышла на балкон. В комнате она отчего-то начала задыхаться. Облокотившись о перила, валькирия смотрела вниз, где на пятачке земли плясал у нее перед глазами куст сирени. Ирка всё надеялась, что он сейчас остановится, но не тут-то было. Чем дальше, тем куст плясал настойчивее. Неожиданно валькирия-одиночка ощутила головокружение и легкую тошноту.
Но это, увы, не последствия обеда килькой в томатном соусе. Это хуже: гнёт Автора.
Опасаясь свалиться, Ирка присела на корточки и, покачиваясь, стиснула ладонями виски. Лоб покрывала липкая испарина. В следующую минуту Ирке сильно, до спазма в желудке, захотелось жирных, с трескучим некрепким панцирем прудовых улиток и слизней. От молодых побегов водорослей она бы тоже не отказалась. А уж порыться головой в придонной мути — разве может что-нибудь сравниться с этим утонченным удовольствием?
Отняв руку от виска, она случайно посмотрела на пальцы и обнаружила, что указательный превращается в длинное маховое перо. Ирка вздрогнула, моргнула, тряхнула рукой. Наваждение исчезло, однако уже через минуту то же самое стало происходить и с другой рукой.
«Всё ясно! Я уже три месяца не превращалась в лебедя, и — вот!» — осознала валькирия-одиночка, и ей стало совсем не смешно.
Почему не превращалась? Уж в марте-то, хоть в конце, можно отыскать вскрывшийся водоём! ДА ХОТЯ БЫ В ЗООПАРК СУНУТЬСЯ
или нет, просто кто-то дура. Вместо того, чтобы обернуться и полететь (чтец рассматривает гипотетическую ситуацию с идеальным балконом, которого хватит для взлёта лебедя), Ирка проходит всю комнату, выслушивая самобичевание Эссиорха и его вопрос, серьёзно ли она уходит.
У Ирки не хватило уже сил на ответ. Пытаясь обуться, она присела, собираясь завязать шнурки. Веревочки путались, пальцы не слушались. Дырок казалось бесконечное количество. Вдобавок Ирка поняла, что разучилась завязывать бантик. Простая конструкция из двух шнурков казалась ей теперь сложнее, чем в далеком детстве.
Кое-как справившись, она почти поднялась, когда на нее волной нахлынули возвратившиеся тошнота и головокружение. Пленный лебедь внутри отчаянно рванулся. Ирка попыталась удержать его, но не успела.
Упав на пол, она поджала под себя колени, вытянула стремительно удлинявшуюся шею и забилась в одежде, ставшей вдруг слишком просторной и одновременно тесной. Когда минуту спустя привлеченный шумом Эссиорх выглянул в коридор, то обнаружил лебедя, который, запутавшись в светлой вельветовой куртке, рвался из нее, рискуя сломать себе крыло. Заметив Эссиорха, лебедь вытянул шею и угрожающе зашипел.
...до этого мы обращались сразу в одежде.
Ранний склероз бьётся волной о гранит.
Ирку сильно накрывает:
Следующие дни стали для Ирки сумбуром, какой оставляют в памяти быстро забывающиеся тревожные ночные сны. Она не знала, ни кем была, ни что с ней происходило. То она старалась взлететь и билась о потолок, то врезалась клювом в стекло и, не понимая, что это, испытывала обиду и недоумение. То куда-то ползла, то что-то глодала, то ей досаждали блохи и она пыталась выгрызть этих мелких тварей зубами. Кажется, один раз ей даже удалось кого-то укусить. За это на нее сильно кричали, а она огрызалась и, пятясь, поджимала уши.
<...>
И, чудом выныривая после каждой волны, Ирка лихорадочно напоминала себе, что она все же человек. Живой человек, а не птица и не волк. А потом всё разом переменилось…
И на этой ноте глава, хвала богам, заканчивается.