В Сент-Луисе поезд встал, и Эрик не стал дожидаться, когда тот двинется снова. Он был в пути уже восемь дней. Ему смертельно хотелось остановиться, и только мысли о том, что конец пути уже близок, заставляли держаться. Нужно было собрать последние силы, сжать зубы, преодолеть оставшуюся тысячу миль и войти в ворота школы Чарльза. Чего бы это ни стоило.
Ни хуя себе перетрудилась няша.
Серьезно, чувак несется на встречу любимой тян. Ему не приходится на с мачете на перевес по джунглям ебашить, ни от врагов отбиваться, ни крепости брать, он просто едет через цивилизованную няшную уютную Америку, И ТО ему, в принципе, настолько мало уперся Чарльз, что УЖЕ хочется остановиться, УЖЕ это ниебаца превозмогание. Ебаный в рот, а. И это описывается ситуация, где он всю ночь тупо спал (почему-то - на крыше товарного поезда, а не в вагоне).
И о деньгах тут речь не шла, потому что у Эрика оставалось одиннадцать долларов, включая всю мелочь из карманов.
Сидя на скамейке в парке, он жевал холодные сосиски прямо из упаковки. Полтора доллара за дюжину, - это терпимо, тем более что еще ему достались две банки кукурузы, которые шли со скидкой в довесок к сосискам. Боже, которого больше нет, благослови людей, придумавших скидки. И купоны.
- Если он обращается к Апокалипсису, то это поразительно не смешно, ибо тогда:
А. Он действительно должен верить, что убил бога. А это не смехуечки вам, это серьезная внутренняя проблема. До хуя серьезная. Серьезнее, чем остальные ваши пиздострадания.
Б. Апокалипсис как бы хотел разрушить мир и инвэйднуть Чарльза, и он не похож на дружелюбную хуйню, которую забавно поминать при случае.
- Если он не об Апоке, то не понятно, что за дичь он порет.
И откуда у него купоны.
Кукурузу он припрятал в рюкзак на обед и ужин. Разорился на еще один стаканчик кофе, чтобы запить картонный вкус сосисок.
Что мешает тебе, раз ты нищебродишь, купить воду? И, желательно, не выкидывать бутылку, а при случае наполнять в кулерах и фонтанчиках, где она халявная?
Заметил вдалеке темную форму полицейского, направляющегося к его скамейке, и убрался из парка, стараясь не делать резких движений. Заросший, мятый, с пыльным рюкзаком и практически без денег, он слишком сильно рисковал оказаться арестованным за бродяжничество. Меньше всего ему это было нужно на пороге школы Ксавье.
В каждый из этих моментов - в каждый - ты просто мог бы позвонить Чарльзу, чтобы он тебя забрал. И он бы забрал, в течение пары часов. Но это как-то не по-бетански, да, НК? Примерно, как признаться Машке, что работы больше нет, и ты фактически воруешь у нее деньги?
К вечеру оставалось признать, что ему не повезло. Он миновал Индианаполис и Питтсбург, меняя попутные поезда. К счастью, в этой части страны движение было оживленным, и ему удачно попадались поезда в нужном направлении,
Ты просто мог бы взять расписание. Еще пиздато было бы, если бы ты озаботился им заранее.
но когда спустилась темнота, он еще даже не пересек границу штата Нью-Йорк. Пожалуй, умнее было бы найти себе место для ночлега и продолжить путь на следующий день, но Эрик решил не терять времени на сон. Он был так близко, кто каждая миля, которая отделяла его от Чарльза, ощущалась физическим мучением.
- Не пизди, абзац назад ты мне рассказывал, как круто было бы остановиться.
- Я ничего между этими двумя фрагментами не вырезала. В чем ему не повезло? Почему нужно было дождаться утра, когда товарняки - и не только товарняки - прекрасно ходят ночью? Почему ты просто не сел на самолет или на поезд, если ты и так постоянно на глазах у людей, пиздишь с ментами, шляешься среди бела дня и привлекаешь к себе внимание? Почему ты, в конце концов, просто не занял бабла у Бугогаса - со словами "мужик, через двое суток верну"? Он же такой охуительный твой фанат?
Часть пути он проделал, растянувшись на крыше грузовика. В три часа утра пересек Гудзон в районе форта Монтгомери. До дома оставалось чуть больше двадцати миль.
Почему он все время на крышах, а не в кузовах? Снимаю свой аргумент про машину, которую палевно тащить силой мысли над землей: у этого человека отсутствует понимание слова "палевно".
Зашел в магазин у заправки. Седой крепыш за кассой, заметив его, заметно напрягся. От запястий к локтям у него змеились татуировки, исчезали под закатанными рукавами рубахи. Он выдвинул ящик под кассой, опустил туда руку. Эрик почувствовал характерный металл кольта.
- Не дергайся, я просто хочу купить воды, - сказал он.
- Тащи подальше отсюда свою задницу, пока я не достал пушку, - пригрозил седой.
Охуительный чувак. Заходит к тебе на заправку такой мужик, с рюкзаком и помятый. А ты такой: ЩАС Я БЛЯДЬ В ТЕБЯ ВЫСТРЕЛЮ. И нет, это не то же самое, что угрожать оружием, например, пиздюку, который зашел на твою ферму/частную территорию. Разница как бы принципиальна.
- Сейчас утащу, - примирительно ответил Эрик. - Только воду возьму. Окей? Мне не нужны неприятности.
- Без резких движений.
- Я сюда не танцевать пришел.
Вот это пытается звучать круто, но и в танце совсем не обязательно есть резкие движения. До хуя плавных танцев. Есть даже оборот "плавно, как в танце". Собственно, танец меньше всего ассоциируется с резкими движениями.
- Стянешь хотя бы Чупа-Чупс - прострелю башку нахрен.
Потом сяду за убийство.
Эрик отвернулся, лопатками чувствуя нацеленное в спину дуло. Взял бутылку воды, прошелся между стеллажами, глядя на ценники. Выбрал пакетик изюма побольше. Повертел в руках запечатанный гамбургер и положил на место: либо вода, либо еда. Вода важнее. Вернулся к кассе, ощущая теперь щекочущий холодок прямо в центре груди. Положил на прилавок воду и изюм. Добавил к ним упаковку мятных конфет со стойки. Высыпал на блюдце горсть мелочи, сверху положил мятый доллар.
Итого: набрал левого сладкого говна, не взял еды. Красава.
Тот помедлил, одной рукой высыпал мелочь на прилавок и принялся пересчитывать, все еще держа Эрика на прицеле. Это было глупо. Он стоял слишком близко, Эрик мог бы перехватить кольт, даже не используя свою силу. Ударить по руке, шаг в сторону с поворотом, уклоняясь от линии огня, дернуть запястье на себя, выломать пистолет из пальцев. Две секунды, не больше.
- Не хватает десяти центов.
Эрик провел рукой по карманам джинсов, но там, к сожалению, было пусто.
- Тогда только вода и изюм.
Седой наконец выбил чек. Эрик скрутил крышку у пластиковой бутылки, сделал несколько жадных глотков. Спрятал изюм в карман, повернулся, чтобы выйти.
- Ну-ка стой.
Внимательно прочтите этот фрагмент. Потому что дальше - ВНЕЗАПНА - будет это:
Мужик задвинул кольт в ящик, нагнулся, чем-то пошуршал под прилавком. Выпрямился, держа в руках пластиковую упаковку ветчины, нарезанной полупрозрачными ломтиками.
- Срок годности вышел вчера, все равно выбрасывать. Будешь?
- Буду.
Седой бросил ему ветчину прямо в руки.
- И леденцы свои забери.
- У меня нет десяти центов.
- Хватай и вали, пока я не передумал.
Эрик вернулся, забрал мятные конфеты.
- Почему ты решил мне помочь?
- Потому что ты не под кайфом, а просто с катушек съехал. Насмотрелся я на вас после Вьетнама. На одного такого психа в Мэдисоне целую охоту устроили из-за вшивого гамбургера. Он полгорода разнес, пока его не взяли.
Эрик кивнул.
- Спасибо.
- Подотрись своим спасибо. У меня тут семья, мне нахрен не сдались отморозки вроде тебя. Вали, говорю.
У меня тут семья, мне на хрен не сдались отморозки вроде тебя, поэтому я начинаю хуесосить тебя с момента захода в магазин, потом угрожаю тебе пистолетом, потом обещаю пристрелить тебе башку, потом не даю купить тебе леденцы - потому что десяти центов не хватает, потом вдруг решают их отдать, хотя ты уже уходишь, НЕ причинив мне проблем, потом я снова тебя хуесошу, на случай, если ты все-таки до того стал относиться ко мне лучше и решил мне проблем не создавать.
Потрясающе. А главное, не понятно, на хуй я на все это смотрю.
Тем не менее: приятно, что НК непочитала и все-таки приплела Вьетнам. Не приятно, что вот так через задницу.
После Линкольндейла Эрик начал считать шаги, чтобы не заснуть. Он начал с минус двадцати тысяч.
Как он может делать обратный отсчет, если он не знает, где по крайней мере на территории школы найдет Чарльза? Чтоб пафосней было?
Минус семнадцать тысяч - поворот с двухсот второго шоссе на Пердис Роуд. Минус пятнадцать тысяч - мост через Кросс. Минус семь тысяч вдоль очередного водохранилища. Обочина усеяна жухлыми листьями, ноги болезненно подворачиваются на кротовых ямах. Минус пять тысяч до поворота. Небо какое-то бледное, мятое, как влажная рубашка, измочаленная неисправной сушилкой. Низкие облака наползают друг на друга, маются на одном и том же месте часами. И рады бы разбежаться, но нет ни ветерка. Минус тысяча. Кованый забор с каменным основанием начинается задолго до того, как появляются въездные ворота. Минус триста.
Отсоси у тракториста. И так далее.
В итоге:
На берегу пруда кружком сидят дети, завороженно слушают человека с книгой на коленях. Эрик не слышит голоса, но он и так знает, как он звучит. Мягкий, негромкий, слегка шероховатый. Гипнотизирующий. Головы поднимаются одна за другой, смотрят, как он приближается. Лица удивленные. Минус сорок.
- Пожалуйста, не отвлекайтесь, - Чарльз наконец тоже поднимает голову и замолкает.
Внимание, вопрос: как он понял, что они отвлеклись (куда-то смотрят), если сам он смотрел в книгу? Потому что если он мысленно их концентрацию проверяет, то он мысленно уже услышал БЛЯ! БОМЖЕВАТЫЙ МУЖИК! А КТО ЭТО? А ЭТО МАГНЕТО! ОН ХОЧЕТ ВСЕ РАЗЪБАТЬ? ОН ОПЯТЬ УКРАДЕТ ПРОФЕССОРА? ДАВАЙТЕ ЕМУ НАХУЯЧИМ! и так далее.
Эрик чувствует себя так, словно обогнул пешком весь земной шар. Мальчишка с серебристыми волосами получает тычок локтем от соседки, захлопывает рот.
Мальчишке-то поди хорошо за двадцать, хуле он сидит с детским классом?
- Вам не помешает еще один слушатель?
- Эрик.
Чарльз улыбается. Он плохо выглядит, под глазами круги, кожа бледная, будто он давно не был на солнце. Эрик бросает рюкзак, садится возле его кресла и засыпает мгновенно, уронив голову на обод колеса. Чарльз, пряча светящуюся улыбку, оглядывает лица студентов.
- Пожалуйста, не отвлекайтесь. Я продолжаю.
И они сидят весь урок с отрубившимся Эриком на колесе.
Канонный Чарльз Ксавье: веду урок - о, Алекс Саммерс пришел по делу, - ребят, расходитесь, пожалуйста, Алекс, я тебя слушаю.
Вожде-Чарльз Ксавье: Эрик отрубился у моих ног - не бугу отпускать класс - пусть все видят, что живой мужик у меня есть, есть у меня, у меня лапочки. Пусть час так и лежит на колесе, вообще насрать на него.
Студенты старательно пишут конспекты, стараясь не поднимать глаз от тетрадей. И хотя ничего особенного не происходит, всем вокруг становится так неловко, будто они посматривают за чем-то невыносимо интимным и абсолютно не предназначенным для чужих глаз.
И я их понимаю: даже мне неловко.
Студенты подхватывают свои вещи и расходятся тихо, будто дали обет молчания. Ни вопросов, ни шуток, ни громких голосов. Все стараются поскорее вернуться к обыденной жизни, но ни у кого это не получается. Они несут в памяти свидетельство чуда.
На самом деле, они несут в памяти свидетельство долбоебизма.
Серьезно, вот представьте себе эту ситуацию. Они Эрика знают в двух ситуациях: первая - он разъебал школу и спиздил профессора, вторая - он помог отстроить школу и съебал. Допустим, он не враг. По поведению судя, он не враг. Но он приходит: усталый, охуевший, пешком прошедший пол-ебаного штата, по словам НК, голодный, пыльный, падает и отрубается. Ни у кого - включая Чарльза - никаких вопросов типа: он там в порядке? Ему помощь не нужна? Может, мы его в дом перенесем, а потом продолжим? Почему профессор бросили его лежать, как лежит?
Дальнейшее видит только Питер, спрятавшись за огромным старым кленом. Чарльз наклоняется к Эрику, обхватывает его голову обеими руками, прижимается губами к волосам и сидит так до тех пор, пока Эрик не разлепляет глаза.
Мне прям интересно: это сколько?
- Они все равно придут, - пробормотал Эрик. Слова давались с трудом, он едва шевелил губами от усталости. - Все равно, где их ждать. Лучше рядом с тобой. Просто сидеть здесь и слушать твой голос. Я скажу, что заставил меня впустить... Взял заложников. Они не будут разбираться.
Поразительно, что эта идея не пришла тебе, когда Чарльз приезжал. Или до того, как ты уехал. Ведь вводные-то у вас не менялись вообще. Ибо за все эти сраные семь глав, что я читаю, не произошло ни одного события.
Он прижался лбом к руке Чарльза, закрыл глаза, проваливаясь в короткий обрывочный сон.
- Ты должен пойти со мной. У меня для тебя кое-что есть, - сказал Чарльз.
- Прямо сейчас? Это не может подождать до завтра?
Милый, а ты до завтра собрался спать на газоне?
Но не, Чарльз не зовет его в дом спать. Чарльз не спросит: родной, тебе чего нужно, пожрать, поспать, воду горячую, ты не ранен? Чарльз хочет дико хвастануть своим чудо-подвигом. Каким?
Чарльз объехал стол, отпер сейф и достал оранжевый чемоданчик.
- Узнаешь?
- Поверить не могу, что ты не сделал из него тренировочную мишень, - Эрик тяжело привалился к стене.
- Я хотел. Но не решился.
- Тренировочную мишень - ДЛЯ ЧЕГО? У Чарльза даже телекинез на этом моменте истории никак не развит.
- Чарльз Ксавье. ХОТЕЛ устроить мишень из вещей бывшей. Но НЕ РЕШИЛСЯ. То есть доброты там нет, но есть сыкливостьь.
- Чарльз упаковал добро в пиздатый чемоданчик из древних лет для особой эффектности. И собирался десять лет его там продержать, потому что сам он с Эриком не связывался, а о том, что Эрик к нему прется, ничего не знал.
- Откроешь? - у Чарльза странно блестели глаза, скорее всего, виноваты были блики от окон.
Это ваши дешевые выебоны, Чарльз во всех трех фильмах вполне открыто показывает слезы, у него с этим никаких проблем нет.
Что это, Чарльз?
- Твое досье.
- Ты украл его?
Чарльз подъехал вплотную.
- Это единственная копия.
Вот пиздеж. Во-первых, это невозможно проверить, во-вторых, я готова поспорить - у Уильяма Страйкера есть своя, в-третьих, "это единственная копия" - это не ответ на вопрос, крал ты или нет.
Прости, что не связывался с тобой после отъезда, друг мой. Я был занят тем, что уничтожал связи между твоим именем и твоим прошлым. Никто в мире, кроме нас, больше не сможет вспомнить, в чем тебя обвиняли. Никто за тобой не придет, Эрик. Ни сюда, ни куда-то еще. Прятаться не надо.
- Ты стер память половине мира?
- О, нет, - в улыбке промелькнула гордость. - Это было бы легко обнаружить. Я разрушил связь в воспоминаниях между твоим именем и преступлениями, в которых тебя обвиняли.
Все, проблема решена. Чарльз, оказывается, может единовременно промыть мозги шести миллиардам людей. Никаких проблем. Он не делает этого, чтобы умудить мир во всем мире, принятие мутантов, любовь и добро. Но тут чо-т хуйнул.
Спроси любого - тебе скажут, что Кеннеди, конечно, убил какой-то мутант, которого потом посадили в камеру... Но кто он, как его звали, куда он делся - этого больше никто не вспомнит.
Внимание, вопрос: а хули ты не подчистил, что это был мутант? Чисто чтобы вас продолжали за это винить и ненавидеть?
- Спасибо, Чарльз. Я плохо понял, что ты сейчас сказал, но спасибо. Я пойду в душ.
Вот и всех делов.
И да: чета явно тоже плохо поняла, что сказала.
А досье Чарльз сохранил, видимо, чтобы можно было любимку шантажровать или виноватить на досуге. Других причин не вижу.
Оставив Чарльза в комнате, ушел в душ. Начисто сбрил щетину, трижды оттер себя мочалкой, пока кожа не начала скрипеть. В голове слегка прояснилось, хотя Эрик все еще чувствовал себя, как в тумане. Переодевшись в чистое, он вернулся в комнату.
Взгляд упал на досье, оставленное на покрывале.
Эрик взял его в руки, сел на край кровати. Он листал протоколы и фотокопии, роняя листки к своим ногам.
Правильно, пусть Чарльз подберет. Ему в кресле сподручнее.
Перебирал хронологию своей жизни, стенографии допросов, показаний, осколки прошлого, сшитые толстой нитью по живому мясу, проколотые степлером, зажатые между скрепками. Он не помнил в своей жизни ничего, кроме этого списка: подозревался, обвинялся, разыскивался, виновен, виновен, виновен.
Херня-пораша, он в основном как раз помнил не это, он в основном у нас чужие грехи запоминает, а не свои.
А что теперь? Можно жить без страха? Не ждать полицейской сирены в ночи? Не вздрагивать, принимая лунный свет за прожектор?
А -
В смысле -
Ну типа -
Да ну на хуй.
Нет, стойте-ка.
НИЧЕГО, ЧТО ОН УЗНИК АУШВИЦА? И его страх того, что за ним придут, вообще не связан с тем, разыскивало его американское правительство за конкретные преступления, или нет? Он, собственно. свои преступления по этому поводу совершил, а не наоборот. Гитлеру не нужно было персональное досье и реальные преступления, чтобы выдать желтые звезды и отправить в печь. Мать Эрика ничего не сделала. чтобы быть убитой. Дочь Эрика ничего не сделала. чтобы быть убитой. Он не боится. что за ним придут, потому что он убил Кеннеди. Он боялся, что за ними всеми придут, задолго до того, как попал в тюрьму. И то это был совершенно другой страх. Не "я просыпаюсь от каждого шороха и ссусь в штаны", а "я беру оружие, чтобы защищать своих: потому, что для вас мы чужие и вы рано или поздно причините нам вред".
Досье веером разлетелось по полу, сорвавшись с колен. Эрик закрыл лицо руками, не ощущая ничего, кроме пустоты и усталости. Должен был бы чувствовать что-то еще - благодарность хотя бы - но чувствовал только собственное мокрое лицо под пальцами и локти, вонзившиеся в колени. И еще ладонь Чарльза, дотянувшегося из коляски, - на предплечье, на плече, на затылке, прохладная, ласковая, спокойная.
Я вот чувствую, что НК совсем не запаривается вычиткой. Еще я не понимаю, почему для мудоЭрика вот это - такое колоссальное событие, а то, что он чуть не разрушил мир и не убил Чарльза, поддавшись манипуляции, - это вроде как и норм. У этого героя вообще нет внутренних реальных, а не поигруличных переживаний. Нет реального чувства вины. Все проблемы - внешние, причем как раз довольно решаемые, но возведенные в ранг непреодолимого пиздеца, хотя как раз с внешними проблемами Эрик всю жизнь совсем неплохо справлялся. Просто для сравнения: когда Чарльз дал ему уйти от властей в ДМБ, Эрик сказал: "пасиба" и улетел, на этом великий момент был исчерпан.
- Почему ты это сделал? - Эрик убрал руки от лица.
Потому что мы неделю протрахались, и всю неделю я тебе рассказывал, как хочу быть с тобой и как нам надо что-то придумать?
- Ты делал ужасные вещи - этого не отнять. Но ты пережил столько, что нельзя придумать наказание страшнее, чем твое прошлое. Остается только убить тебя, а этого я не допущу. Я хочу показать тебе, на самом деле показать, не только на словах, что мир - это не только боль и ярость. Что есть милосердие, в котором ты нуждаешься сильнее, чем кто-либо еще. Я хочу дать тебе место в мире, который ты помог спасти. Ты, которому никто никогда не давал второго шанса, даже я сам - ты дал шанс этому миру. Я хочу разделить его с тобой. Я хочу, чтобы ты не был один.
Болдом для вашего удобства выделены моменты особенно яростного ООСного пиздежа внутри вроде как канонных соображений Чарльза.
- Ты как-то сказал мне, что мне следовало сражаться за то, что мне дорого. Это так. Мне следовало сражаться не с тобой, не с памятью о тебе, не с болью от твоего ухода. Я должен был драться за тебя. Я отступился слишком быстро, как только стало по-настоящему трудно. Доля моей вины есть в каждом твоем шаге, совершенном из отчаянья, продиктованном верой, что ты один. Я хочу встать на твою сторону, как мне следовало много лет назад. Не потому, что я одобряю убийство Шоу. А потому, что это было по-настоящему важно для тебя
Я это уже говорила, но буду повторять это каждый блядский раз, раз уж чете не надоедает:
- Неразрешимый конфликт произошел не из-за убийство Шоу, а из-за желания Эрика разбомбить силы Советов и США.
- Эрик решил сделать это, когда вполне себе был "не один". Собственно, и Рейвен он пытался застрелить, вполне будучи рядом с Чарльзом, после того, как Чарльз вытащил его из тюрьмы.
- Это Эрик бросил Чарльза на пляже с простреленной спиной и ушел.
- Это Эрик стрелял в Рейвен и смылся.
- Это Эрик уебал в Польшу после ДМБ и ушел после Апокалипсиса.
Чарльз перевел дух, улыбнулся горько и беззащитно. Эрик смотрел на него одними зрачками, серой радужки было даже не видно.
Ох уж этот злоебучий штамп.
- Я совершил преступление, чтобы защитить тебя. Но я так часто пользовался моими способностями, чтобы добиться своего чужими руками, что не мне изображать тут святую невинность.
Ну-ка блядь по-пробднее, где это Чарльз "столько раз добивался своего чужими руками"? И что это за блядская копипаста из постов Вождя?
Знаете, это как взять человека за ебло, подвигать ему губы и сделать вид, что это он говорит слова, которые на самом деле произносишь ты.
Эрик молчал. Чарльз заставил себя посмотреть ему в лицо.
- Нет, это все не то. Не то. Я сделал это, чтобы ты был рядом со мной.
- Зачем я нужен тебе? - шепотом спросил Эрик.
- Ты мой противовес. Я отказывался принимать твой опыт, твой взгляд на мир, потому что он страшен. Но мир и таков тоже. Правда в нас обоих. Мне нужно, чтобы ты спорил со мной, показывал то, чего я не увижу. Ты вторая сторона монеты, Эрик. Без тебя я вижу только одну половину правды.
Так ровно так оно и было двадцать лет назад, в этом озарения никакого нет, не Чарльз его выгнал - Эрик ушел.
И это все равно идиотский вопрос и идиотский ответ, и для героев, которые еблись и друг другу в любви признавались, и для канонных героев, которые не еблись, но ни раз и ни два там Чарльз приходил ему на помощь, в том числе в обход закона.
- Я не хочу, чтобы ты менялся. Я хочу, чтобы ты сам узнал, кто ты. Каким ты можешь быть, если в твоей жизни есть что-то еще, кроме боли.
У него десять лет были жена и дочка. Не будьте таким самонадеянными.
- А если ты ошибаешься? - чужим голосом спросил Эрик. - Если я в самом деле, - он кивнул на бумаги, - такой?
- Тогда я сам встану между тобой и миром, но не позволю миру встать между нами, - твердо ответил Чарльз.
Не будьте такими самонадеянными-2, Эрик за их совместную жизнь наворотил столько ебалы, которую Чарльз не смог остановить, хотя пытался, что должен быть уже научен горьким опытом.
Ну и вот тут Эрик выкинул его из кресла.
