- А почему Юпитера? А зачем выебываться?
- Я сейчас не шучу, не утрирую, не доебываюсь до мышей, я реально от этого описания подумала, что Чарльз ебется с мозгами Эрика и сейчас тот видит, как в магазин зашло пальто - само - и человечьим голосом заговорило.
а меховом воротнике у него стремительно таял снег, и так же стремительно в солнечном сплетении у Эрика наливался тяжестью комок жара. Выше воротника был повязан то ли сизый, то ли синий шарф. Еще выше обнаружился выпуклый подбородок, решительно сжатые губы и болезненно синий упрек в невозможных глазах.
Девочка-пидовка с фикбука и то бы так не смогла.
Чарльз - в меховом воротнике, в каком-то пальто "в рубчик" и при этом в шарфе. Мудаки, но видно же в кино, как он одевается, откройте да посмотрите.
Чарльз стоял ногах и хмурился. Эрику отчего-то стало стыдно за неаккуратную трехдневную щетину, клетчатую рубаху с закатанными рукавами и штаны с пятнами от машинной смазки. Да что же это за проклятие, можно же было как-то повзрослеть за двадцать лет, стать циничнее, жестче, злее - но стоило ненароком зацепить это взгляд, и все усилия шли прахом. Какая из тебя неприступная крепость, Эрик? Куличик из песка, вот ты кто.
Ты, Эрик, баба. И золотая рыбка. Он тебя видел в плаще со шлемом, в рубахе польского рабочего и в в воде с ног до головы. Тебе, в сущности, должно быть давно насрать.
- Говори, - предложил он, будто и не прошло пары недель с момента их последнего обмена любезностями.
Чарльз вытащил руки из карманов и нервно принялся стаскивать перчатки. Вязаные, без пальцев - те самые? Быть не может, за двадцать лет их мыши должны были бы сожрать.
И это факт. Еще они должны были распуститься, потому что пальцы на них отрезаны ножницами и все это дело бахрамится со страшной силой. Но поскольку на Руси перчатки без пальцев овеяны некоторым ореолом трогательности и педоватости, как же без них-то.
Чарльз из 80ых прозревает здесь хуйню:
Еще он не понимает, на хуй Чарльз, который на ногах - то есть без телепатических способностей - нацепил в холодные края перчатки, где пальцы обрезаны исключительно за тем, чтобы нежно касаться виска, ибо это его "крючок" на концентрацию и использование силы.
- Ты прав, я не знаю тебя. Я слишком долго придумывал тебя, воссоздавал твой образ из того, что знал о тебе.
Эрик моргнул от неожиданности.
- Поэтому я хочу, - перчатки шлепнулись на стол у него под носом, - тебя узнать. Если потом нам суждено попрощаться, то я хотя бы буду знать, с кем прощаюсь. Дадим друг другу второй шанс.
- Уверен? Мы после первого-то едва выкарабкались.
Чарльз смерил Эрика подозрительным взглядом. Эрик попытался улыбнуться, но лицевые мышцы отвыкли от такой мимики, и получилось неубедительно.
Во-первых, ты лыбился еще в конце Апокалипсиса, мой трагичный выебистый друг.
Во-вторых, дешевая хуйня, что Чарльз его не знает, но ехать на этой хуйне фанфик будет до победного конца.
Однако Чарльз, кажется, и без дара телепатии кое-что смыслил в людях, то есть, в мутантах, особенно - в одном конкретном шлемоголовом мутанте, поскольку его настороженный взгляд смягчился.
- Чарльз не лазает по головам людей, в которых он "якобы" разбирается. Поэтому что с телепатией, что без телепатии шансы у него равные.
- Это Эрик себя мысленно называет "шлемоголовым"? Серьезно?
- Пошло в ход вождиное семейное кокетство и ударный йумор.
- Здесь есть гостиница? - спросил он.
- Есть, - Эрик кивнул. - У меня на диване. С удовольствием разделю с тобой скрипучие пружины и три одеяла.
Надо сказать, поразительно, что там нет мотеля, потому что закусочная - есть.
Удивительно, но на скулах у Чарльза появился легкий румянец. Он огляделся, как будто для того, чтобы скрыть неловкость.
Серьезно? Серьезно? Чарльз, краснеющая девственница и водолеевская сучка?
Не, Чарльз неловкий - когда, например, разговарачивает с Мойрой первый раз после перерыва в двадцать лет, но это проявляется не в укешном краснении и не от упоминания !!!КРОВАТИ!!!
НА КРОВАТЯХ ТРАХАЮТСЯ СЕКСОМ
СЕКС СЕКС СОМЕЦ ЕБЛЯ КРОВАТЬ ВЖИК ВЖИК БРОВЯМИ
45 ГОДИКОВ ЧАРЛЬЗУ
Эрик думает о том, какой он молодец:
Видишь, Чарльз, я все еще трепыхаюсь. Мог бы рушить города, пинками сгонять Землю с орбиты, а вместо этого вожусь с утюгами и будильниками.
Я думаю, что он охуел: всего-ничего прошло с тех пор, как он чуть не хуйнул Апокалипсис, какое "все еще". Еще я думаю, что это невероятно наглядная демонстрация позиции "а мог бы полоснуть", вплоть до того, что читается, как стеб.
Эрик запоздало вспомнил, что Чарльз не услышит.
- Зачем ты принял сыворотку?
Чарльз обернулся и внимательно посмотрел на него.
- Хочу понять тебя, Эрик. Без этого, - он пошевелил пальцами у виска характерным жестом, и Эрик вздрогнул. Чарльз на мгновение снова стал тем наивным юным телепатом, что двадцать лет назад спрашивал разрешения влезть ему в голову.
- Я не хочу, чтобы ты отказывался от своего дара ради меня.
- А я тебя не спрашиваю, от чего мне отказываться, - резко ответил Чарльз, и Эрик понял: он помнит.
ОН ВСЕГДА ПЫТАЛСЯ ПОНЯТЬ ЕГО "БЕЗ ЭТОГО"
Ебаный ты на хуй. Эти люди не любят канон. Не любят героев. Они не смотрели кино. На хуй они приперлись сюда вообще?
Количество раз, когда Чарльз "залезал" Эрику в голову, можно пересчитать по пальцам, он не читал его мысли на постоянной основе, не нарушал его пространство и не ебал ему мозги. Они познакомились - Чарльз услышал его мысли - потом Эрик хотел съебать, Чарльз очевидно заглянул к нему в голову второй раз и просек это, предложил остаться, Эрик сказал "прочь из моей головы", и когда Чарльз позже хотел туда заглянуть - он очень вежливо спросил, а Эрик разрешил (этот момент чуть ниже тоже с говном смешают). Два раза он с Эриком поговорил еще при помощи телепатии - в Первом Классе за Шоу и в Апокалипсисе, выражая соболезнования (что чета выкинула из своей истории). И в ДМБ Чарльз взял его под своей контроль, чтобы скинуть с себя металлическую опору, которую Эрик хуйнул на него. Он не пытался "понять Эрика с помощью телепатии". Они, сука, разговаривали. Много. Это даже не первый раз, когда они встречаются и разговаривают без телепатии - это уже было в ДМБ. Какого хера происходит?
О, и главное. Какой на хуй отказ от способностей из-за Эрика? Сыворотка работает совсем недолго (они и с этим обосрутся). И мы все понимаем, что Чарльз здесь на ногах - потому что на МакЭвоя дрочить годно, но сексом с инвалидом чета брезгует.
Бесконечная партия в самолете, летящем в Париж. Вторая, третья, двадцатая - на самом деле одна и та же, об одном и том же. Чарльз постоянно по привычке подносит пальцы к виску и болезненно хмурится. В глазах растерянность, плавает где-то на глубине бездонных глаз, как кашалот под толщей воды. Чарльз без способностей выглядит голым. Эрик не сводит с него глаз, будто хочет насмотреться на всю оставшуюся жизнь. Он смотрит на ранние морщины, на дурные патлы, на безобразную рубашку, на круги под воспаленными глазами, ищет прежнего Чарльза, не находит, и это уже неважно. Потому что он любит и круги, и патлы, и морщины, и рубашку, и растерянного кашалота, и до дрожи в коленях боится, что просто сошел с ума.
- Отъебись от кудрей и рубашки, у тебя нет никакого исторического контекста в восприятии, в 70ые это было стильно.
- На хуй оба двигайте, вместе с кошалотом.
О, и да: естественно - в самолете в ДМБ, когда они летели спасать всю ебаную расу мутантов, будущее и Рейвен (а Магнето, кстати, готовился ее убить), они думали только о том, как бы поебаться. Потому что о чем еще думать?
Эрик смотрит на Чарльза и думает только о том, как хочет схватить его за шкирку и протащить по столику, сметая фигуры, уронить себе на колени и целовать до онемения губ. Логан со своим взглядом страшно мешают. Но Эрик еще верит, что все впереди.
Все здесь прекрасно.
Ночной полет пронизан надеждой. Мы сможем. Мы все изменим. "Мы" - есть. Нет, "нас" пока еще нет, но "мы" будем. Логан подтвердил, а это мужик не из тех, что стал бы шутить на такую тему. Он делает вид, что спит, а сам подглядывает, царапает спину взглядом. Кажется, будто за неверное слово в адрес Чарльза готов воткнуть когти в затылок. Но ему нельзя - потому что только "мы" можем спасти весь мир, включая его волосатую задницу.
- НК все мощнее проникает в ПОВ Эрика, со всякими натужными "мужиками" и "волосатым задницами"
- На какое, сука, мы рассчитывал этот Эрик? Он летел в Париж - и уже знал, что будет стрелять в Рейвен. На какую сладкую ебельку он после этого надеялся? Чарльз вырастил ее, она его сестра, он любил ее и продолжает любить, не имея способностей, чтобы остановить тебя, мудака, телепатически, он от пуль попытался закрыть ее своим телом. Какое, в жопу, "мы" после Парижа?
Ты привык быть читером, Чарльз. Ты можешь залезть в любую голову, разворошить эмоции и сказать то, что человек хочет от тебя услышать. А если у тебя отнять твой дар? Если закрыться от тебя? Выйдет то, что вышло со мной и с Рейвен. Ни ее, ни меня ты так и не увидел.
У Рейвен нет шлема, долбоебы. Если бы Чарльз залаз по мозгам своих близких, он бы знал о Рейвен все, что захотел бы. Чарльз один раз прочел ее мысли - когда лежал с простреленной спиной, охуевал, и Эрик звал ее с собой, а она молчала. Он прочел, чего она хочет, и отпустил ее. Все. Она НЕ закрывалась. Если бы он хотел - жил бы в ее голове.
И он увидел Рейвен.
Кто, по-твоему, сука, стоял перед ней - и говорил "Всю жизнь я пытался контролировать тебя, и посмотри, что из этого вышло". Кто в Апокалипсисе говорит "и поэтому ты не в естественном синем виде"?
Чарльз даже к бабам, которых снимал на одну ночь поебаться, в голову не лез: флиртуя с Мойрой в баре, он не знал, кто она и зачем пришла, пока она не вскрылась (потом - да, он прочитал про ее предложение, но не про то, что она "хотела от него услышать").
- Пообедаешь со мной? - спросил Эрик. Хотел предложить это буднично, как старому другу - а прозвучало как приглашение на свидание. Да к черту, это и есть свидание.
Чарльз кивнул, на губах проступила неуверенная улыбка.
- С удовольствием.
Сорок пять годиков, обоим. Двадцать лет друг друга знают.
Начало свидания выходило неловким.
- Что-нибудь посоветуешь? - вежливо спросил Чарльз.
- Лобстеров и бутылку южноафриканского белого.
Чарльз невольно округлил глаза и обернулся к меню, вывешенному над кассой.
- Но здесь их не подают, так что выбирай бургер: с луком, с сыром, с беконом или со всем вместе.
Твои мудовые шутеечки неловкими выходили.
Серьезно? Чарльз никогда не был в дайнерах и не знает, что там бывает? Чарльз жил в замке из слоновой кости, раз у него есть деньги и он окончил Оксфорд? Заебательно.
Кстати, гамбургеров дальше не будет вообще, и здесь нас наебали.
- Мне как всегда, - сказал Эрик.
Чарльз болезненно поморщился, будто его что-то кольнуло под ребра.
- Мне то же самое, - определился Чарльз, мазнув взглядом по рукописному меню. - И кофе.
- Решил начать узнавать меня с основ? - улыбка пробежала по лицу, как трещина по глубокому льду.
- Надо же с чего-то начать.
Они вдвоем Америку проехали. А потом вместе жили некоторое время. Почему же мне кажется, что, блядь, они знают, кто из них что ест? А, да: и здесь "выбор не велик", так что Эрик все равно жрет, что дают, а тусит здесь от силы пару месяцев. Как жрачка из местного дайнера поможет Чарльзу его узнать?
- Спасибо.
- За что?
Эрик поковырял взглядом столешницу, потом поднял глаза. Он пришел сюда не на нее смотреть, а на Чарльза.
- За все. За то, что приехал.
- Ты не оставил мне выбора. И я не хотел провести еще десять лет в бессоннице.
- Не боишься, что я обеспечу ее тебе в любом случае?
Чарльз вспыхнул и опустил глаза.
Сорок пять годиков.
Эрик едва подавил желание впечататься лбом в стол. Что-то происходило внутри, что-то странное и пугающее. Он привык чувствовать себя уставшим и старым - в самом деле, сколько тебе лет, кретин, скоро полвека мыкаешься - но кое-кто в его сознании, кого он давно кремировал и чей прах развеял по ветру, поднимал голову и разворачивал плечи, обтянутые черной водолазкой, решительно оттеснял в сторону: подвиньтесь, папаша, ваше место на кладбище, и я так смотрю, вы туда уже опаздываете. Тридцатилетний Эрик был особенно хорош, когда борзел, и знал это. Неубиваемый сукин сын, любитель эффектных жестов, бешеный псих. То, что думалось безвозвратно потерянным, взламывало километровый бетонный бункер, рычало, ревело, скалилось миллионом зубов и отчаянно хотело жить. У тридцатилетнего Эрика был взгляд как выстрел в лицо. Он пил пижонский мартини, шил костюмы по фигуре на Сэвил Роу, любил быть жестоким и не оглядывался назад. Он влетел в Чарльза на полном ходу, бросив руль и отпустив тормоза. Думал, наиграется и остынет - всегда остывал.
- Тридцатилетний Эрик родом из Союза - судя по "папашам" и прочему.
- ПОВ НК все больше рвался на свободу.
- НК-таки учится писать у Водолейки.
- Так все-таки он "привык жить просто" - или шил костюмы на Сэвил Роу?
- Когда он к этому "привык", если большую часть взрослой жизни менял страны, паспорта и легенду, охотясь за нацистскими преступниками?
- Никогда он не влетал в Чарльза, это Чарльз на него спрыгнул, в прямом смысле слова, вынул из воды, утер сопли и поднял на корабль.
- Ни с кем он там не "игрался" и ни в кого не влетал 2.0, они едва-едва разок поцеловались.
Когда осознал, что втрескался по уши, было поздно. Чарльз проник в него, переплелся с артериями, сросся с каждым нервом. Кто-то седой и уставший взял молоток, выбрал сапожные гвозди подлиннее и прибил их друг к другу. Бог есть любовь, дети мои.
Ах ты ебаный ты на хуй. От приторности, я слышал, жопа слипается. А от такой вот термоядерной банальности с дешевыми понтами мне чего ждать?
Чарльз пиздит про школу: только то, что мы и так знаем из фильмов и только общими словами.
- Почему ты выбрал Аляску?
- Здесь легче прятаться.
- Ты же не можешь прятаться всю жизнь, Эрик.
На самом деле, нет. Естественно. Ибо маленькие городки - худший вариант при твоей ситуации. Все смотрят телевизор, и уж если Мистику в лицо знает весь мир, то тебя - тем более. По идее, тебе нужен был либо адов мегаполис, либо адова глухомань - в смысле действительно, глухомань. И, конечно, не в Америке. Вон, глянул бы, как Брюс Беннер прячется.
- У меня небольшой выбор. Я ведь террорист, помнишь? Обвинения с меня никто не снимал. Если я не буду прятаться, ЦРУ снова посадит меня в клетку. Я снова сбегу - теперь это будет легче - и снова залягу на дно. Финал один и тот же.
- У них есть основания тебя бояться. Ты достаточно накуролесил.
- Мы все делаем то, во что верим. Ирония в том, Чарльз, что в мире, который я спасал, мне нет места. Он отторгает меня.
Да не спасал ты его, пиздобол.
Эрик ел очень быстро и аккуратно. Его тарелка была уже пуста, тогда как Чарльз едва притронулся к своей. Это было уже не вытравить, не залечить. Это родом из гетто, из концентрационного лагеря. Шальной Эрик глушил это дорогими костюмами, неразбавленным мартини, вальяжными позами с наглецой, отрицал на всех известных языках: no, I don't, das ist nicht so, je ne veux pas, no recuerdo. Но оно пролезало там, откуда не ждешь, и он всегда ел, слегка наклонившись над тарелкой, будто ее в любую секунду могли отобрать, и вилку держал так, чтобы сподручнее было воткнуть в протянувшуюся руку.
- В Гетто Эрик жил с родителями, так что единственными, кому он мог дерзко воткнуть вилку в руку, были мама с папой.
- Ха-ха, вилки в лагерях, толково придумано.
Дальнейший диалог я приведу целиком:
- Я верю, что есть другой выход.
Эрик оценил взглядом его почти нетронутую еду и пожал плечами.
- Просвети меня.
- Я не сказал, что знаю его. Я верю, что он есть. Мы сможем найти его, если будем искать сообща. У нас ведь неплохо получалось работать вместе, ты помнишь?
Я помню каждый чертов день, проведенный с тобой, - подумал Эрик и подался вперед, чтобы повторить это вслух.
- Ты всегда старался навязать свои условия. Всем. Мне, людям, мутантам, всему миру. Эрик, давай ты хоть раз попробуешь поискать компромисс.
- Для компромисса нужны две стороны, Чарльз.
- Эрик, не начинай. Я говорю сейчас о тебе. Твои торопливость и категоричность не работают. Попробуй...
- Смириться? Я пробовал, Чарльз. Пробовал твой путь, быть как они, жить как они, выглядеть как они. И ты знаешь, чем все это кончилось.
- Смирение и притворство - не мой путь, Эрик. Ты ударился в крайность. Мой путь - сотрудничество. Школа. Просвещение. Изменения не будут быстрыми, это не победа в войне, потому что войны нет.
- Есть.
Чарльз резко откинулся на спинку диванчика, скрестил руки на груди.
- Ты носишь войну с собой, Эрик. Ты не замечаешь, что мир изменился. Да, люди боятся мутантов. Людям свойственно боятся неизвестного, это заложено в нас природой.
- В нас? - Эрик сузил глаза.
- В нас как в виде Homo Sapiens. Но помимо тех, кто боится, есть те, кто поддерживает мутантов. И это не только Мойра. Родители привозят ко мне детей не потому, что хотят от них избавиться, а потому что любят их. Обычная школа не может научить подростков управлять своими способностями, но моя - может.
- Специальная школа для детей-мутантов.
- Да, именно так.
- А что потом? Специальные больницы для мутантов? Рабочие места? Города для мутантов? Звучит как сегрегация.
- Звучит как твоя больная фантазия. Я делаю все, чтобы дети могли вернуться в общество. Я помогаю им контролировать способности, а это снижает страх. Если люди будут видеть вокруг себя каждый день других мутантов, они привыкнут. Нас много, и с каждым годом становится все больше.
- Это значит, что со временем люди исчезнут как вид. Думаешь, они не захотят зачистить всех мутантов, когда поймут это?
- Люди как вид эволюционируют. Прямо сейчас, на наших глазах. Мы - первые, Эрик, но после нас уже пришли тысячи. Потом придут миллионы.
- Это займет столетия. Люди могут решить устранить угрозу своему виду раньше, чем нас будут миллионы.
- Именно поэтому мы должны объединиться. Рассказать, что нет плохих и хороших мутантов, а есть эволюция всего вида.
- То есть, мы снова должны спасать человечество? - усмехнулся Эрик. - WHAT?!
- Ты предпочитаешь партизанить в лесу до конца жизни?
НК в комментах вместе с хомяками поет о том, что Наконец-то! Герои! Начали! Разговаривать! О своих! Взглядах!И только в этом фике, фандомообразующем.
Так вот:
- Я все это слышал.
- Уже в первом фильме.
- От более приятных и умных людей.
- Канонных Эрика и Чарльза.
- Без дешевых понтов от Чарльза, без "не начинай" после пиздежа про "хочу узнать тебя", без "больной фантазии" и без присваивания себе чужих заслуг, типа " я помогаю, я делаю", как будто он единственный преподаватель в школе.
Чарльз протянул руку и положил прохладные пальцы на запястье Эрика. Погладил темные волоски на тыльной стороне ладони, косточку в основании большого пальца. Вилка задрожала и звякнула о тарелку, глупая. Эрик закаменел, чтобы ни вздохом, ни мыслью не спугнуть это мгновение.
Тридцатилетний Эрик двинул его плечом, чтобы посторонился, схватил пальцы Чарльза и прижал к губам.
- Тридцатилетний Эрик был одним из самых зажатых и закрытых людей в кадре, по совершенно объяснимым причинам.
- Это ранние 80ые годы, в США. В мааааленьком городке на Аляске. Как вы думаете, там все очень толерантны к поцелуям рук в закусочной? Я уж не говорю о том, что они пиздят о делах мутантов - и явной своей к ним принадлежности - на все село.
Оба знали, что будет дальше. Они войдут в дом Эрика. Там будет скрипучий пыльный диван на двоих, там их догонит то, от чего они упрямо убегали все эти годы. Страшно было думать о том, сколько времени растрачено зря. Еще страшнее - о том, фантазии окажутся слаще реальности.
Да, дело-то все было не в непримиримых противоречиях, не в ранении Чарльза, не в зиге Эрика, не в отношении к насилию. Дело было в том, что не решались поебаться. Потому что. А теперь решились. Потому что.
Они стояли на мосту и смотрели на плывущие листья. Эрик зажал сигарету в зубах.
Эрик не курит. Но !!!МУЖЫЫЫЫК!!! должен курить.
- Хэнк говорит, курение убивает.
- Попрошу его сделать мне сыворотку из Логана.
- Думаешь, он согласится?
- Логан?
- Хэнк.
Ничего, что:
- Ты выбросил Логана в реку. С прицелом на то, что ты его убиваешь. Потому что у тебя нет никаких проблем с тем, чтобы убивать братьев-мутантов.
- После этого Логан с вами как бы не тусил. Вообще. И в бою с Апоком его не было, и в школе ты его не видел, и вообще он не с Ксавье, а на базе Страйкера тебя не было - и ты не знаешь, что там его нашли Джин и Скотт.
- Так же, если я правильно помню, ты понятия не имеешь о том, что Логан регенерирует.
- Я помню тебя гладко выбритым. А теперь ты колючий, как щетка.
- Я всегда был неудобным.
- Это правда. Ты всегда был неудобным, неуступчивым и несносным.
- Ты забыл про невыносимого.
- Еще и невоспитанным. Не перебивай.
- А ты всегда был занудным заучкой.
- Кретин.
- Ботаник.
- Нахал.
- Лицемер.
- Образцовый мудак! Тебе нужно вести курсы для мудаков! Выпустить буклет с советами, как стать мудаком!
- Мне побриться?
- Оставь, не нужно...
А вот и нежная стерва в ход пошла.
Вопрос знатокам: за три фильма - в болезни и в здравии, в горе и в радости, - вы видели, чтобы Чарльз вот так говорил с Эриком? А еще хоть с кем-нибудь?
Губы у Чарльза влажные и быстрые, все еще пахнут кофе. Они целуются прямо на мосту, неловко, торопливо, не заботясь о том, что их кто-то может увидеть.
И это поразительно, надо сказать, потому что Эрик вроде как делает вид, что он здесь прячется, а значит, не хочет ни привлекать внимание, ни затевать мордобой, в котором он, скорей всего, кого-нибудь убьет.
Время обращается вспять, рушится в прошлое, клочьями сдирает с души все, что наслоилось за двадцать лет. Только губы и рваное дыхание. Не было смертей, не было тюрем, не было ракет, казни Шоу, Траска, Стражей, пожаров, жён, детей, ничего никогда не было в мире, кроме этих горячих губ, колких щек, мучительных выдохов за ворот и жгучей дыры в груди в форме Чарльза, которую Эрик носил с собой, кажется, с рождения.
- Щеки-то колкие у Эрика, а не у Чарльза, следовательно, он их не чувствует.
- Я очень сомневаюсь, что не было казни Шоу. А так же, например, Аушвица и убийства его матери.
- Дорогие Вождь и Крупская. Герой, который похоронил ребенка пару месяцев назад - ладно, в любовь с женой вы не верите, хуй с вами, - теперь сосется с другим мужиком и думает "а, да хуй с ним, моей убитой маленькой дочки никогда не было - главное, ебелька здесь", это такой конченый уебок, что у меня просто слов нет. Причем потом он будет трахать Чарльзу мозги, что тот упомянул Белоснежку, а дочка так любила этот мультик, и как же теперь жить. Но мы-то знаем...
Далее они приходят домой, и следует ёбля.
Ботинок Чарльза звонко врезается в стену каблуком, оставляя на обоях отпечаток. Эрик сдирает с него брюки с хрустом рвущейся ткани - с таким звуком вскрывают долгожданный подарок на Рождество. Чарльз прижимает к себе твердое жесткое тело, ногтями впивается в плечи, закатив глаза. Эрик щедро облизывает ладонь, обхватывает свой член - если сейчас искать заменитель смазки, небо рухнет на землю. Чарльз узкий до боли, Эрик жмурится, сцепив зубы, с усилием преодолевая сопротивление. Чарльз дышит часто, как загнанный, в неестественно синих глазах плывет туман. Диван содрогается от быстрых толчков, ножки елозят по полу. Чарльз обхватывает его ногами, прогибается с болезненным криком, сжимает коленями ребра. У Эрика ритм скупой и тяжелый, почти механический. Он опирается на прямые руки, только глаза дико блестят и мокрые от пота волосы липнут ко лбу. Чарльз тянется к его лицу, обхватывает его ладонями, и Эрик сипло стонет, по его телу пробегает судорога. От этого стона Чарльза подкидывает, выгибает, как Триумфальную арку, и он беззвучно кончает, оставляя багровые полосы от ногтей у Эрика на плечах.
И, будем честны, это очень плохая ебля. Оставим в покое то, что она хуево написано и состоит из сплошных фикбучных штампов. Оставим в покое то, что Чарльза специально ради этой ебли подняли из кресла, потому что Вождь мудила. Оставим даже то, что в процессе раздевания - он был еще на пол-страницы и неистов, как Белинский, - нигде не промелькнула шапка, а значит, Чарльз на Аляске с голой лысой головой неспешно прогуливается среди ночи (или, что вероятнее, Вождь с НК упорно обходят тему его головы, потому что мысленно сохранили его с кудрями. И тут я их понимаю. Но как это трусливо и тупо, уже написали бы, что от сыворотки они обратно выросли, в самом деле). Оставим то, что Триумфальная арка - квадратная.
Это очень плохой секс - в плане говно ты, а не любовник, Эрик Леншер.
- Слезь... Какой же ты тяжелый, - хрипит Чарльз, и Эрик мгновенно вскидывается, тревожно вглядывается в лицо. Чарльз слабо улыбается искусанными губами и толкает его в грудь. - Слезь, говорю.
Эрик отстраняется медленно, осторожно, но Чарльз все равно морщится от боли.
Охуительно потрахались, стоило двадцать лет ждать.
Серьезно, ни у одного из них это не первый опыт. И не важно, с мужчиной или нет. Небо у него упадет на землю, если он смазку поищет, посмотрите на него. Таких героев любовников - полный падик. Набежал, сунул, за две минуты кончил, всего вам доброго. Партнер кончает чудом, "от стона", то есть у нас гей-страдалец Эрик даже мужика за хуй потрогать не может. Два трансгендера-гея фик писали. Две минуты суходрочки об живого человека, порванная жопа, магический оргазм.
Не надо иметь опыт анального секса, чтобы такой хуйни не пороть. Не надо даже иметь опыт с мужчиной. Собственно, имея в арсенале пару пальцев женщина к какому-то моменту допирает, что так сразу-то рывком и на сухую не воткнешь, никуда. И ладно бы это был нон-кон и дроч на насилие, у нас это сладкая ебелька по любви.
И да, он порвал вообще все шмотки Чарльза в порыве страсти, а у них существенная разница в росте и у Чарльза явно другой размер. Но насрать, не так ли?
- Иногда мне кажется, я совсем не знаю тебя.
Чарльз сидит на диване, целомудренно завернувшись в простыню, и смотрит на Эрика. По плечам стекают капли воды. Эрик своей наготы не стесняется. Разучился. Шоу, исследуя развитие его способностей (Эрик всегда называет это "исследованиями" или "испытаниями", никогда - "пытками";), пробовал разные подходы: боль, страх, стыд, унижение. Эрик учился копить их в себе, чтобы потом выплеснуть магнитной волной. Боль и страх работали превосходно, а унижение Эрик однажды выжег из себя, да так, что и следа не осталось. Стыда он тоже больше не чувствовал. Когда подчиняешь свою жизнь единственной цели, лишнее отваливается само собой. Обнаженный Эрик так же естественен, как одетый. Прямой и понятный, как железнодорожный мост, но его простота обманчива. Это мост над пропастью, в которой нет дна.
Присев на корточки, Эрик подкладывает дрова в камин. Рыжие блики огня играют на его лице.
- Тебе не кажется.
Да, там после слова "пытками" поставлен дайровский подмигивающий смайлик в оригинале. Четкая НК пишет про ребенка в конц-лагере. Смайлик.
Тираду про стыд я ни хуя не поняла, но, сдается мне, 45-и летнему мужику не нужен Аушвиц в помощь, чтобы спокойно ходить голышом перед любовником после ебли. И перед другим мужиком, которого он близко знает 20 лет, в общем, тоже.
А Чарльз у нас в простыне, потому что стыдливая додолеевская - простите, вожделеевская сучка. Хотя 45 лет. И только что был секс. И сексуальная раскованность у Чарльза в первом фильме гораздо и гораздо выше чем у Эрика, и баб он там клеит на ночь очень привычно.
Поднявшись, Эрик ставит чайник в раковину. Из крана вырывается упругая струя воды, со звоном ударяется в донце. Чарльз следит за ним, как завороженный. Эрик похож на библейского Адама. Но не того, который поддался искушению и с позором был изгнан из Эдема, а на того, который по своей воле сорвал с ветки яблоко и восстал против бога. На того, который сам ушел из благословенной земли, чтобы стать свободным.
То есть не на Адама. На худой конец, на Еву.
- Что теперь будет? - спрашивает Чарльз.
Эрик едва заметно поводит плечом.
- Я не знаю. Ты надолго?
Чарльз сжимается в комочек, приваливается к его плечу.
- Хэнк вернется за мной через неделю. Я не могу оставить школу надолго...
- Хэнк?
- Да. Я подумал... Меня могли бы выследить, если бы я летел обычным рейсом. Я решил, лучше не рисковать.
А ТАК ТЕБЯ НЕ МОГЛИ ВЫСЛЕДИТЬ?
А ничего, что полетный лист, частный самолет, нет? Тогда уж, Курта попросил бы.
Дальше начинается череда дешевых выебонов, когда Эрик такой "буду сидеть на Аляске. Бля, буду сидеть на Аляске" - а Чарльз такой: "Не сиди на Аляске. Бля, не сиди на Аляске". В обоих случаях совершенно непонятно, с какого рожна. Эрик вроде до хуя хотел, чтоб его позвали. Но продолжит сидеть. Чарльз вроде бы взрослый мальчик и уже и его и Рейвен и Мойру и ни один раз отпускал. Но неа.
- Встреча с тобой открыла мне новый смысл. Но потом была Куба... и все полетело к чертям.
- Я был неправ, Эрик. Не знаю, сможешь ли ты меня за это простить.
В чем? В чем, сука, он был не прав? За что он просит прощения? Он как верил, истово, что войной и убийствами делу не поможешь, так и верит. Как верил, что НЕТ, они НЕ хотят одного и того же, так и продолжает. В этом прелесть пары. "Сильнее их любви друг к другу - только пламенная вера в противоположные истины". Эрик чуть третью мировую не начал. Он позвоночник Чарльзу прострелил. В чем Чарльз был не прав? О чем вы вообще? Что это за сольный номер от Дарьи Танкистовны?
- Мне казалось, что если я видел твои воспоминания и чувствовал то же, что и ты, я понял тебя. Но это была ложь. Мне хотелось видеть мир исполненным гуманизма и высших ценностей. Мне казалось, я обязан спасти тебя от тебя самого.
- За это я тебя не виню, - задумчиво сказал Эрик. Взял кружку из пальцев Чарльза, отпил глоток и вернул. - Ты делал то, во что верил, и я это уважал, даже если считал тебя идиотом.
- Нет, если ты считал его идиотом, ты его не уважал.
- Какого хуя "верил" в прошедшем времени? Верил двадцать лет, а потом слетал на Аляску, запрыгнул на хуец и верить перестал?
Он по-прежнему гуманист. Это глубокие, осознанные убеждения. Он по-прежнему хочет спасти Эрика от самого себя. И он, как бы, кругом прав, потому что в противном случае Эрик летает по небу в плаще, разъебствует и фестивалит, а остальным приходится все это разгребать. В какой момент - после едва не случившегося конца света - оказалось, что Чарльз все это время заблуждался, а Эрик прав?
Эрик еще немного выебывается концлагерем, хотя никогда понтов ради этого не делал, они пиздят про отстрел Кеннеди, хотя выяснили все десять лет назад, заходят диалоги от четы:
Эрик откинулся на спинку дивана, вытянул скрещенные ноги. Чарльз обжегся чаем, поперхнулся.
- Ну ты и жираф. Сколько у тебя ног - километр?
- Два. Правый и левый.
- Остолоп...
Чарльз в мгновение оказывается у него верхом на коленях, простыня летит на пол, залитая чаем.
- Что ты творишь... - сбивчиво шепчет Чарльз. - Тебе не семнадцать.
- Мне много раз по семнадцать, - жадно шепчет Эрик, впечатывая в круглые ягодицы звонкий шлепок. Чарльз вскрикивает.
У чтеца такое чувство, что у него во лбу вот-вот вырастит огромная вагина.
Чарльз ошалело вцепляется в его волосы обеими руками, ловит губами глухое, почти звериное рычание, вместо ласковых слов бормочет проклятия. Эрик крепко держит его за задницу, рывками насаживая на себя.
- Чертов ублюдок!..
- Чарльз...
- Скотина... Гребаный кретин...
- Чарльз...
- Как я тебя ненавижу!.. Эрик!..
Они кусают друг друга в губы, руки беспорядочно шарят по плечам, груди, по спине. Диван ритмично скрипит и елозит по полу, пружины звенят и стонут, впиваются Чарльзу в колени. У Эрика на виске дрожит след от пота, Чарльз приникает к нему губами. Эрик закрывает глаза, дышит сквозь сжатые зубы тяжело, с усилием, болезненно жмурится, будто что-то сдерживает в себе. Чарльз ударяется в яркое бешенство.
- Не смей!.. - он сам не знает, что хочет запретить Эрику, но готов врезать ему кулаком, чтобы разбить эту мучительную гримасу. - Не смей!
Эрик стискивает зубы еще сильнее, губы расползаются против воли, обнажая оскал.
- Не смей прятаться от меня! - бессознательно хрипит Чарльз.
"Вождь срал эмоциями". Псевдо-Чарльз ведет себя, как пизданутая овца с гормональным всплеском. Смазка в кадр так и не зашла, жопа по-прежнему порвана, самое время поскакать по второму разу. Чарльз не стоял на ногах десять лет, но охуительно держится в позе наездника, ничо ему не мешает. Это и понятно, ведь Эрик по-прежнему - мистер хуевый любовник тысячелетия и адский скорострел.
Зачем Чарльзу понадобилось хуячить сыворотку, чтобы не лезть ему в голову, когда он просто мог не лезть ему в голову, мы так никогда и не узнаем. Вождь ненавидит людей с ограниченными возможностями. Чтец ненавидит эту ебалу.
Еще немного пиздежа на тему "я совсем тебя не знаю, расскажи мне о себе, мы никогда не разговаривали за эти двадцать лет, не важно, что мы были друзьями и единомышленниками, если я без телепатии - значит, мы встретились вчера". Бля, вот где-то на тумблере была картинка, где Эрик не может уснуть, Чарльз говорит ему: давай я тебе почитаю на ночь свою работу, Рейвен под нее засыпает на раз-два (канон), Эрик соглашается, но кончается тем, что два часа ночи, а они не спят, а пиздят про работу Чарльза. И это - самый цимес пейринга. Ну, то есть. Чарльз приехал чтобы "узнать" его, и они вообще ни о чем не разговаривают. Им не о чем. Эрик ничего не спрашивает про его работу, а Чарльз не рассказывает, потому что никакой работы нет и он жена Мария. Они десять лет не виделись, но никто не травит баек, не расспрашивает о событиях, не интересуется мнением - ни о чем, хотя они оба крайне увлечены и политикой, и ходом дел в мире конкретно касательно мутантов. И об учениках, не в общем смысле, а в конкретном приложении, Эрик ничего не спрашивает, а Чарльз не горит рассказать, и о семье и дочери Чарльз тоже не упоминает, потому что ему насрать и "как будто ничего не было". Нет никакой их истории. Нет близости. Нет ни интересов, ни приоритетов. Вообще ничего нет. И их нет.
Я убегал от тебя, чтобы нечего было терять. Обвинял тебя в том, что ты меня не удерживаешь, а сам задавал стрекача при первой возможности. Можно как-то жить с обломком тоски в сердце. Можно, Чарльз, я проверял. Но вот смотришь на тебя и видишь: не тоска, не ревность, не обида. Осколок ребра застрял между легкими, того самого, из которого у Адама получилась Ева. А у меня из него получился ты. Да только ты не Ева, ты Авель, Чарльз. Вот я и бежал от тебя. Я лучше убью бога, чем принесу тебя ему в жертву. Спи
В жертву приносили Исаака.
У Адама ничего не получилось, потому что Еву создал из ребра Адама бог.
Авеля убил Каин, и совсем не для того, чтобы принести его в жертву богу, а из гордыни и завести.
Все это гуглится за пять минут. Эти две ТП и того не осилили.
о чем чета, конечно, тоже не догадывается.