Пишет Janosh Falk:
Ну типа, вот...давно не брал я в руки...шахмат.
Розя написала такой фик с мысленными разговорами Эрика с Чарльзом, что я не мог не ответить тем же.
Спасибо, дорогая за вдохновение и поддержку в процессе.
Спасибо Максу за бетинг и брейнсторминг и за то, что он это он.
Спасибо Николя за помпоны в скайпе.
6276 слов внутреннего монолога Чарльза Ксавье. События после Кубы и вплоть до окончания ДМБ.
Орицание
Я больше не чувствую... я больше не чувствую тебя, Эрик!
С этой мыслью я просыпаюсь каждое утро, стоит солнечному свету просочиться сквозь ресницы и туман от успокоительных, без которых я не могу заснуть. Эта мысль возвращает меня в реальность, дробя в моем сердце остатки надежды на то, что я проснусь и все, что случилось на Кубе, окажется страшным сном. Она заставляет меня вскинуться на кровати, хватая ртом воздух, потому что я задыхаюсь от боли. Мне хочется вскочить, выбежать в коридор и увидеть тебя в гостиной с книгой и чашкой кофе, черного, без сахара, как ты любишь. А если тебя там нет, то наверняка ты пошел пробежаться рано с утра, пока все спят, потому что компании людей ты предпочитаешь холодный воздух и стук собственного сердца.
И лишь мгновение спустя я вспоминаю, что не чувствую ног так же, как и вчера, как неделю назад, и как не буду чувствовать завтра, потому что врачи с прискорбием заявляют, что поделать с этим ничего нельзя. Как и с тем, что ты бросил меня. Бросил меня одного.
Бросил меня лицом к лицу с бездной, из которой не выбраться. Одним движением руки ты не просто раздробил мне позвоночник. Ты раздробил мою веру в то, что все как-нибудь наладится.
Мойра постоянно повторяет это. Постоянно. Что все обязательно наладится. Как-нибудь. Что Хэнк найдет лекарство. Он начал работать над ним сразу же, как стало понятно, что со мной. А пока я могу привыкать к коляске и учиться передвигаться снова.
Она держала меня за руку, когда я впервые сел в нее. Точнее, меня туда усадил Хэнк. Бережно. Так бережно. Будто больного ребенка, стараясь не смотреть мне в глаза и пряча неловкость за робкой улыбкой. То ли щадил мое самолюбие, то ли не хотел видеть мое отчаянье. А с Мойрой все иначе. Она смотрит на меня с такой печалью и плохо скрываемым чувством вины, что от ее нежности мне еще больнее, но я сжимаю сердце в кулак и улыбаюсь ей. Надеюсь, что получается ободряюще. Я делаю вид, что верю в ее слова, потому что знаю - ей эта вера куда нужнее, чем мне.
Мы не говорим о том, что случилось. Ни слова. Не говорим о том, что было на Кубе. О том, что было до Кубы - тоже не говорим. Мне кажется, я держусь только ради нее. Я не хочу сломать еще и ее. В конце концов, она не виновата, что оказалась между нами. Между людьми и мутантами, между мной и тобой.
Я не смог удержать тебя, не смог уберечь Рейвен... от тебя... хотя бы Мойре я могу помочь тем, что позволяю ей помогать мне. Я знаю, что если горе от того, что ты сделал со мной, убьет меня, если я сожгу себя изнутри яростью на тебя за то, что ты забрал еще и мою сестру, если отчаянье от того, что ты захлопнул передо мной свое сердце и оставил после себя пустоту, в которой я тону, захватит меня целиком... она себе этого не простит. Она будет винить в этом себя, пусть она тут совершенно ни при чем. Она даже не представляет, насколько она ни при чем. Но даже если я скажу ей об этом, это не избавит ее от мучений. Мне не нужно читать ее мысли, чтобы понять, что она не справится с этой болью. Значит, справиться должен я. И я держусь, Эрик.
Пока она рядом, я держусь. Послушно кручу колеса кресла, стараюсь научиться не задевать дверные косяки, тренирую руки, чтобы проще было самому пересаживаться в кресло и обратно. Я изо всех сил учусь жить без возможности ходить. И без тебя. А потом, потом она уходит и остаюсь только я, этот огромный пустой дом и фантомная боль.
Я не знаю, что больше болит — место, куда врезалась пуля или мое сердце от того, что я больше не чувствую тебя рядом. Эта боль настолько невыносима, что мне остается лишь ждать, что однажды до моего мозга дойдет, что все, что произошло - реальность, и вместо агонии останется пустота, которую я наконец-то смогу принять как благословение.
* * *
Иногда я лежу ночью без сна, и мысли, как заезженная пластинка, крутятся только вокруг одного вопроса — почему? Почему ты надел шлем? Почему ты так поступил со мной после всего, что было между нами? Почему не стал слушать меня? Даже не попытался? Я помог тебе найти источник силы куда большей, чем ты мог себе представить. Я чувствовал эту мощь. Твою мощь, соединенную с моей. Она разливалась по моему телу, как штормовая волна, захлестывая и смывая все остальные ощущения — страх, сомнение, огромное напряжение воли, головокружение от открывающейся под ногами бездны. Знаешь, я не из тех парней, кто с легкостью выглянул бы из летящего на полной скорости самолета. В этом мне всегда было далеко до тебя, с твоим звенящим бесстрашием... и тогда я, пожалуй, испытал его впервые в жизни. Даже тогда, когда я побежал следом за тобой в России, главным, что двигало меня вперед, был страх за тебя. За то, что ты можешь сделать, и что будет с тобой потом. И тогда, когда ты позволил мне прикоснуться к тебе... к твоей душе, к этой кровоточащей ране, заполненной яростью, я чувствовал сострадание и острую, пронизывающую меня насквозь нежность к тебе. Но все это оказалось лишь предвестником того, что я испытал там... в небе, глядя на то, как твоя сила разворачивается кольцами стальной пружины, которую слишком долго сжимали до отказа. Как же пугающе ты был красив в тот момент. Каким же цельным я ощущал себя тогда, Эрик... Будто это не я проник в тебя, чтобы уравновесить твою ярость спокойствием... а ты наполнил меня собой до отказа, так что весь мир перестал существовать, пусть где-то там билась мысль, что мы балансируем на грани жизни и смерти, и каждая минута может оказаться последней. Все это стало неважным. Ты дал мне почувствовать, как бы это было. Если бы... если бы я не ушел от тебя за сутки до этого. Если бы... я оказался смелее. Таким же смелым, как ты.
Это было моей ошибкой, Эрик? Это тебя оттолкнуло? Неужели это? Или то, что я не хотел, чтоб ты убил Шоу? Этот ублюдок, без сомнения, заслуживал смерти за то, что сделал с тобой и еще больше за то, что ты сделал со мной из-за него. Но не от твоей руки. Ты не должен был стать палачом. Я не мог позволить тебе. Почему он оказался для тебя важнее, Эрик? Почему? Почему ненависть к нему оказалась сильнее того, что ты разделил со мной? Почему ты позволил ему победить? Убив его, ты убивал и меня. Ты проиграл ему, как ты не понимаешь? Или это я... проиграл ему тебя.
Я был таким идиотом. Каким же наивным идиотом я был, когда думал, что стоит мне посмотреть на тебя, и ты тут же поймешь, что не убийство Шоу принесет тебе мир, а я. Я смогу принести тебе мир. Дом. Семью, который мы все стали для тебя. Или хотели бы стать. Ведь без тебя она не была бы полной. И уже не станет. Почему-то я верил, что случится чудо и ты тут же согласишься со мной. Я сам не знаю, почему ушел тогда, на подкашивающихся ногах, со вкусом твоих губ, впивающихся в мои. Зачем пошел к Мойре... Почему меня так испугала мысль, что еще пара секунд, и я позволю тебе сделать со мной, все что ты хочешь? И чего, оказывается, хочу я сам? Будто бы я не знал, что такое бывает между мужчинами и это в большей степени обусловлено природой, чем принято считать в обществе? Почему не смог позволить тебе... и себе поддаться этому порыву? Я трус, Эрик.
Я испугался твоей власти надо мной. Я испугался того, каким я мог стать в твоих руках, и как не похоже это на то, каким я привык видеть самого себя. Я испугался твоих насмешливых злых губ и бешеной страсти на грани с похотью. Испугался того, какой отклик это разбудило во мне. Я привык быть катализатором для других, менять их, проникать им под кожу и вскрывать их суть... но я не ожидал, что это так страшно, когда сам оказался на месте того, кому вдруг открыли потаенную часть его души и заставили смотреть. Смотреть, не отводя глаз.
Мне хочется плакать от стыда за себя, от злости на себя... тебя, Шоу, от желания сказать Мойре, чтобы она прекратила смотреть на меня с такой печалью, прекратила ждать от меня, что те несколько минут повторятся, перестала надеется, что я вновь стану прежним... Но я не могу. С того дня на Кубе я не пролил ни слезинки и, кажется, они все текут вовнутрь и очень скоро я захлебнусь в этом море непрожитого.
Когда я наконец засыпаю, так и не найдя ответов, мне часто снится самолет, ветер, гул турбин и опьяняющий вкус твоей силы... Только ты смотришь не на цель, а на меня. Я словно держусь за твой стальной взгляд, не отрываясь, не моргая, я снова чувствую, что не просто могу стоять... я мог бы пойти к тебе по воздуху, только не отрывай от меня глаз. Но ты вдруг отворачиваешься и я срываюсь. Падаю. Падаю спиной вниз, до последнего пытаясь ухватиться за твой взгляд, пока холодная вода не смыкается надо мной.
* * *
Сегодня я понял, что ты не вернешься. И Рейвен тоже. Прошло почти полгода, прежде чем я смог сказать это себе и действительно в это поверить. Деваться некуда - я подписал договор с подрядчиком на переделку той части дома, в которых раньше были ваши комнаты. Я решил, что теперь здесь будет Школа для одаренных подростков, а значит, многое приходится менять.
Я долго противился этому, тянул, да что там, напрочь забывал, что у меня назначена встреча с управляющим и нужно принять решение. Я просто не мог заставить себя согласиться с тем, что все, что напоминает о тебе и о ней, вынесут и отдадут на благотворительность. Я поначалу всерьез думал, не устроить ли отличный костер из твоих вещей, тех немногих, которыми ты пользовался за то время, что жил в моем доме... Но это было бы... слишком в твоем стиле. Да и слишком велико было бы искушение спалить весь дом к чертям собачьим, ведь ты оставил свой отпечаток везде. Уж и не знаю, как тебе это удалось за такое короткое время. Кажется, в тот момент я стал немножечко лучше понимать тебя. Или я опять ошибаюсь? И ты бы ограничился только уничтожением личных вещей? С меня станется попробовать хоть эту память о тебе, все еще застрявшую занозой в моем сердце, использовать во благо. А Рейвен уж точно была бы не против. Я уверен. Она и сама часто отдавала свои игрушки и платья тем, кому они были нужнее.
Хэнк сказал мне, что с завтрашнего утра рабочие начнут переделку, и я снова заметил эту скользящую, нервную улыбку на его лице, когда он помог мне подняться по лестнице в комнату Рейвен, а потом как-то само собой так получилось, что он зашел туда следом. Мы стояли молча, как два истукана, не зная, что сказать друг другу в утешение. Он только буркнул что-то про то, уверен ли я, что хочу этого, и если я решу оставить все как есть, еще не поздно отказаться от этой затеи. Я ничего ему не ответил. Думал сказать, что если он захочет сохранить что-то из ее вещей, пусть не стесняется, но вовремя одумался. Все-таки я учусь. Учусь. И у него тоже. Он оказал мне ответную любезность, когда я остановился возле твоей двери. У него вдруг внезапно оказались срочные дела в лаборатории.
Ему неловко от того, что он все понимает. Он все понимает про меня, не будучи телепатом с тактичностью носорога. Наверное, выражение моего лица было слишком красноречивым, когда я не мог заставить себя зайти... нет, не зайти, заехать в твою комнату, пока он смотрел на меня.
Я не был там с тех пор, как ты жил здесь. Да и тогда я заходил к тебе всего пару раз из-за какой-то ерунды. Первый, кажется, когда показывал ее тебе — долг хозяина. Помню, как ты огляделся по сторонам, быстро, как хищник, присматривающийся к месту засады. Было такое ощущение, будто ты измеряешь глазами расстояние от двери до кровати, а от нее до окна, подмечаешь, насколько просматриваются окна, оцениваешь, насколько высоко придется прыгать до земли и ширину карниза. Помню, как ты подошел к кровати, твой темный силуэт на фоне света, льющегося с улицы, напряженные плечи. О чем ты думал тогда? Почему вдруг обернулся и посмотрел на меня? Мне тогда показалось, что это взгляд волка, оценивающего, насколько прочна его клетка и как легко он сможет из нее выбраться, и я ушел, промямлив что-то невнятное про время ужина.
Ты не оставил после себя ничего. Почти ничего. Смятые простыни, использованные полотенца, халат, спортивная форма — все это прислуга убрала раньше, чем я вернулся из госпиталя домой. Что еще? Опасная бритва у зеркала в ванной, начатая пачка сигарет у окна — хоть я и просил тебя не курить в доме - тот самый чемоданчик, с которым я поймал тебя возле выхода из штаб-квартиры ЦРУ, несколько хороших костюмов в шкафу... Все осталось так, будто ты вовсе не собирался уйти навсегда. Но ты не раз говорил, что не привязываешься к вещам, местам и людям, потому что никогда не знаешь, когда будешь вынужден сорваться с места. Тогда я просто еще не понимал, каково это - быть оставленной тобой в спешке вещью. Теперь понимаю.
В последний момент я все-таки не удержался и попросил Хэнка, чтобы комнату Рейвен оставили нетронутой. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но не успел, натолкнувшись на мой взгляд. Кажется, еще немного, и мы с ним научимся понимать друг друга без слов.
* * *
Я больше не чувствую тебя, Эрик, но все равно продолжаю разговаривать с тобой. Не могу перестать. Корю себя, ругаю, гоню эти мысли, но не могу остановиться. Чем больше я пытаюсь забыть тебя, тем сильнее моя агония. Тем тоньше становится та оболочка, что отделяла меня от окружающих людей и позволяла мне не глохнуть от обилия чужих мыслей и чувств. Раньше она помогала мне не терять себя. Не растворяться в них. Знаешь, каково это, когда в твоей голове никогда не бывает тишины и ты даже не знаешь, почему это так? Когда чужие эмоции накрывают тебя волнами, сменяя друг друга, и ты перестаешь понимать, кто ты и чего хочешь на самом деле. Может быть, поэтому мне порой так сложно понять самого себя. Реальность так призрачна и тонка, когда чтобы создать иллюзию, требуется лишь захотеть достаточно сильно. В детстве я больше всего боялся сойти с ума и так и не понять, что все вокруг лишь призраки и фантазии. Иногда мне казалось, что так и есть. Пока я не научился отличать себя от других... Первым чувством, которое я научился определять безошибочно, было одиночество. Когда мне удавалось уйти подальше от людей, и их мысли и чувства не долетали до меня, я понимал, что чувствую боль, будто нить, связывающая меня с теми, кого я любил, болезненно натягивалась. И ощущая это натяжение, это ноющее чувство в груди, я словно обретал себя. Я понял тогда — когда я один, только мой собственный голос звучит в моей голове. Тогда я стал учиться строить стены, закрывать свой разум и создавать эту внутреннюю тишину самостоятельно, сверяясь с ней, как с компасом. Постепенно я научился отличать свои ощущения от чужих, но привычка не сразу доверять своим эмоциям все равно осталась. Вдруг это не мое желание, а того, кто рядом со мной? Вдруг я лишь зеркало, отражающее то, что смотрящий в меня хочет видеть, а моих собственных чувств не существует вовсе? Или вдруг это он чувствует и думает то, что я неосознанно приказал ему, а не то, что есть на самом деле? Иногда мне хотелось закрыться ото всех, лишь бы не слышать, не сопереживать, не соприкасаться. Ради Рейвен я учился контролировать себя с особым усердием. Она всегда чувствовала меня и жутко обижалась, когда я «подсматривал за ней». Если бы не она, возможно, я был бы совсем другим человеком. Я хотел рассказать тебе об этом. Рассказать о том, как я искал свою точку равновесия между слиянием и изоляцией. Но не успел. Я так о многом хотел тебе рассказать, Эрик... Ты был удивительным. Уникальным. Рядом с тобой я чувствовал, что могу залезть тебе в голову, но все равно не смогу понять тебя. И это пугало и очаровывало одновременно. Рядом с тобой мне хотелось немного ослабить защиту, потому что ты был достаточно жестким, чтобы я не чувствовал, что растворяюсь в тебе. Иногда мне даже казалось, и это точно было моим собственным желанием, что я могу опереться на тебя. Чем больше ты спорил со мной, чем больше я видел, насколько ты отличен от меня, тем спокойнее мне становилось рядом с тобой. Странно, не так ли? А теперь мне кажется, что уйдя, ты разрушил во мне что-то... часть этой стены, защищавшей меня от мира... или мир от меня? Одиночество, которое раньше помогало мне и было единственным убежищем, теперь разрушает меня изнутри. Голоса становятся все громче, их крики все сильнее. Я не могу больше слышать их! Не могу выносить! Стоит мне расслабиться хоть немного, моя голова заполняется криками боли... словно тысячи голосов оплакивают невосполнимую утрату. И я не знаю, почему я слышу только их... ни детского смеха, ни стона наслаждения, ни даже сжатого в пружину злого упрямства... такое чувство, будто весь мир вокруг меня превратился в боль. Или это я делаю его таким? От этой мысли у меня все холодеет внутри. Вдруг это я заставляю страдать тех, до кого случайно дотягиваюсь?
Если это так, то мне надо найти способ прекратить это. Я обязан сделать это прежде, чем сюда начнут приезжать первые ученики. Я просто не знаю, как. Я не знаю, Эрик. Почему, почему я не могу перестать разговаривать с тобой?
Я хотел бы тебя ненавидеть, а еще лучше полностью забыть. Но не могу. Все, что я чувствую - это боль.
Если бы я мог дотянуться до тебя, наверное, стал бы просить тебя вернуться. Может быть, это к лучшему, что я больше не чувствую тебя. Не хотелось бы, чтоб вдобавок ко всему ты меня еще и презирал.
* * *
Всего через пару дней приедут первые студенты, и я принял решение. Оно далось мне нелегко, но я думаю, что готов. Возможно, этот поступок будет висеть грузом на моей совести всю жизнь, но ничего лучше мне в голову не приходит. Я решил, что Мойра должна забыть меня. Забыть всех нас. Я знаю, что лишаю ее возможности выбора. Забираю у нее часть жизни. Знаю так же и то, что отчасти мной руководит трусость — мне слишком страшно просто попросить ее больше не приезжать, честно сказать ей, что я не могу дать ей чего-то большего. Того, чего она заслуживает. Того, что, возможно, помогло мне забыть о боли, ведь, в конце концов, мне было бы о ком заботиться. Было бы кому читать на ночь и кого обнимать. Кому улыбаться по утрам, и чья рука сжимала бы мою. Я привязался к ней за эти месяцы. Мне кажется, без нее я бы не справился. Я успел полюбить ее смех и запах. Еще год назад я был бы счастлив, если бы такая женщина выбрала меня... даже таким. Таким, каким я стал. Из-за тебя. Не из-за нее. Но я не в силах каждый день чувствовать ее жалость. Хотя еще больше мне хочется сбежать от того, что каждый раз, видя ее лицо, когда она наклоняется ко мне, чтоб поцеловать — это то немногое, что я способен ей дать в благодарность за ее заботу — я вновь оказываюсь там, на пляже. На Кубе. Под палящим солнцем. На твоих коленях. Я вижу твой взгляд, сперва лихорадочный, а затем медленно леденеющий, за мгновения до того, как ты встанешь и отдашь меня ей на руки. Иногда мне кажется, что в те несколько секунд ты все же любил меня. Мне было слишком больно, чтобы я смог почувствовать это тогда. Но сейчас, если только память не играет со мной злую шутку, я уверен... в твоих глазах была любовь или то, что я хочу за нее принимать.
И поэтому... поэтому я не хочу, чтоб вольно или невольно Мойра помогла властям найти тебя... и Рейвен. В конце концов, она сама будет в безопасности подальше от меня и... тебя. Я утешаю себя тем, что хотя бы одна из причин этого моего поступка не эгоистична.
* * *
Мой дом снова ожил. Коридоры наполнились голосами, топотом ног, шумом открывающихся и закрывающихся дверей. Эти дети такие разные. Каждый со своей удивительной, чаще грустной историей. Одинокие, напуганные, любопытные... еще не искалеченные миром, в котором им пока нет места, но уже недоверчивые и раненные. Когда я вижу в их глазах робкую радость от исследования нового дома, то, как разворачиваются их плечи и голоса становятся звонче, мне становится легче дышать. Я вижу, что в них... в этих юных сердцах мое спасение. Я чувствую их страхи и горести, но также чувствую их радость. По капле она просачивается и в мою душу, обжигая, как спирт, пролитый на открытую рану. Но я верю, со временем они исцелят меня... а я помогу им. Помогу найти свое место и семью, которая не будет бояться их или стыдиться их. Помогу стать сильнее, увереннее в себе. Я хочу дать им все то, что так хотел и не смог дать тебе и Рейвен, Эрик. Я так надеюсь, что не повторю ошибок, которые допустил... я так жалею, что ты этого не увидишь.
Хотя иногда надеюсь, что может быть ты хотя бы иногда думаешь обо мне или издалека наблюдаешь за тем, как я живу. Пытаюсь жить. Я бы сделал это, если бы мог... Если бы не страх, что наткнусь на ненависть или того хуже — безразличие. Больше всего меня пугает мысль, что ты вовсе не вспоминаешь обо мне, в то время как дня не проходит, чтоб я не думал о тебе.
Надеюсь, ты заботишься о Рейвен и не даешь ее в обиду. Я хотел бы сейчас встать в позу старшего брата, погрозить тебе кулаком и всерьез сказать, что если ты навредишь ей, я найду тебя и убью. Но весь ужас в том, что я могу об этом даже не узнать. И конечно, я тебя не убью, потому что не смогу.
И все-таки, наверное, мне стоит попробовать увидеть тебя. Просто чтобы закрыть для себя этот вопрос. В конце концов, чтобы сделать это, не обязательно лезть именно в твою голову. Я гоню эту мысль, но может быть, в ней есть смысл?
* * *
Хэнк нашел формулу, которая, по его мнению, смогла бы вылечить мой позвоночник. Он усовершенствовал сыворотку, которую сделал на основе крови Рейвен. В каком-то смысле, если я решусь на ее использование, мы станем кровными братом и сестрой. Она спасет меня от будущего в коляске, так же как когда-то спасла от жизни, в которой не было места самому близкому, самому лучшему другу. Хэнк, правда, опасается побочных эффектов. Испытать препарат не на ком, кроме меня. Мышей-мутантов с травмами позвоночника он, к сожалению, не нашел. Мне тоже страшно. Страшно в полном смысле этого слова стать лабораторной крысой. Но мысль о том, что я снова смогу ходить, не дает мне покоя. Я так хочу снова чувствовать, каково это, когда земля пружинит под твоими ногами, когда идешь быстрым шагом туда, куда захочется. Раньше это всегда помогало мне успокоиться. Теперь же попытки энергичнее крутить колеса взамен быстрой ходьбы не только не приносят облегчения... а скорее наоборот. Как дорого я готов заплатить за возможность вернуть себе хотя бы эту часть меня, что ты сломал?
Я привык к креслу достаточно, чтобы почти не нуждаться в посторонней помощи. Научился управлять собой достаточно, чтобы не сжигать себя изнутри. Мне даже удается держать голоса под контролем большую часть времени. Чем больше я занимаюсь учениками, тем мне легче поддерживать равновесие. Когда я чувствую себя нужным им, я почти забываю о том, что теперь я калека. Калека с разбитым сердцем. Как мелодраматично. Уверен, ты бы в ответ на эти слова сказал бы что-то язвительное или как минимум посоветовал бы поменьше ныть.
Если я снова смогу ходить, это поможет мне выздороветь душевно. Поможет стать сильнее. Поможет быть настоящей опорой для этих детей, а не только удачно создавать видимость. Поможет прекратить, наконец, жалеть себя.
А еще... прекратить разговаривать с тобой, Эрик.
Я должен, должен отпустить тебя.
* * *
Гнев
Я ненавижу тебя, Эрик. Я ненавижу тебя так, что мне кажется, это чувство разорвет меня изнутри. Я хотел попрощаться с тобой, хотел увидеть тебя в последний раз, чтобы простить и забыть... Каким же я был идиотом! Увидеть тебя на мгновение глазами одного из твоих новых друзей только для того, чтобы понять — ты спишь с ней. Ты. Спишь. С. НЕЙ. А она льнет к тебе, как влюбленная старшеклассница... да в общем она и есть влюбленная старшеклассница. Какой же ты ублюдок, Эрик! Моя сестра, моя добрая хорошая девочка не просто ушла с тобой и учится ненавидеть этот мир так же, как и ты... она теперь не стесняясь ходит без одежды посреди бела дня и сидит возле твоих ног, как ручная кошка. Это, по-твоему, свобода, которой она заслуживает? Это так теперь называется гордость за то, что она такая, какая есть? Может быть, и меня ты хотел бы видеть таким? Но со мной не вышло, и тогда ты решил сделать это с ней? Я видел холодок в твоих глазах, когда она прижалась головой к твоему бедру, сидя подле тебя, видел, как искривились твои губы в этой наглой недоброй улыбке, которая когда-то казалась мне неудержимо привлекательной. Ты не любишь ее. Как не любил и меня. Ты просто используешь ее. Сделаешь из нее инструмент, пользуясь тем, что она увлечена тобой. Как ты умудряешься так очаровывать людей, Эрик? Как тебе удалось сделать это за пару месяцев? Господи, как же я ненавижу тебя сейчас! Я не злюсь на нее... Она не виновата, что попала под воздействие твоего обаяния. Чего уж там, я понимаю ее как никто. Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь с ней и что сделаешь в будущем. Даже больше, чем за то, что ты сделал со мной.
Но я же видел... видел эту искренность, видел, что в тебе есть куда больше, чем ожесточенное желание идти к цели любой ценой. Я чувствовал, как под ледяной коркой бьется горячее, измученное, но доброе сердце... Но ты предаешь эту часть себя так же, как предал меня, так же, как предашь и ее. Я уверен.
Я больше не чувствую тебя, Эрик, не верю тебе, и не хочу тебя видеть. Никогда.
Никогда.
* * *
Тишина. Тишина убила голоса. Я хотел бы, чтобы она убила и память о тебе, Эрик. Но тебя не вытравить из меня. Даже в этой тишине больше тебя, чем меня. Тишина. Тишина -это ты. Звенящая, как сталь. Безжалостная в своем молчании. Холодная. Обрубающая связи. И даже сейчас ты заполняешь меня. А я-то думал, что смогу убежать. Как странно. Мой внутренний голос, будто мячик для пинг-понга, отскакивает от моей головы... и кажется, будто все, что я теперь чувствую - это как бьется мое сердце, словно назойливая муха об стекло. Бьется и бьется. Вот бы прихлопнуть ее, чтоб не мучилась. Глупая.
Хэнк говорит, что моя реакция на сыворотку оказалась не слишком хорошей — она приглушает телепатию и вводит меня в странное состояние. Вот в это состояние. Но я даже не расстроился. Дети жаловались на ночные кошмары, кто-то даже кричал во сне. Я боюсь думать, что это я тому причиной. Хотя нет, не я. Ты. Зато теперь я знаю, что делать, если не смогу это контролировать. Ты оставил в моей голове дыру размером с ту монету, которой ты убил Шоу. Убил меня. И через нее в меня постоянно просачивалась боль, ненависть, скорбь... или наоборот. Не знаю.
Теперь я знаю, как выключить это. Ну и... я смог пошевелить ногами. Слегка. За это время мускулы успели ослабнуть. Хэнк говорит, это хороший знак. Хороший знак.
Смешно. Почему-то это ужасно смешно. Я снова могу смеяться, представляешь?
Не чувствовать - это, оказывается, так хорошо, Эрик. Словно кто-то приложил льда к ране.
Вот сейчас я подумаю о том, что ты там трахаешь Рейвен... и мне даже не хочется умереть. Мне хочется выпить. Я давно не пил. Кажется, с того самого вечера в гостиной.
За твое здоровье, Эрик. За мир. Да, по-моему, это самый лучший тост. За мир, которого у тебя и у меня никогда не будет. И к черту его. К черту. Ты прав.
* * *
Говорят, ты убил президента. Вот так вот. Взял и убил президента. Вроде как из пистолета. Пуля вильнула. Ты — убийца. Теперь официально.
А знаешь, я даже не удивляюсь. Я представляю себе твой взгляд, когда ты направил пулю. Я видел этот взгляд. Я помню его, как сейчас. Ты сосчитал до трех, прежде чем казнил его?
Думаю, да.
Но предпочту не думать о тебе вовсе. Теперь весь мир будет искать тебя. Идти по твоему следу. И меня беспокоит только одно — охотясь за тобой, они могут повредить Рейвен.
Ты счастлив? Доволен? Это тот мир, которого ты хотел?
Мне нужно меньше пить. Нужно остановиться. После того, что ты сделал, мы все под колпаком. Любая ошибка может быть непоправимой. Я должен сделать все, чтобы защитить всех, кто под этой крышей.
А ты беги. Беги, Эрик. Это ты умеешь лучше всего. Посмотрим, как надолго тебя хватит. Какой длины кровавый след ты оставишь за собой.
* * *
Хэнк и Алекс чуть ли не наперегонки прибежали сообщить мне, что ты то ли сдался властям, то ли тебя поймали. Может, думали, что это что-то изменит? В новостях мало что говорят об этом, и вся информация противоречива. Были туманные намеки на то, что убийца президента схвачен и его ждет суровое наказание, но подробностей не сообщают, видимо, из соображений секретности.
Мне сложно поверить, что ты сдался сам. Это слишком не в твоих правилах. Отдать себя в руки тех, кого ты так ненавидишь? Разве что с целью совершить еще какое-нибудь громкое преступление.
Я ничего не хочу знать об этом, Эрик. И о тебе.
Ты там, где ты должен быть.
* * *
Торг
Они забрали их, Эрик. И я не смог защитить их. Наших ребят, Алекса, Баньши, почти всех учеников и преподавателей призывного возраста... их всех забрала эта бессмысленная война за чужие интересы. Ты бы презирал меня за слабость, я знаю. Но мне достаточно того, что я презираю сам себя. Это случилось, как гром среди ясного неба. Какое-то время мне казалось, что мы живем в своем собственном мире. Мне почти удалось создать его таким, каким я его видел. А потом, как внезапный удар под дых, пришли повестки, а следом за ними - люди из ЦРУ, которые пообещали, что наши ребята будут служить в особых частях с высоким уровнем секретности. Я мог бы попытаться их остановить, я знаю... но всем не сотрешь память, Эрик. О нас знают слишком многие, после Кубы... после того, что ты... что ты сделал. Даже моих сил бы не хватило. Всех моих сил. Даже до сыворотки. Но иногда я думаю — а что бы сделал ты? Что бы сделал ты, если бы ты был здесь? С нами? Со мной? И понимаю, что это замкнутый круг насилия, в который бы затянуло всех нас. Чертов замкнутый круг, из которого нет выхода. А может быть, я так утешаю себя. Пытаюсь объяснить себе, почему я не слез с уколов, почему не попытался дотянуться до разума всех, кто принимал решения, почему не пошел наперекор здравому смыслу, законам, долгу перед страной ради тех, кого взялся защищать? Почему позволил сделать из них живое оружие?
Если бы я....если бы ты...если бы они...Эти бесконечные «если бы». Если бы. Если бы!
Сейчас, как никогда, мне кажется, что ты был прав во всем. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу мир, в котором я ничем не могу откупиться от зла и любых жертв недостаточно. Ненавижу себя за слабость противостоять ему. Противостоять таким как ты.
* * *
Депрессия
Как глупа и жалка надежда, если ты не можешь сделать хоть что-нибудь, чтобы она стала реальностью? Надежда... Надежда это тюрьма, Эрик. Тюрьма из иллюзий. Это пытка бесконечным ожиданием.
И ты и я, мы оба в тюрьме. Только моя — мой собственный разум, вновь и вновь заставляющий меня заблуждаться. Твоя вина проста и очевидна. А вот моя...
Страшнее всего мысль о том, что моя вера в людей, вера в то, что мой путь правильный, что насилие — не выход, что вообще есть другой выход, все это - страшная ошибка. Ошибка, которую не исправить. И эта самонадеянность, эта непростительная глупость, эта попытка пойти против жестокости жизни и есть моя вина.
А бессилие — мой приговор.
* * *
Десять лет. Почти десять лет прошло с того вечера. Интересно, ты вообще жив?
Я — нет. Я — призрак. У меня даже замок заброшенный есть. Все, как полагается. Он щерится пустыми окнами и вздыхает от одиночества, навевая тоску, а я слоняюсь по нему без дела в промежутках между самобичеванием, припадками пьяного веселья и попытками отбиться от Хэнка, который, кажется, решил посвятить свою жизнь заботе о том, чтобы я не умер от цирроза печени слишком быстро. Ему идет роль Цербера. Особенно когда он синий, конечно. Он отнимает у меня все запасы бухла и прячет, а я отправляюсь на поиски и не успокаиваюсь, пока не найду. Такая вот у нас игра. Ну и вроде как физическая нагрузка. Полезно для позвоночника. Но сегодня - такая дата, что я просто обязан выпить. Не то чтобы мне был нужен повод... Смешно, да? Но пусть хоть сегодня у моих действий будет какой-то смысл.
С годовщиной, Эрик. И чтоб ты сдох, мать твою, если ты еще жив. Тогда, кто его знает, может, и я смогу. Иногда мне в голову приходит бредовая идея, что я теперь связан с тобой. Пока смерть не разлучит нас. Побыстрей бы уже.
* * *
Принятие
Я больше не чувствую тебя, Эрик. Но те короткие секунды, что чувствовал, до сих пор звенят во мне... звенят, как твой взгляд, стальной и напряженный, заставивший меня вжаться в кресло. Звенят, как твой голос, яростный, горький, бьющий наотмашь хлесткими злыми пощечинами. Звенят, как твои слова, разбивающие на тысячи осколков все то, что я знал о тебе, о себе, о нас. Ты сказал, что меньше всего ты ожидал увидеть меня, когда мы пришли за тобой в Пентагон. И был прав на мой счет. Ты был прав и сказав, что мне следовало сражаться за тех, кто мне дорог, и что я бросил всех тех, кого должен был защищать. Я не пришел бы за тобой, не притащи меня Логан чуть ли не за волосы. Меньше всего я ожидал, что когда-нибудь услышу от тебя «Я не убивал президента» и «Прости меня, Чарльз». Еще меньше ожидал, что, услышав — поверю. Утрата способностей сделала меня подозрительным. Трудно, знаешь ли, верить людям на слово, когда привык видеть, как часто они врут, в том числе и себе. Мне и в голову не могло прийти, что после всего того, что случилось, после того, что ты увидишь меня таким — жалким, опустившимся, обессилевшим - ты все равно будешь смотреть на меня так, что способность дышать затеряется где-то между желанием кричать и истерически смеяться. И уж тем более я не думал, что единственное, что даст мне сил бороться за тебя и Рейвен с вами обоими - это мысль о том, что в далеком, ужасном, чудовищном будущем мы с тобой умудрились оказаться вместе. И во всем этом я ошибался. Я не знаю, простишь ли ты мне когда-нибудь то, как легко я отрекся от тебя. Как легко поверил в то, что ты виновен, поддавшись обиде, разочарованию и... ревности, чего уж там. Знаешь, я только сейчас понял... что если ты и был готов причинить Рейвен вред, то точно не тем, что когда-то много лет назад был ее любовником.
Забавно, что именно сейчас, после того, как я видел в твоих глазах готовность убить ее, я куда меньше злюсь на тебя, чем тогда, когда случайно стал свидетелем того, что ты соблазнил ее. Звучит как-то слишком ужасно, да? Но все дело в том, что я злюсь на себя. Теперь я вижу, что это моя вина... я должен был лучше понять тебя. Должен был не дать тебе уйти тогда на Кубе. Все чаще и чаще я думаю, что пожертвовал слишком многим и слишком многими ради идеалов, которые все равно не смог защитить. Я слишком хотел видеть себя спасителем твоей души, вместо того чтобы действительно видеть тебя. Видеть, что, возможно, для тебя убийство Шоу стало бы не началом конца, после которого лишь тьма и бесконечное падение в бездну, а точка, за которой ты наконец смог бы увидеть что-то еще, кроме тьмы. Если бы я позволил тебе довести свою месть до конца, не отвернулся от тебя, кто знает, может быть, ты не надел бы шлем.
Может быть, не было бы этих десяти лет, за которые я чуть не сошел с ума, а ты...
Сила твоего одиночества и твоего гнева оглушила меня. И это моя вина, что ты был наедине с ними все эти годы. Моя вина есть в том, что ты не увидел другого пути, кроме насилия. Моя вина в том, что ты решил не доверять никому, кроме себя и не слушать никого, кроме себя. И я не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь. Я не уверен, что смогу простить сам себя. Я даже толком не могу злиться на тебя за все, что случилось за эти несколько сумасшедших дней. Я могу только вспоминать, как ты кивнул, стоило мне сказать тебе, что ты мне нужен.
Я больше не чувствую тебя, Эрик, хоть ты и ушел, оставив шлем, заставив меня снова понять, что я совсем, совсем не знаю тебя. И не понимаю.
Но этих секунд, что я управлял твоим разумом, хватило, чтоб я понял, что в этот раз я не буду мешать тебе. Я чувствовал силу твоего гнева, горечь твоего разочарования и бесконечную твердость твоей решимости пожертвовать всем - и собой, если нужно - ради того, чтобы защитить других.
В глазах всего мира, с точки зрения морали, здравого смысла, закона — ты не заслуживаешь свободы.
Но я дал тебе уйти. Потому что хочу, чтобы ты понял — я выбираю тебя, даже тогда, когда весь мир против. Я не буду держать тебя. Не буду пытаться направлять тебя. Я принимаю твой выбор и то, что сейчас свобода - это единственное, что я могу тебе дать. Не мир, не свет, не дом, а право быть тем, кто ты есть. Мне остается лишь надеяться, что те ростки добра, что я чувствую в тебе, прорастут. Что тебе повезет найти почву, на которой они приживутся. Больше всего я хотел бы увидеть, как твой взгляд смягчается. Как ты улыбаешься и смеешься. Как ты находишь на этой земле место, где тебе хорошо и спокойно. Но даже если тепло твоей души никогда не достанется мне... я надеюсь, что ты не дашь ему погибнуть.
Я больше не чувствую, тебя, Эрик... но снова надеюсь. Надеюсь, что однажды ты придешь ко мне сам.
Когда будешь готов. А я буду ждать... друг... мой.
и вот даже при таком скромном знакомстве с каноном я чувствую, что в этом фике происходит какой-то лютый и неимоверный пиздец, блять, что это вообще! НК брала мастер-класс у Водолея? Вот это вот всё, это что?
