Первое упоминание Головачёва (и Резанова) происходит ещё в прологе, и нам сразу становится ясно, что ничем хорошим это не кончится.
Лисянский вздохнул. Ответил уже без улыбки:
– Люди домой рвались. Вот и решил я – прямо в Европу. Тебе остров Святой Елены интересен, а мне что? Я его в свое время вдоль и поперек исходил. Чего я там не видел?
“Могилы Головачева ты там не видел”, – сумрачно подумал Крузенштерн. Но о том не сказал.
А хотелось сказать. Потому что сверлила мысль: приди “Нева” на Святую Елену, и, может быть, не случилось бы несчастья. Конечно, прямой связи здесь не было. Мог и тогда лейтенант Головачев совершить свой непоправимый поступок. Но, возможно, что-то и помешало бы. Всякое, даже малое, изменение в обстановке иногда поворачивает события по-другому. Кто знает, может быть, присутствие “Невы” у острова построило бы в другом порядке цепь тогдашних дел, встреч, разговоров. И могло случиться, что Головачев не оказался бы в то утро один в каюте…
…Крузенштерн отодвинул бумаги, прикрыл глаза. Нет, Лисянский не мог предвидеть несчастья, ни в чем он не виноват. Если уж искать виноватых, то смотреть надо в самое начало. Не окажись в экспедиции Резанова, не случилось бы многих бед. Но сейчас что ему делить с Резановым и кто их рассудит? Ранняя несчастная смерть Николая Петровича в Сибири, а перед тем достойная чувствительных романов любовь его к калифорнийской красавице окружили имя Резанова ореолом…
В нынешние дни о Резанове один Василий Михайлович Головнин решился отозваться нелицеприятно. Вот как написал: “Он был человек скорый, горячий, затейливый писака, говорун, имевший голову более созидать воздушные замки, чем обдумывать и исполнять основательные предначертания… Мы увидим, что он наделал компании множество вреда…”
Если бы одной компании!
Действительно, создавать фантазии Николай Петрович умел. Иногда – самые нелепые. Это надо же придумать: “На “Надежде” бунт против государя императора!”
Впрочем, следует оставаться справедливым: был Резанов по-своему честен и достаточно смел. Временами… Но порою удивлял всех пустыми страхами и комедиантством.
Чуть позже Крузенштерн в разговоре с садистом Фогтом, которому лишь бы пороть воспитанников, проливает чуть больше света на обстоятельства гибели Головачёва:
– Я вижу ваш намек, господин капитан-лейтенант, – проговорил Крузенштерн, слегка расслабляясь. – Вам угодно сказать, что “Надежда”, которой я в свое время командовал, была скорее купеческим, нежели военным кораблем. Но замечу, что на любом судне главная задача командира – не строгость ради строгости, а всемерное попечение об экипаже. Это правило дало мне возможность вернуться из плавания, не потеряв ни одного человека.
Опять дрогнула щека у Фогта, и он переглотнул. Словно загнал в себя чуть не вырвавшиеся слова.
– Говорите, если что-то хотели, – усмехнулся Крузенштерн. – Лишняя ваша мелкая дерзость не усугубит главной вины, не бойтесь.
– Я не хотел сказать ничего дерзкого. Замечу только, что Андрей Трофимович Головачев хорошо знаком с нашей семьею. И он помнит судьбу несчастного своего брата…
“От этого и правда никуда не уйдешь”, – подумал Крузенштерн. Помолчав, он медленно встал.
– Ну что же, – сказал он, глядя Фогту поверх головы. – Желая задеть меня, вы добились своего и тронули больное место… Однако, говоря о благополучном возвращении, я имел в виду матросов. Лейтенант же Головачев – блестящий моряк и офицер – стал жертвой тяжких обстоятельств, душевного недуга и собственных острых понятий о чести… – “О которых ты, сукин сын, понятия не имеешь”, – добавил он мысленно. И продолжал: – Совесть наша друг перед другом чиста. А если есть чья-то вина, то теперь нас рассудит только всевышний… Ступайте…
Далее мысли Крузенштерна уходят от острова Святой Елены к несправедливо выпоротому Алабышеву, и на этом пролог заканчивается.
После этого мы возвращаемся к морской линии только через несколько глав, когда Толик знакомится с Кургановым, и тот зачитывает ему свой пролог.
– Ну вот… – сказал Курганов и положил на папку вылезшие из обшлагов ладони. – Ну… как? Не понравилось, да?
Толик опять облизал губы.
– Понравилось. Только…
– Что? Ты не стесняйся, критикуй! – вскинулся Курганов.
– Да нет, все хорошо. Только жалко этого… Алабышева.
– Да? – обрадовался Курганов.
– Да, – вздохнул Толик.
...
– А какие еще замечания?
– Никаких! Только… там немного одно место непонятно. Что случилось с лейтенантом Головановым?
– С Головачевым… Это, брат ты мой, самая печальная история. Я про него много пишу. Я ведь тебе только пролог прочитал, а дальше будет про само путешествие.
Воспользовавшись случаем, Курганов читает Толику фрагмент из начала повести про шторм. Здесь мы наконец наблюдаем Головачёва en persona.
Крузенштерн и второй лейтенант “Надежды”, двадцатитрехлетний Петр Головачев, стояли у наветренного ограждения юта… Хотя едва ли можно сказать “стояли” о людях, которые мечутся вместе с растерзанным парусником среди стремительно вырастающих водяных холмов, скользят сапогами по мокрой палубе и то цепляются за планшир, то с маху ударяются спиною об упругий штормовой леер. И слепнут от хлестких клочьев пены.
Идёт описание шторма и волн-чудовищ, Крузенштерн признаётся себе, что ему страшно, за весь свой морской стаж он не видал такого шторма.
Палуба опять покатилась в глубину, шквал ударил в правый борт, оторвал от планшира Головачева, толкнул к бизань-мачте. Но через несколько секунд лейтенант снова оказался рядом.
“А ведь ему не в пример страшнее, чем мне, – подумал Крузенштерн. – Мальчишка… Хотя какой же мальчишка? Успел уже поплавать, побывать в кампаниях… Да и сам ты в двадцать три года считал ли себя мальчишкой? В скольких сражениях со шведами обстрелян был, в Англию попал на учебу в числе лучших офицеров… Да, но сейчас иногда вдруг чувствуешь себя ребенком. При расставании в Кронштадте сдавило горло слезами, как в детские годы, когда увозили из Ревеля в корпус…”
Сорвало кожаный капюшон, Крузенштерн опять натянул его.
“…А Головачев? Что я про него знаю? Единственный, с кем не был знаком до плавания. Посоветовали, сказали: искусный и храбрый офицер… А и в самом деле держится молодцом…”
Далее мы знакомимся с некоторыми матросами, а также с довольно колоритным персонажем Фёдором Толстым, который бесстрашно вылез из своей каюты и отдался разгулу стихии. Крузенштерн, ясное дело, его прогоняет:
– Идите философствовать в каюту, граф! Здесь не место!
– Отчего же, капитан?!
– Оттого, что смоет в… – Крузенштерн не сдержал досады и назвал место, куда смоет бестолкового сухопутного подпоручика. Тот захохотал, кашляя от дождя и ветра. Неожиданно засмеялся и Головачев. И тут опять бортом поехали в тартарары, а сверху рухнул многопудовый пенный гребень.
Когда “Надежда” очередной раз выпрямилась и вскарабкалась на волну, Толстой выкрикнул:
– Кому суждено погибнуть от пули, тот не потонет!
– А вы знаете точно, что вам уготована такая судьба? – сквозь штормовой рев спросил Головачев.
– На войне ли, от противника ли у барьера, но знаю точно – от пули помру! На крайний случай – сам из пистолета в лоб! Не в постели же кончать дни свои офицеру гвардии!
– Завидна столь твердая определенность! – цепляясь за планшир, насмешливо крикнул Головачев.
– Кто же мешает и вам…
Вот и звоночек :(
– На руле! Два шлага влево, чтобы ход взять! А как волна встанет, снова круто к ветру! – скомандовал Крузенштерн. – Так!.. Все, братцы, на ветер! Прямо руль!
– Разве же эта посудина слушает еще руля? – искренне удивился Толстой.
– Сие не посудина, а корабль Российского флота! – неожиданно взъярился Головачев. – И правда, шли бы в каюту, граф! А то и пуля не понадобится!
Команда долго и упорно боролась со штормом, но, к счастью, всё закончилось после более суток лавировки в Скагерраке.
Пассажиры приходили в себя. Появился наконец за обеденным столом бледный и молчаливый Резанов. Он смотрел с укором, словно в недавнем шторме виноват был капитан “Надежды”.
Далее нам опять тонко намекают на нехорошую сущность Резанова, не называя имён:
При желтом дрожании огня Шемелин описывал шторм. Сообщал будущим читателям, что люди, оказавшись в той буре, вели себя по-разному: одни проявили неустрашимость, другие – малодушие. “Последних боязнь, – писал Федор Иванович, – простиралась до того, что с каждым наклонением судна набок представлялось им, что они погружаются уже на дно морское. Каждый удар волны об корабль считали они последним разрушением оного и прощались со светом. Те, которые являли себя храбрее на берегу, оказали себя на море всех трусливее и малодушнее”.
О ком именно идет речь, в “Журнале”, напечатанном в 1816 году, не сказано. И мы не станем строить догадок, дело прошлое. Но стоит запомнить мысль Шемелина, что настоящая смелость проявляется именно в суровые часы, а пустая важность и надутая храбрость при виде опасности слетают с человека шелухою.
Впрочем, ни один офицер, ни один матрос робости во время шторма не проявили, каждый службу свою нес честно и умело…”
Толик очень заинтересован повестью. И совсем скоро ему предоставляется случай вновь послушать Курганова — в новогоднюю ночь. Курганов читает ему главу о пересечении экватора. Здесь мы больше узнаём о Резанове и об их противостоянии с Крузенштерном.
Вода в купальне тяжело колыхалась, распирая брезентовые борта самодельного бассейна. Корабль мягко приподнимали пологие волны. Люди, уже привыкшие к плаванию, не замечали их и лишь иногда, если палуба особенно быстро уходила вниз, покачнувшись, искали опоры.
Так покачнулся и взялся за косяк в двери каюты действительный камергер и чрезвычайный посланник его императорского величества Николай Петрович Резанов.
Ласково пощурившись на солнце, Резанов подошел к другой группе, составляли которую люди его свиты: майор Фридериций, надворный советник Фосс, доктор Бринкин, живописец из Академии художеств Курляндцев и главный приказчик Шемелин, который, впрочем, держался в стороне. Здесь же был и гвардейский подпоручик Федор Толстой. Он до недавнего времени больше льнул к дружной компании морских офицеров, но после шумной ссоры с лейтенантом Левенштерном, за которого вступились и другие, вот уже несколько дней не подходил к ним.
По дороге Резанов учтиво кивнул офицерам, которые, щелкнув каблуками, наклонили головы. Когда же отошел он, Ратманов сказал с досадливым зевком:
– Шелковая кукла.
Было в Резанове, невысоком и щуплом, что-то от кавалера екатерининских времен – недавних, но уже отошедших в прошлое. Паричок с буклями над ушами, камергерский мундир, похожий на камзол, шелковые чулки, маленькая придворная шпага со старинной, в хитрых завитках рукоятью. И некоторая плавность и приторность в разговорах, раздражавшая флотских офицеров, воспитанных в суровых правилах Морского корпуса. Салонная манера эта не оставляла Николая Петровича даже во время споров.
Впрочем, споры пока не выходили за рамки светских приличий, хотя начались они давно, еще в Кронштадте. Тогда Крузенштерн взялся за голову, узнав, сколько помещений требуется свите посланника и сколько посольского и компанейского груза сверх расчета надобно уместить в трюмах. О чем думали раньше в дирекции компании, в министерстве и при дворе?
Краткая суть споров: Крузенштерн, как нам уже известно из пролога, считает главной задачей сохранение жизни матросов, потому что у него перед ними ответственность, для Резанова же главное — исполнять императорскую волю. В принципе, Резанова на корабле не очень-то любили, если не считать его свиты.
Первый лейтенант “Надежды”, испытанный моряк и кавалер боевого ордена Ратманов, поддерживал капитана во всех спорах. Он бывал даже круче Крузенштерна, таков уж характер Макара Ивановича. И от других офицеров Ратманов суждений своих не скрывал. Вот и сейчас, на шканцах, продолжил он разговор:
– Да и не в том беда, что кукла он, а в том, что при пудреных своих мозгах лезет в морские дела. Здесь не императорский двор и не компанейские торга…
И тут внезапно за Резанова заступается такой положительный и смелый Головачёв.
Лейтенант Головачев до того времени в разговоре не участвовал. Стоя у планшира, смотрел, как серебристыми веретенцами прокалывают воздух летучие рыбы. Сейчас он обернулся:
– Право же, Макар Иванович, непонятно, отчего вы так невзлюбили Николая Петровича. Мысли его не всегда совпадают с нашими, да не значит же это, что он дурной человек.
– Для своих друзей придворных, может, он и хорош.
– Да не столь уж он и придворный, и звание камергерское получил недавно. Николай Петрович просвещенный человек, недаром же служил в секретарях у знаменитого нашего стихотворца Державина. Говорят, что был знаком и с Радищевым, который чуть не лишился головы за свою книгу о непосильном рабстве крестьян…
– Знаком-то знаком, да только где сейчас Радищев, а где Резанов. Радищева камергером не жаловали…
– Ну и Николай Петрович камергерство свое не в петербургских палатах проживает, – слегка раскрасневшись, возразил Головачев. – С нами идет вокруг света. А каково ему? Жену похоронил недавно, тоскует. И о детях оставленных тревожится.
Ратманов, однако, не сдался:
– О жене, коли ее нет уже, не все ли равно где тосковать? – грубовато усмехнулся он. – Что на берегу, что в океане… А о детях обещана ему государем великая забота…
Далее разговор героев переходит на ожидание экватора — а это вам не баран чихнул, как-никак, впервые российские корабли входят в другое полушарие!
И для контраста — как это воспринимает Резанов и компания.
В то же время шла беседа и в группе, где стоял Резанов. Глядя на матросов, что возились с парусиновым бассейном, майор Фридериций сказал, пряча под шуткой опасение:
– Как бы капитан наш не распорядился учинить Нептуново крещение всем без различия званий. Право, господа, экватор – великое достижение, но стоит ли он насморка?
– Полагаю, господин Крузенштерн пощадит нас, – в тон майору ответил Николай Петрович, – и ограничится лишь малой церемонией. Но совсем противиться обычаю нам сегодня не пристало… По правде же говоря, обычай сей мне кажется ненужным. Подобные игрища устраиваются обычно на кораблях иных наций. Надобно ли россиянам перенимать то, что чуждо русской вере и духу? Господин же Крузенштерн столь долго служил в английском флоте, что готов и у нас завести иноземные порядки.
Хм, интересно, как подобные «игрища» в принципе могли проводиться на наших кораблях, если до этого ни один из них не пересекал экватор, ну да ладно.
И вот наконец свершилось!
Через минуту “Нева” сделала поворот и пошла в кильватер за “Надеждой”. Матросы быстро опускались с мачт и выстраивались вдоль бортов, впереди орудийных станков. Крузенштерну и Резанову на ют принесли кресла. Посланник сел, а капитан с полушутливой важностью объявил:
– Господа! Из всех нас мне одному пришлось в свое время перейти экватор, было это в дни моей службы у англичан. Я не к тому говорю, чтобы похвастаться преимуществом, а к тому лишь, чтобы объяснить: некому, кроме меня, подвергнуть господ офицеров, ученых и служащих Компании обряду морского крещения согласно древнему обычаю мореходцев всех наций…
Плотницкий десятник Тарас Гледианов поднес капитану медный тазик с морской водой. Крузенштерн продолжал:
– Я надеюсь, что в этот радостный день его превосходительство Николай Петрович первый окажет капитану честь, подошедши под церемонию…
Принужденно улыбаясь, Резанов поднялся и наклонил голову. Крузенштерн опустил в тазик руку и с пальца уронил на паричок Резанова сверкнувшую каплю.
– Поздравляю вас, ваше превосходительство, со вступлением в южное полушарие. Дело сие для россиян воистину славное.
– В этом заслуга нашего обожаемого монарха. Виват Александр! – громко сказал Резанов.
– Виват! – подхватили офицеры.
Далее начинается обливание по полной программе. Появляется Нептун (переодетый предок Курганова) и благословляет российский флот не без подтекста.
– Покорнейше благ… кхм… От нашего подводного величества вашему высокоблагородию наше царское спасибо, – возвестил Нептун. – Плывите в Южное море беспрепятственно. Мы же в благодарность за уважение ваше стараться будем, чтобы ветров супротивных, бурь и шквалов на вашем пути не было… Ну, а ежели где и случится погода неблагоприятная, не обессудьте. Держава моя агромадная, а в большом государстве, сами знаете, за всем не усмотришь. В одном конце только наведешь порядок, а в другом, глядишь, эти черти опять хвостами воду баламутят… – Нептун окинул свиту суровым взглядом и опять обратился к Крузенштерну: – А теперь, ваше благородие, дозвольте откланяться. Дела ждут державные. Счастливого пути.
Крузенштерн поднял пальцы к треуголке. Свита подхватила Нептуна вместе с бочкой-троном…
Когда шли в кают-компанию, майор Фридериций с усмешкой заметил:
– Однако, господа, какой лицедей этот Курганов, а? С такими талантами хоть на столичную сцену.
– Дар импровизации и живость языка отменные, – серьезно отозвался живописец Курляндцев.
– Живость языка эта, – мягко вошел в беседу Резанов, – порождает сомнение: по причине ли простодушия высказался сей матрос о непорядках в великой державе? И что значат слова его о придворных бездельниках…
– Умные люди замечали не единожды, – хладнокровно заговорил надворный советник Фосс, – что смелость языка возрастает по мере удаления от столицы. А тем паче от границ государства Российского…
Крузенштерн, шедший впереди, оглянулся.
– Да полно, господа, – добродушно сказал он. – Разумно ли искать в словах матроса намеки на державную политику?
Толик с Кургановым встретили Новый год и ещё какое-то время обсуждали прочитанное, в том числе и неприятности, преследовавшие экспедицию: во всём прежде всего виноваты люди.
– Про это пишут вообще неохотно. Особенно в детских книжках. Ссора Резанова с моряками не украсила экспедицию…
– Значит, во всем Резанов виноват, да?
– Ну, Толик… Дело это давнее, кто может сказать точно? Особенно вот так: “Во всем виноват”. Это все равно что приговор произнести…
– Но вы же пишете.
– Я потому и пишу целую повесть, что не могу сказать двумя словами, кто виноват. Да и в повести не могу. Книжка – это ведь не суд. Я пытаюсь представить, как это было… Как мне кажется… Другие писали по-иному. В конце прошлого века было много споров, кто прав: Крузенштерн или Резанов? Статьи печатались в журналах… Многие ученые были за Резанова…
– Но вы-то за Крузенштерна, правда?
Курганов улыбнулся:
– Вспоминаю себя в детстве. Тоже любил определенность: где враги, а где наши… Да, я считаю, что не надо было Резанову лезть в начальники экспедиции.
Ну да, по авторским интонациям это видно.
Курганов рассуждает о Резанове и прочих:
У Резанова был характер сложный, непостоянный. Часто он поддавался настроению. Мог из-за раздражения, из-за высокомерия и про выгоду забыть… Мог и вообразить себе бог знает что, и сам верил выдумкам. С одной стороны, вроде бы неглупый человек был и за дело болел. А с другой… В общем, я считаю, что капитан Головнин правильно писал о нем…
Маялся от безделья и граф Толстой. Был он приписан к свите посланника, но с его превосходительством скоро поссорился. Готов был поддержать всякий спор офицеров с Резановым. Однако моряки не любили посланника за его вельможные вмешательства в корабельную жизнь, а граф ссорился из-за вздорности натуры…
Я к тому про графа вспомнил, что не обошлась без него и ссора, когда стояли у острова Нукагивы. В Тихом океане…
И тут Курганов пересказывает Толику ещё не написанный фрагмент повести про спор Резанова с Крузенштерном.
Суть конфликта такова: экспедиция прибыла на остров, Крузенштерн ограничивает торговлю с аборигенами, чтобы они не взвинтили цены на самое необходимое (продовольствие), Резанов недоволен, потому что он собирает редкости для императорской кунсткамеры, а его приказчику чинят препятствия в обмене. В общем, всё как всегда: для Резанова главное — воля императора и тщеславие, для Крузенштерна — жизни подчинённых.
– Забота о товарах лежит не на вас, а на служащих Компании и на мне как начальнике экспедиции.
– На моих плечах лежит попечение о людях… ваше превосходительство. Что же касаемо вашей должности, то еще в Бразилии получили вы мое письменное уведомление, что считать вас своим начальником я не могу…
Резанов не вспылил, хотя этого можно было ожидать. Он сказал с ноткой ленивого превосходства:
– Что касается собственно меня, то я ставлю себя выше всех огорчений, которыми осыпают меня ежедневно. Ваши слова и поступки я почитаю не иначе как за мелочи, недостойные моего внимания. Ранее полагал я, что имею дело с воспитанным человеком и разумным офицером, вам же угодно ребячиться.
На шканцах наступила тишина.
Ни тогда, ни потом Резанов так и не понял до конца, что же произошло. Сила морских уставов и обычаев была ему неведома.
– Я не ослышался? – тихо переспросил Крузенштерн. – Что вы сказали?
– Я сказал: полно ребячиться.
Негромко, но наливаясь гневом, Крузенштерн произнес:
– Господин чрезвычайный посланник. Вы находитесь на шканцах военного корабля, место сие почитается священным. Любое оскорбление, нанесенное капитану на корабле, вообще есть тяжкое преступление. Если же начальник оскорблен на шканцах, это карается втрое…
– Но вы забываете, что начальник здесь – я, господин капитан-лейтенант.
– Черт знает что! Это нестерпимо! – не сдержался Крузенштерн. – Кончится тем, что я засажу вас под арест, как неких лиц из вашей свиты за чинимые ими беспорядки и пьянство!
– Вы ответите перед государем императором!
– Посмотрим, кто ответит! – Крузенштерн резко обернулся: – Спустить шлюпку, я еду на “Неву”!
Конфликт становится известен общественности, которая требует от Резанова доказать документально, что он начальник экспедиции.
Решено было пригласить Резанова из каюты: пусть предъявит документ. Ходили за ним трижды. Даже Толстой ходил. Шемелин потом записал в “Журнале”:
“Когда ни с чем вернулся граф, послан был лейтенант Ромберг, но Начальник не хотел предстать на совет нечестивых и подвергнуть себя суду их, а паче не дать в поругание и обнаружить высочайших повелений, в которых многие есть секретные пункты…”
– Самозванец! – крикнул на весь корабль Ратманов.
В конце концов Резанов был вынужден выйти. Он появился на шканцах с бумагами в руке. Был бледен, но вид имел гордый.
– Вам, господа, надлежало бы снять шляпы из уважения к документу, пункты из которого я оглашу.
– Снимите шляпы, господа офицеры, – сказал Крузенштерн, – и оставим без внимания то, что господину посланнику, если речь идет об уважении, тоже следовало бы иметь приличный вид.
Резанов стоял перед моряками в домашней фуфайке, в мятых панталонах, без чулок, в туфлях на босу ногу. На замечание капитана он не ответил. Поднял к глазам листы.
– Поддаваясь непомерным требованиям вашим, я прочту некоторые параграфы. Те, что имеют касательство к начальствованию, – глухо проговорил он.
И зачитал строки, из которых следовало, что начальник над всей экспедицией действительно он, Резанов.
Команда офигевает и чуть ли не бунтует, высказывая предположения, что Резанов сам сочинил документ, что он обманул императора и тот сам не понял, что подписывает, что они никогда бы не отправились в плавание под началом Резанова и вообще, что за фигня происходит!
Сгоряча офицерами решено было, что, прибывши в Камчатку, станут требовать у государя одной милости: чтобы он приказал возвратить их в Петербург берегом. Ни капитан, ни его офицеры служить под начальством господина Резанова не могут, потому что характер его им теперь известен, да и оскорбление, нанесенное капитану, прощено быть не может…
– Пролез в начальники лисою! – негодовал Ратманов. – Заколотить его в каюту и никуда не выпускать до Камчатки!
Лишь лейтенант Головачев не разделял общего возмущения.
– Николая Петровича тоже можно понять, господа. Каково теперь его положение?
– Я не понимаю вас, господин Головачев, – с досадой отозвался Крузенштерн. – Вчера вы возмущались, что помощник Резанова, купец Шемелин, легкомысленно пускает в обмен топоры. Сами донесли мне о том, будучи на вахте. Из-за того и спор сегодняшний начат. А сейчас защищаете господина посланника…
– Я не о топорах, а о человеке, – тихо возразил Головачев. – Я защищаю Николая Петровича, потому что каждому из нас христианский долг велит быть терпимыми к ближнему…
– Ну вот, уже проповеди! – хохотнул Ратманов. – А мы-то радовались, что на корабле нет попа…
– Это не проповедь, Макар Иванович. Просто мне жаль господина Резанова. Даже посольские кавалеры его избегают…
– Видят, что виноват, – огрызнулся Толстой.
– Кто виноват, судить будут после…
Толик интересуется, что же было с Резановым дальше.
– Резанов с той поры заперся в каюте… Давай-ка я тебе лучше прочитаю, что об этом пишет Шемелин. Он про состояние Резанова очень выразительно рассказывает…
Арсений Викторович поднялся, взял со стеллажа папку, поднес к догорающим свечкам, безошибочно отыскал нужный лист. Стал читать, согнувшись над столом:
– “Обстоятельства, случившиеся в заливе Татио-Гое (о которых да позволено будет мне умолчать) к тому жаркий климат и грубая пища довели его до того, что дух его лишился всей бодрости, после того воображались ему одни только ужасы смерти и ежеминутные о том опасения (хотя не было к тому никаких причин). Он при малейшем шуме, стуке, на шканцах или в капитанской каюте происшедших, изменялся в лице, трепетал и трясся; биение сердца было беспрерывное. Он долгое время не мог приняться за перо и трясущимися руками что-либо изображать на бумаге; здоровье его в продолжение пути до Сандвичевых островов сколько за неимением свежей пищи, а больше от возмущения душевного и беспокойств разного рода, так изнурилось и изнемгло, что мы опасались лишиться его навеки”.
Курганов захлопнул папку (отчего огоньки свеч заметались и едва не погасли).
– Вот так и плыл Резанов и до Сандвичевых островов, и дальше, до самой Камчатки…
Как только корабли прибыли в Камчатку, Резанов отправил сообщение императору о бунте.
Прибыл генерал-майор, чтобы рассудить их. Ситуация оказалась патовой: формально во всём прав Резанов, но если отстранить и арестовать Крузенштерна, экспедиция не будет закончена, а это катастрофа.
Положение у губернатора оказалось трудное. Как представитель власти, он обязан был поддерживать посланника, царского вельможу с полномочиями. А по-человечески он сочувствовал Крузенштерну. Целых семь дней он с утра до вечера вел разговоры, стараясь помирить Резанова и офицеров “Надежды”. Наконец примирение состоялось.
Резанову дали несколько солдат для личной охраны и большего почета. Кавалерами посольства были зачислены капитан местного гарнизона Федоров и брат губернатора поручик Кошелев. Живописец Курляндцев и доктор Бринкин, утомленные плаванием, отправились через Сибирь домой. Отбыл в Петербург и Федор Толстой. И Крузенштерн, и Резанов одинаково рады были избавиться от скандального графа.
Окончание тяжких споров отпраздновали обедом на борту “Надежды” и салютом из пушек.
Толик спрашивает:
– А с лейтенантом Головачевым-то что было. Почему он застрелился?
– Это еще долгий разговор… Тут опять многое связано с Резановым. Ты ведь читал у Нозикова о посольстве в Японию? Успеха там Резанов никакого не добился. Японцы жили замкнуто, вели торговлю только с голландцами и корабли других наций видеть у себя не хотели. Тогда Резанов… Э, да ты, кажется, спишь?
И вот из-за не вовремя заснувшего Толика мы ещё долго не узнаем, что произошло с Головачёвым, потому что потом в чтениях наступит вынужденный перерыв.
Звери вы, аноны. У меня перевод стоит, даже половины нормы не сделано. Чтения будут сегодня или нет? Плиииз.
Но до пляшущего тут ясноглазика все равно не дойдет, им хоть кол на голове теши 
Труды Макаренко так вообще сразу издают на туалетной бумаге, чтоб читатель не раздумывал, где им самое место.