Душеспасительные чтения

Анон · 2021-01-16 21:15:01

Рыжих и ехидных читаем? Читаем. Властные кубики читаем? Читаем. Попаданцев читаем? Читаем. Пришло время позаботиться о наших душах и устроить душеспасительные чтения. Тему анон предлагает сделать сборной: и пролайферов (Матушку Абортарию уже зачитали, но у нее есть и конкуренты), и мудроженщин, и книги для девочек/мальчиков с разной степенью ебанцы.

В качестве первого объекта - уже предложенную в теме приема заявок на новые чтения Александру Казакову. Феминистка-пролайферша (нет), защитница нравственности, борцунья с бьюти-практиками, ебанувшая на жертве РПП Валерии Леоньевой (серьезно ебанувшаяся, стихи ей посвящает, тащит к месту и не к месту). https://proza.ru/2020/12/02/684

▼Чтения⬍

▼Творчество анонов⬍

Отредактировано (2022-04-18 19:46:30)

Анон · 2026-04-19 07:54:07

Анон пишет:

Никто здесь не обратил ещё внимания на Марию Корелли (конкретно - 4 её произведения: "Варавва", "Ардаф", "Сила неведомая" и "Могущественный Атом" aka "История детской души")? Последнее из перечисленных - ну совершенно чётко классическая, махровая такая душеспасина с очевидным посылом "атеизм убивает". Второе - уже как-то в поменьшей степени, а остальные - так сказать, кандидаты и "на подозрении".

Кто хотел - пусть получит. Вот авторское обращение, говорящее само за себя.

Книга эта надписывается: Тем «самоименным» прогрессистам, кои и учением
своим и примером содействуют бесчестному делу воспитания детей без веры,
и кои, распространяя заимствованную из французского безбожия идею —
устранять из детской души, в начальных школах и всех прочих местах обучения,
П03НАНИЕ БОГА и ЛЮБОВЬ К БОГУ, единые истинные основы доброй жизни,
оказываются виновными в страшном преступлении, хуже убийства.
Декабрь 1897 года.

▼Мария Корелли, "Могущественный Атом, или История детской души". Глава 1.⬍

Весь день по всему северному прибрежью Девона бушевала буря. Только теперь,
к вечеру, немного прояснилось хмурое небо. Волны с сердитым ревом разбивались
об скалы, но ветер заметно стихал — и узкая, светлая полоса на западе уже
обозначала, где именно, еще скрытое за тучами, солнце появится перед тем, чтобы
окончательно скрыться за горизонтом. Все в природе, мало-помалу, входило
в тишину. Цветы, запуганные дождем, теперь силились приподнять свои нежные
стебельки, прижатые к самой земле, и маленькая малиновка, весело выпорхнув
из куста, в котором напила себе убежище во время бури, прилетела на окно
соседнего дома и, прежде даже чем распустить свои мокрые перышки, весело
запела, точно своею радостью хотела с кем-то поделиться.

Пытаемся в описание природных красот как у "больших" писателей...

Окно было раскрыто, и в комнате, кроме маленького мальчика, никого не было. Мальчик сидел у стола,
перед ним была развернута книга, и лежал большой листа бумаги, на котором он
отмечал что-то карандашом. Он, видимо, очень был занять своею работою, но он
быстро оглянулся, когда запела птичка… и глаза его, глубокие, задумчивые, точно
затуманились тихою грустью, пока он слушал ее песнь радости… Однако,
продолжалось это не долго — он поспешно вернулся к прерванному занятию
и снова принялся за чтение развернутой книги. Было что-то неизъяснимо
трогательное, что-то загадочное в выражении этого бледного детского личика…
Ближе и ближе к книге склонялась кудрявая головка, по мере того как тусклее
становился дневной свет. Мальчик все продолжал читать и делать свои заметки —

Старый приём с контрастированием естественного и нездорово-искусственного...

а птичка, которая прилетела за тем, чтобы, на сколько умела, объяснить ему, что
буря прошла, что на завтра утро встанет светлое, пресветлое — именно такое утро,
какое любо всем мальчикам, была опечалена, что без радости принята была эта
весть. Замолкла малиновка, начала чистить свои перышки, а сама все на мальчика
вопросительно поглядывала, как бы хотела сказать: «Что же это за диво? Дождь
прошел, воздух чудный, цветы благоухают, небо залито светом, вся природа
радуется и ликует — а тут живое, Божие создание сидит над какой-то книгой,
(которую, конечно, не Господь сотворил!)

:facepalm:

тоскует и томится, и точно не понимает даже, что такое радость!»
Между тем на западе золотистая, огненная полоса все росла, становилась все шире
и шире, а вдоль всего неба, точно лучи небесного света, проскользнувшие через
полу-отверстую райскую дверь, спускались прямо в море лучисто-радужные
полосы — и вдруг, из-за темной тучи, во всем блеске славы своей появилось само
солнце! Мгновенно все преобразилось! Деревушка Коммортин, с ее древней
церковью, с ее покрытыми соломою маленькими домиками, облитая этим потоком
золотистых лучей, приняла волшебный вид, волны весело засверкали тысячью
огнями, и в потемневшую комнату, в которой сидел одинокий мальчик, луч
радостный также проник и, как бы благословение светлого, мимолетного ангела,
коснулся маленькой наклоненной головки.

Нет, ну признайтесь, аноны, что именно этого-то вам больше всего и не хватало - того наивно-умильного олдового душеспаса, коего нынче не пишут: где и при описании приморской деревушки мимо местной церкви пройти нельзя, и солнечный лучик надо уподобить ничему иному, как ангелу!

В эту минуту дверь отворилась и вошел молодой человек со шляпою в руках.
— «Как, все еще за уроками!» сказал он с участием. «Довольно, брось все это! Буря
совсем стихла, пойдем, покатаемся на лодке!»
Лионель посмотрел на него с недоумением и даже с испугом.
— „ Он разве позволил, м-р Монтроз?»
— «Я у него не спрашивал, "несколько pisit, о ответил Монтроз.

Не ломайте себе голову над тем, что сие значит - таких артефактов ошибок сканирования будет в читецкой электронке ещё хватать.

«Я говорю, что можно — и не только можно, но и должно! Я еще пока твой воспитатель, и знай, ты
меня слушаться должен, а не его!» и он, шутя, погрозил ему рукою. Мальчик
улыбнулся и встал со своего места.
— «Все это что-то очень медленно запоминается,» сказал он, указывая на книгу
и как бы извиняясь перед учителем. «Конечно, я сам виноват, но не могу
не находить, что это все очень скучно, а главное — так не нужно. Например, зачем
мне знать, сколько в Англии платили налога некоторым епископам в 1054 году?
Право, мне все равно, и думается, что всегда будет все равно! Какое может это
иметь отношение к жизни?»
— «Никакого,» ответил, смеясь, Монтроз, «но человек образованный должен иметь
понятие обо всем. Однако, не думай больше об налогах, забудь всех епископов и,
если хочешь, даже всех королей! Посмотри, какой вид у тебя измученный… Как ты
думаешь, не пойти ли нам напиться чего-нибудь на ферму к м-с Пейн?»
— «Вот — так хорошо!» с оживлением воскликнул мальчик. «Но прежде
покатаемся на лодке,» прибавил он, «солнце скоро сядет, а я так люблю смотреть
на солнечный закат с моря.»
Монтроз ничего не ответил и задумался грустною думою, следя за мальчиком,
который не спеша, аккуратно и методично складывал, и прибирал разбросанные
тетради и книги. Наконец все было приведено в надлежащей порядок, и Лионель,
взяв свою шапочку, которая висела на гвозде, доверчиво подошел к молодому
учителю и, улыбаясь, сказал:
— «Ну, готово!»
— «Ну, готово!» передразнил его Монтроз и, надев свою соломенную шляпу, весело
сбежал с лестницы.

Что же за душеспас без пищи для слэшика!

Лионель как-то робко следовал за ним. Когда они повернули на тенистую дорожку,
которая прямо из сада вела на большую дорогу, их из дома окликнула молодая
женщина, стоявшая на балконе и выглядывавшая из-за вьющихся алых фукций.
— «М-р Монтроз, что это, открытый протеста? Это хорошо! Всегда надо делать то,
что нам говорят не делать! Прощай, Лиля!»

Лиля? А похуже уменьшительную форму от Лионеля нельзя было придумать? Хотя... Может, он фембой?

Лионель посмотрел вверх, улыбнулся и приподнял свою шапочку.
— «Прощай, мама!»

И если да, называет ли мама его девичьим именем, идя навстречу его специфическому увлечению или поддерживая сугубо свои личные квазиинцестуальные фантазии, где пэйрит сынка с молодым учителем?

При звуке нежного детского голоса что-то нежное промелькнуло на красивом
лице, выглядывавшем из-за цветов, и оно быстро скрылось. Лучи заходящего
солнца освещали, как заревом, рощи и горы Коммортина, когда на море,
засверкавшем как-бы мириадами алмазов, показалась маленькая лодочка, которая
легко неслась по пенистым волнам. У весел сидел Монтроз и греб с радостной
отвагой! На корме приютился Лионель. Его задумчивые глаза с какой-то
восторженною радостью следили за каждой волной, которая сердито надвигалась
на маленький челн и об него же разбивалась, рассыпаясь разноцветными
брызгами.
— «М-р Монтроз,» воскликнул он, «а, ведь, хорошо, чудно хорошо!»
— «Да, да,» ответил Монтроз, сильнее налегая на весла — «и вся жизнь наша чудно
хороша, только бы уметь пользоваться ею!»
Лионель не слышал этого замечания: все его внимание теперь было сосредоточено
на длинной нити водяной травы, которую он всячески старался уловить рукою.
Многим этот склизкий стебель показался бы весьма непривлекательным,
но Лионель понял всю красоту его: сотни крошечных раковинок переплетались
вокруг него, и каждая из них — хрупкая, нежная, красивая как жемчужина —
содержала в себе жизнь — жизнь хрупкую, как и она сама…
Было над чем призадуматься, глядя на таинственное совершенство этих живых
организмов!..

Пока держите это описание в голове - вскоре сами поймёте, зачем оно тут и в чём вся его мякотка.

И, по мере того как мальчик всматривался в красоту этой ткани,
сотканной волною, на его детскую душу, как бы надвигалась тень незримого,
непроницаемого… и тот вопрос, мучительный и страшный, который столько ученых
унесли не разрешенным с собою в могилу — мучительно теперь сказывался и ему…
Причина, цель, смысл всего созданного — хоть бы, например, цель этого
отдельного, никому не нужного, чудного мира раковин, как распознать ее… кто ее
разъяснит?.. И малый ребенок задумался, и бессознательно душа его наполнилась
той безнадежной печалью, которая выражена в Екклезиасте восклицанием „
Vanitas vanitatum».

Всё-таки не меньше, чем слащавость, для старого душеспаса характерно и дуболомие, порой не меньшее, чем у какого-нибудь Зерваса, только иного сорта.

Между тем в небесах одна краса сменялась другой… на краю моря земля и солнце
как-бы слились в одно — внезапно яркое освещение потухло — и тихий сумрак
вступил в свои права, окутывая таинственной дымкой берега и далёкие горы…
Монтроз сложил весла, с наслаждением любуясь этою красотой: она точно
напоминала ему родную красоту еще более живописной Шотландии.

А почему у шотландца французская фамилия?

Затем взор его остановился на маленьком его спутнике, который все еще быль нагружен
в созерцание вновь найденного своего сокровища…
— «Что это у тебя, Лионель?» спросил он. Мальчик быстро к нему обернулся.
— «Целая тысячи маленьких существ, живущих в хорошеньких, собственных
домиках! "ответил он, улыбаясь, — «смотрите!» и он приподнял свою находку.

У большинства романтических пар любовный подарок - это какой-нибудь цветок... А у этой - облепленная моллюсками морская водоросль.

«Ведь, это целый город, не так-ли? — и, чего доброго, его маленькие обитатели
столько же о себе воображают, сколько и мы.» Но улыбка вдруг исчезла
с задумчивого его личика. «Что вы об этом думаете, м-р Монтроз? a мне так
думается, что мы не больше имеем значения во вселенной, чем эти маленькие
создания.»
Монтроз на это ничего не ответил. Он поспешно вынул часы из кармана
и воскликнул: — «Как уже поздно! Ну, голубчик, верни своих маленьких друзей
родной их стихии, мне замысловатых вопросов теперь не делай, а лучше возьми-ка
весло!»
Лионель вспыхнул от удовольствия — но, прежде нежели взяться за весло, он
бережно опустил морское растение в пенящуюся волну, которая в эту самую
минуту как-то ласково прижималась к лодочке. Ветка тихо поплыла с волною —
Лионель проводил ее глазами и с увлечением принялся грести. Он греб всею
силою своих слабых ручек, а Монтроз, соразмеряя свои силы с силами ребенка,
едва дотрагивался до весла. Но был уже час прилива и попутные волны быстро
влекли за собою маленькую лодку. Лионель весь раскраснелся, глаза его весело
блестели, так что когда он выпрыгнули на берег, он имел весело-беспечный,
жизнерадостный вид, свойственный всем мальчикам — даже морщинки на его
лобике почти что совсем сгладились… «Ну, уж и достанется же нам, как вернемся
домой!» — с веселым смехом воскликнул Лионель, указывая на потемневшее небо
и на свое забрызганное платье.

Ну точно - фембой!

— «Достанется мне, а не тебе,» сказал невозмутимым голосом Монтроз. «Но, — так
как это мой последний вечер, — мне все равно.»
Мгновенно поблекла вся радость бедного Лионеля — он нервно и невнятно
проговорил: — «Ваш последний вечер? — о, нет! этого быть не может! Вы не то
сказать хотели!»
— «Успокойся, мой голубчик,» нежно глядя на него, начал Монтроз. «Пойдем,
напьемся чаю, я постараюсь все тебе разъяснить. Видишь-ли, милый, жизнь наша
то же, что плыть по этому самому морю — не всегда оно спокойно, а нам надо
уметь справляться с ним и в непогоду… Мало ли что в жизни бывает, всякая печаль
приходит, приходится и расставаться с тем, что нам дорого — а все же унывать
не должно! Лионель, милый, не огорчай меня, не тоскуй так!»
Лионель продолжал стоять молча — его личико снова стало бледное, и маленький
ротик снова принял привычное суровое выражение.
— «Я знаю!» медленно произнес он. «Я знаю слово в слово, что вы собираетесь
объяснить мне, м-р Монтроз! Мой отец отказал вам. Это меня не удивляет — я
ожидал, что это случится скоро. Вы слишком добры ко мне, слишком
снисходительны — вот оно что… Нет, я плакать не буду, право не буду,» говорил
он, украдкой утирая слезы, «вы не должны этого подумать, — я за вас рад, что вы
отсюда уезжаете, но себя мне жалко, очень, очень жалко! Я теперь как-то всегда
себя жалею, — ведь, это очень малодушно! Марк Аврелий говорил, что самый
презренный вид малодушия — это жалость к самому себе.»
— «Ах, брось ты этого Марка Аврелия!» с негодованием воскликнул Монтроз.
Лионель -улыбнулся какой-то не детскою, безотрадной улыбкой. — «Ну, пойдемте,
теперь я готовь, "сказал он.
Медленными шагами стали они подниматься в гору, — молодой человек шел
легкой, твердой поступью, малый ребенок с трудом передвигал усталые ноги. Шли
они молча: каждый был погружен в свою грустную думу, точно предчувствуя
приближение чего-то недоброго… Они ни одним словом не обменялись, когда
вдруг, неведомо откуда, прощальный луч уже скрывшегося за горизонт солнца
огненным блеском озарил землю и море, и небо, и так же быстро потух… Они даже
не заметили этой красоты, которая в другое время привела бы их в восторг. Минуя
главную улицу деревни, они направились прямо к маленькому, крытому соломой
домику. Домик этот с верху до низу оброс вьющимися растениями, розами,
фукциями, жасмином, среди которых, окаймленная рамками красных настурций,
скромно выступала вывеска с следующей надписью: Кларинда Пейн. Свежие яйца.
Лучшие сливки. Горячее печенье. Чай.
В этот домик вошел Монтроз с маленьким своим спутником.

Аноны-любители разновозрастного слэша - признайтесь, у кого от горестной вести треснуло сердечко?

Анон · 2026-04-19 10:27:01

▼Мария Корелли, "Могущественный Атом, или История детской души". Глава 2.⬍

В этот самый вечер м-р Джон Велискурт, поздним послеобеденным часом, сидел
за десертом со своим гостем с. Чарльзом Ласселем. С. Чарльз, человек молодой,
красивый, ничем особенно не интересовавшийся, был всем известен в обществе.
Он недавно познакомился с Велискуртами, но уже считался другом дома. Когда
Велискурты переселялись, на время «сезона,» в свой великолепный Лондонский
дом, Лассель то и дело забегал к ним, и всегда был желанным гостем.
Но появление его в Коммортине было совершенною неожиданностью, так как все,
по его же словам, думали, что он отправился в свое собственное поместье. Именно
в эту минуту м-р Джон Велискурт подтрунивал над ним, не совсем ловко поднимая
на смех его непостоянство.
— «Да-а!», как-то сквозь зубы проговорил сэр Чарльз, — «такова уже у меня
привычка. Никогда не знаю, накануне, что буду делать завтра! Это истинная
правда, я вас уверяю! Вышло так: один из товарищей пригласил меня гостить
в замок Вормут — единственно по этой причине я в данную минуту нахожусь
здесь!»
Миссис Велискурт, которая уже давно вышла из-за стола и сидела на кушетке
у открытого окна, тут обернулась и улыбнулась… Ее улыбка была чудно хороша —
огромные сверкающие глаза, зубы удивительной белизны придавали этой улыбке
какой-то ослепительный блеск, который поражал и очаровывал всякого
застигнутого ею врасплох.
— «Вероятно, общество у вас там в Вормуте самое избранное,» — иронически
заметил м-р Велискурт, тщательно и осторожно снимая скорлупу с грецкого ореха,
который деликатно придерживал длинными пальцами своих белых, выхоленных
рук. «Нет никого ниже барона — а?» и он засмеялся чуть слышным смехом.
Сэр Чарльз из-за лениво полуопущенных век бросил на него взгляд, который
заставил бы его содрогнуться, когда бы он заметил его: презрение, насмешка,
злоба, бесконечная ненависть сказались в этом мимолетном взгляде, который
на мгновение осветил его лицо каким-то зловещим блеском… Он потух так же
мгновенно, как и вспыхнул, и в равнодушно-небрежном ответе нельзя было бы
приметить и тени неудовольствия.
— «Право, точно определить не берусь! Знаю, что находится там художники, один
из тех хвастунов, которых называют „восходящими талантами.“ Важности он
непомерной! Он исполняет какой-то заказ в замке; конечно, мы с ним общего
ничего не имеем, но все же он живет с нами, а не с прислугою. Затем, как водится:
почтенные вдовы с хорошенькими дочками бесприданницами, две; три некрасивые
молодые особы из „передовых": они привезли с собою свои велосипеды и с утра
до ночи мечутся по всем окрестностям,

Консервативный пикми-момент...

да еще несколько важных лордов, выживших из ума. Не особенно привлекательно… Сегодня за утренним чаем меня
это общество довело до полного отупения: — узнав, что вы здесь, я решился
проехаться, вас навестить.»
— «Весьма любезно!» вежливо сказал м-р Велискурт — «но позвольте
полюбопытствовать, как это вы узнали, что мы здесь?»
Сэр Чарльз закусили губы, чтобы скрыть едва промелькнувшую улыбку,
и непринужденно ответил:
— «О, конечно, в подобных захолустьях все все знают! Да, кроме того, раз что вы
нанимаете единственный красивый, поместительный дом во всем Коммортине, вы
не можете ожидать, что останетесь невидимкой. Действительно, как хорош этот
старый дом!»
— «Настоящая казарма,» возразила м-с Велискурт — она в первый раз вмешалась
в разговор, и, пристально глядя на своего мужа, продолжала: — «дом совсем
сырой, плохо и скудно меблирован. Конечно, его можно бы прекрасно убрать,
если бы иметь глупость на него положить несколько тысячи фунтов, но в данном
случае не могу себе представить, что могло побудить Джона выбрать такую
отвратительную нору для летнего нашего пребывания!»

Тут у читеца возникли подозрения, не является ли русский текст МА слегка подрихтованным и подлитературенным (причём всираются все усилия кучей пунктуационных и прочих ошибок, которые при цитировании бедняге-читецу приходится править вручную) гугл-переводом? Потому что казарма в английском обозначается словом barrack. Притом, описание миссис Велискурт семейного жилья гораздо ближе к нашему "бараку", чем к "казарме", с которой в русском языке ассоциативный ряд совсем другой - бестолковая дрючка, жёсткое расписание, доходящий до маразма перфекционизм... ну вы поняли.

— «Вы отлично знаете, что руководило этим моим выбором. Конечно, я не думал и
о своих вкусах, не думал и о ваших. Лионелю был предписан морской воздух, — я
желал избегнуть шума и гама обыкновенных морских купаний и нежелательного
знакомства моего сына с разными детьми, которые могли бы сойтись с ним,

Ой, ранёхонько же наш Лионелюшка созрел! Теперь источник его химии с Монтрозом стал уже попонятнее!

и нанял дом в Коммортине потому, что находил и продолжаю находить, что
Коммортин совершенно соответствует всем моим требованиям. Коммортин стоит
вне линии всяких железных дорог, и потому здесь возможно полное уединение,
и ничто не помешает правильному ходу летних занятий Лионеля под руководством
опытного воспитателя.»
Он проговорил все это внятно, медленно, отчеканивая каждое слово. М-с
Велискурт нетерпеливо отвернулась и стала смотреть в окно на заросший,
запущенный сад, в котором густая зелень деревьев, смоченная долгим утренним
дождем местами уже засеребрилась светом тихо выплывавшего месяца…
Водворилось молчание, которое наконец прервал сэр Чарльз.
— «Правда ли» - спросил он, — «что вы надеетесь расстаться с Монтрозом?»
— «Я отказываю от места г-ну Монтрозу» — ответил Велискурт, и неприятное
выражение его сжатых губ стало еще неприятнее. «М-р Монтроз слишком молод,
слишком самонадеян для подобной должности. Общая черта всех шотландцев -
воображать о себе слишком много. Он умен, этого я от него не отнимаю — но он
недостаточно приучает Лионеля к работе, он сам предпочитает атлетические
игры классическим наукам… Я же нахожу, что в Англии слишком много места
отведено этим играм, и не желаю, чтобы весь мозг моего сына сосредоточивался
в его мускулах. Его умственные способности должны развиваться…»
— «В ущерб его физического развитию?» - перебил сэр Чарльз. — «Неужели нельзя
равномерно развивать и то и другое?»

Вопрос-то на самом деле очень правильный, вот только без "тупизации" персонажей, соломенных чучел и мнимых противопоставлений образ душеспасной буки складываться отказывается.

— «Таково мое намерение и такова моя цель,» произнес торжественно м-р
Велискурт — «но м-р Монтроз ни по своему темпераменту, ни по-своему
воспитанно не пригоден для исполнения моей задачи. Дело в том, что он наотрез
отказался руководствоваться составленным мною конспектом, определяющим
летние занятия моего сына, и осмелился сказать мне, — слышите, мне! — что
Лионель не в состоянии пройти подобный курс, что абсолютный отдых для
мальчика безусловно необходим! Нет сомнения, что он на этом настаивал и в виду
собственного своего удобства!… В добавок я узнал, к великому своему смущению,
что Монтроз до сих пор суеверно верит в миф христианства, верит в какого-то
легендарного Бога, Создателя вселенной, и наконец верит и в бессмертие души!»
Тут м-р Велискурт уже не мог удержаться от смеха. «Конечно, это слишком
нелепо, чтобы даже вызвать негодование, — но в деле воспитания ребенка нельзя
быть слишком осторожным… и все же мне досадно, что я раньше не слыхал
о диких, отсталых взглядах этого Монтроза.

Ну вот эта самая бука наружу и попёрла.

М-р Велискурт взглянул на часы
— «Извините, если покину вас на несколько минут,» — сказал он, вставая, —
«теперь 9-ть часов, и я велел Монтрозу явиться ко мне в кабинет, к этому времени,
чтобы получить причитавшееся ему жалованье. Завтра, рано поутру, он уедет
с первым дилижансом.
Мистрис Велискурт тоже встала и плавною грациозною поступью, не спеша,
направилась к дверям.

Хотя, возможно, перевод тут вообще порубежья XIX-XX веков, где и традиции русского произношения английских слов были иные, и орфография, и грамотность населения в целом была пониже (при этом жуткие ошибки при письме на родном языке могли превосходно сососедствовать с хорошим - хоть, как и видим на примере злосчастной "казармы", не без огрехов - знанием иностранных). Хотя тут тоже странно... Ладно бы ещё писала какая-нибудь Чарская, ладно бы ещё переводом МА занималось какое-то провинциальное издательствьице с соответствующей говноредактуркой... Но вот... не знаю, кто переводил МА, но переводом, например, "Вараввы" той же Корелли, если читец не ошибается, занималась женщина, принадлежавшая, на минуточку, к царскому роду, у которой и уровень образования, соответственно, должен быть не абы какой.

— «Пойдемте лучше ко мне в гостиную, сэр Чарльз, поболтаем вместе!» — томно
сказала она, взглянув на него через плечо и одарив его одной из своих
ослепительных улыбок… - «Мне думается, что вы не особенно торопитесь назад
в Вормут.»
— «Нет, теперь не тороплюсь… ” - промолвил он с ответной улыбкой, и пошел
за ней…
Пройдя через большую, пустую залу, они вошли в красивую, изящно убранную
комнату, из огромных окон которой открывался чудный вид на всю окрестность.

А мистер Велискурт-то, похоже, не из ревнивых!

М-р Велискурт отправился в противоположную сторону и вошел в маленькую
каморку, бывшую раньше кладовой, а теперь превращенную в нечто вроде
кабинета. Здесь Монтроз уже ожидал его.
Монтроз был очень бледен, и губы его были крепко сжаты. Проходя мимо него,
Велискурт небрежно кивнул ему головой, затем сел за свой письменный стол,
из которого вынул чековую книжку, и, обозначив на чеке цифру выше суммы,
которая причиталась Монтрозу, подал ему листок. Молодой человек, взглянув
на него, весь вспыхнул.
— «Благодарю вас, м-р Велискурт,» — сказал он. - «Я покорнейше прошу вас выдать
точную сумму, ни гроша лишнего.»
— «Как!» - насмешливо воскликнул Велискурт. - «Шотландец и отказывается
от вознаграждения! Уж в самом деле не настал ли век чудес?».
Монтроз страшно побледнел, но сумел совладеть с собою.
— «Думайте что вам угодно о шотландцах» - сказал он спокойно. — «Они
обойдутся без вашего к ним расположения, и в моем заступничестве, конечно,
не нуждаются. Я отказываюсь принять то, что я не заработал — в этом трудно
усмотреть чудо. Я не чувствую против вас ни малейшего раздражения - отказав
мне, вы только предупредили мое собственное намерение: здесь оставаться
дольше я бы не мог — не хочу делаться соучастником преступления детоубийства.»
Если бы бомбу вдруг разорвало посреди маленькой комнаты, м-р Велискурт
не был бы больше ошеломлен… Он вскочил со стула и стремительно кинулся
на Монтроза.
— «Что-что?» - задыхаясь от бешенства, произнес он дрожащим голосом - «Де-то-убийство, так ли мне послышалось? Дето-убийство!»
— «Могу повторить эти слова.» - спокойно сказал Монтроз, но голубые глаза
сверкнули зловещим огнем и судорожно задрожали бледные губы. —
"Детоубийство!… Запомните их, вдумайтесь в них! У вас только один ребенок,
мальчик хороший, любящий, способный, восприимчивый, слишком
восприимчивый! И вы его губите своими суровыми предписаниями, своей
зловредной «системою» воспитания! Вы лишаете его всех тех развлечений,
который необходимы для его здоровья, вы не даете ему товарищей его лет, вы
поставили его молодую жизнь в такие рамки, что эта жизнь превратилась
в ежеминутную пытку — и я утверждаю, что вы над ним совершаете убийство,
медленное, быть может, но несомненное. Всякий врач, хоть немного сведущий
в своем деле, подтвердит вам то, что говорю я теперь — т. е. всякий врач, для
которого правда дороже гонорара.»
М-р Велискурт схватил чек, только что им подписанный, разорвал его на клочки,
открыл другой ящик своего бюро, вынул из него горсть бумажек и золотых и,
сосчитав, кинул их на стол.
— «Вот ваши деньги — берите их, и чтобы вашего духа здесь не было, слышите!» -
проговорил он голосом, хриплым от сдержанного бешенства. — «И прежде нежели
осмелитесь снова предлагать себя в воспитатели сыну джентльмена, научитесь
знать свое место и обуздывать вашу проклятую шотландскую гордыню! А теперь —
ни слова больше! Вон!»
Гордо откинув назад голову, Монтроз смотрел на своего «бывшего господина»
презрительным, испытующим взглядом бойца, готовящегося вступить в бой:
глаза его злобно сверкнули, рука сама собою поднялась — но вдруг воспоминание
чего-то ему дорогого промелькнуло в душе его… Он сдержал свой безумный порыв,
приподнятой рукой взял свое жалованье, и молча вышел из комнаты.
Джон Велискурт захохотал злобным смехом.
— «Эх, ты, дерзкий щенок!» - бормотал он. - «И подумаешь, что подобные субъекты
получают университетские дипломы и всякие рекомендации! Изумительно!
Конечно, обман и протекция — больше ничего!… Ленивый, ничего не знающий
хвастунишка, худшего товарища для Лионеля нельзя было и придумать! С ним
Лионель только научился даром тратить время. Я очень доволен, что профессор
Кадмон-Гор изъявил согласие пробыть у нас каникулярное время; конечно,
обойдется это мне весьма дорого — но зато он сумеет исправить ошибки
Монтроза, и скоро подвинет вперед Лионеля. На подобного человека вполне
положиться можно и в отношении вопросов религиозных».
Размышления о скором прибытии знаменитого профессора благотворно
подействовали на м-ра Велискурта: он настолько успокоился, что направился
в гостиную, где думал найти жену и сэра Чарльза. Однако в комнате никого
не оказалось. По словам прислуги, сэр Чарльз несколько минут как уехал,
а мистрис Велискурт одна вышла в сад.

Проглядел всё-таки измену!

М-р Велискурт встал у открытого окна, вдыхая в себя ароматный летний воздух:
утренний дождь сильно промочил землю, а он терпеть не мог ходить по сырости
под мокрой листвой деревьев. Месяц стоял уже высоко на небе и светил - но он
не был и ценитель лунных освещений… Благоговейная, таинственная тишина ночи
сходила на землю. М-р Велискурт этой тишины положительно не переносил… Он
закашлял намеренно… кашлял громким, резким, крикливым кашлем,
и действительно одним этим звуком он уже нарушил гармонию чудной, поэтичной
картины, в которой леса, и горы, и тучи, и небо, и месяц — все слилось в одну
дивную красоту. Своим кашлем м-р Велискурт точно ввел в то, что было чисто,
идеально, элемент прозаичной, обыденной жизни — и он вспомнил, что жены его
все нет… Сад был большой, совершенно запущенный. Хотя вновь взятый садовник
всячески старался приводить его в порядок, но он успевал лишь чистить
и прокладывать дорожки — и был бессилен в борьбе с природой, которая по своему
раскинула и убрала деревья и кусты, и на все наложила свой особый отпечаток
художественной красоты.
Дикий, заросший сад, видно, полюбился мистрис Велискурт — в нем она проводила
почти все свое время. Однако, с тех пор как стоял м-р Велискурт у окна, ее в саду
нигде не было заметно. Вдруг издалека донеслись до его слуха, сперва чуть
слышно, затем совсем ясно, слова какой-то веселенькой народной песни, которую
она где-то запела.
Презрительная улыбка исказила его некрасивое лицо.
— «Ей бы быть уличной певицей!" - сказал он про себя. - «На это у нее хватило бы
уменья. И как подумаешь, что она происхождения благородного, что воспитание
получила! Какая чудовищная аномалия!»
Он с треском захлопнул окно, закурил сигару и пошел к себе читать какую-то
глупейшую вечернюю газету.

Анон · 2026-04-19 10:43:28

Анон пишет:

Аноны-любители разновозрастного слэша - признайтесь, у кого от горестной вести треснуло сердечко?

О май гад). Спасибо, анон :heart: .Но это еще конец 19 века, тогда такое поведение считалось нормальным

Анон · 2026-04-19 10:47:58

Анон пишет:

В добавок я узнал, к великому своему смущению,
что Монтроз до сих пор суеверно верит в миф христианства, верит в какого-то
легендарного Бога, Создателя вселенной, и наконец верит и в бессмертие души!»
Тут м-р Велискурт уже не мог удержаться от смеха. «Конечно, это слишком
нелепо, чтобы даже вызвать негодование, — но в деле воспитания ребенка нельзя
быть слишком осторожным… и все же мне досадно, что я раньше не слыхал
о диких, отсталых взглядах этого Монтроза

В книге какая-то AU где атеизм стал нормой, или же Велискурт с Чарльзом - карикатурные леваки-безбожники ?

Анон · 2026-04-19 10:55:11

Дочитал до конца второй главы - ууууу, какой Велискурт шаблонный - в бога не верит, другие нации унижает, природу и простонародное творчество не любит, вредные привычки в наличии - прям можно пальцы загибать, в всех душеспасов такие персонажи одинаковые.
Только он снобский правый вроде, ведь кичится происхождением и на другие нации и подходы к воспитанию срать хотел

Анон · 2026-04-19 14:33:34

Анон пишет:

Партийные идеологи 80-х были не в состоянии предложить обществу что-то новое, свое, революционное. Что-то подобное Дунаевскому/Л-Кумачу образца 1937:
Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоет,
Кто весел - тот смеется,
Кто хочет - тот добьется,
Кто ищет - то всегда найдет!

А ведь чудесами нынешней нейроники даже официозник Лебедев-Кумач способен предстать совсем другим!
https://youtu.be/ifkA9qMcVgs

Анон · 2026-04-19 18:33:43

Анон пишет:

В книге какая-то AU где атеизм стал нормой

Вроде первое.

Анон · 2026-04-19 18:55:12

Кстати да, удивительно знать, что Коррелли писала такой наваристый душеспас будучи лесбиянкой, по подозрениям некоторых исследователей.

Анон · 2026-04-20 08:33:21

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 6.⬍

С точки зрения родителей, жизнь их сына Феликса была не только не совсем нормальной, но и вовсе не нормальной.

Назвали, читец так понимает, в честь Дзержинского?

Женился Феликс рано, еще учась на третьем курсе института. А когда женился, то перешел на вечернее отделение,
днем же стал работать лаборантом на одном из московских заводов. «Дело в том,
товарищ отец и товарищ мать, — объявил он, сделав это, — что мне предостаточно
моего бесплатного проживания на вашей жилплощади, а уж посадить вам на ваши
немолодые шеи еще и некую постороннюю девицу — этого я позволить себе не
могу». «Какая чушь! — возмутилась его мать, Раиса Алексеевна. — Что он плетет.
Сергей?» «Ну чего ты ахаешь? — успокаивал ее отец Феликса, Сергей
Антропович. — Не видишь, что ли, парень треплется. Ему надоело учиться всерьез,
он нашел учебочку полегче и теперь ищет оправданий, а может быть, и путей,
чтобы и вовсе бросить институт на полдороге».
Отец был не прав, бросать институт Феликс не собирался, он понимал, что
закончить начатое необходимо. Правда, удовольствия ему хождение в институт не
доставляло, учение давалось трудно. Первые курсы он одолел более или менее
успешно, но чем дело шло дальше, чем больше учебный процесс углублялся в
дебри специальных инженерных дисциплин, тем на душе у Феликса становилось
все тоскливей. Он чувствовал, что пошел не по той дороге, какая могла бы
оказаться его подлинной дорогой. Много начитавшийся в школьные годы, он легко
схватывал новое, проявлял самые разносторонние способности. Под настроение
мог. неплохо набросать пейзажик с натуры или девичье личико карандашом,
перышком, а то и акварелью; был способен побренчать на рояле, спеть
душещипательный романсик под это домашнее бренчание; школьные сочинения
писал так, что учительница по литературе постоянно подозревала, а не списал ли
он откуда-нибудь. Из-за многочисленных мальчишеских талантов Феликса Раиса
Алексеевна все годы его учения в школе не ведала ни дня покоя. Через знакомых и
полузнакомых, а то и вовсе не знакомых пробивалась она к именитым профессорам
консерватории, к академикам живописи, к известным писателям. Потревоженные
мастера снисходительно рассматривали рисуночки Феленьки Самарина, слушали,
раздумывая совсем о другом, его упражнения на клавесине, читали его
сочиненьица, простые, как мычание, но в которых Раиса Алексеевна усматривала
глубочайший смысл,

Интеллигентская профдеформация - страшная сила!

пожимали плечами, разводили руками. Дело тем, нет, не
заканчивалось. Раиса Алексеевна после очередной неудачи клокотала от
возмущения, искала новых знакомых и полузнакомых, новые ходы и выходы к
новым знаменитостям.
Мало-помалу Феликс остро возненавидел и рояль и краски с карандашами,
остались лишь неудержимая любовь к чтению да потребность время от времени
записывать что-либо особо интересное в тетрадь, на обложке которой было
выведено: «События и мысли».

В наши дни он мог бы сделать неплохую карьеру как блогер.

Читал он все подряд и действительно по своему
возрасту знал необыкновенно много; и знал не так, как знают постоянно читающие
в газетах и журналах различную дребедень под рубрикой: «А знаете ли вы, что…»
Феликс многое знал основательно, глубоко. Хорошо давались ему история, науки о
жизни живого на земле, те законы, по каким развивалось и развивается
человеческое общество; он любил географию, этнографию; и, конечно, очень
неплохо Феликс знал художественную литературу. А вот при всем при том школу-
десятилетку он закончил отнюдь не с медалью, аттестат его был изукрашен
благородными четверками да менее благородными тройками.

Ну в принципе таких примеров полно - когда у умного ученика хромает дисциплина и не хватает умения работать планомерно. Наверняка не один анон вполне может поделиться примером из своей жизни.

В довершение ко всему на экзаменах в университет, куда он собрался было поступить, Феликс
должных баллов не набрал. Сроки подачи заявлений и приемных экзаменов
уходили, могло вполне получиться так, что ему пришлось бы дожидаться нового
приема целый год. А что же он станет весь этот год делать? Бить баклуши?
Работать поденщиком? Раиса Алексеевна, как тот ни протестовал, заставила
Сергея Антроповича повязать парадный галстук и отправиться по его старым
приятелям. В конце концов правдами и неправдами Феликс Самарин был зачислен
на первый курс сугубо, сверхсугубо технического вуза. Ракеты, космос, галактики,
звездные миры — все это во всей своей вселенской неохватности распахнулось
перед молодым человеком. Душа же его в эти хладные объятия мироздания не
пошла. Три долгих года нечеловеческих мучений — и он не выдержал, сдался,
точнее, отчаянно запротестовал.
К тому же вот эта женитьба. Раисе Алексеевне пришло в голову, что неудачи
Феликса в институте объясняются теми же причинами, как у известного
литературного персонажа, который, будучи принужден к ненавистному учению,
возвопиял: «Не хочу учиться, хочу жениться». Несколько месяцев прохлопотала
она над тем, чтобы Феликс познакомился, сдружился, сблизился с внучкой одного
из известных авиаконструкторов, тоже студенткой, аккуратной, хорошо
воспитанной шатеночкой, божественно, по словам Раисы Алексеевны, сложенной
Нонночкой. Никаких достаточно веских причин, чтобы не желать женитьбы на
Нонночке, как, впрочем, и особо желать этого, у Феликса не было, и они
поженились. Свадьба была веселая, многолюдная. Игралась она сначала в
ресторане «Прага», куда сошлось сотни две народу. Потом свадебный шум
перенесся на дачу деда юной супруги Феликса, а закончилось все в квартире
Самариных.
В этой квартире молодым отвели самую лучшую комнату. Раиса Алексеевна с ног
сбилась, вия им уютное «гнездышко». Молодые хорошо ужились друг с другом —
никаких несогласий, никаких скандалов. В доме они почти не бывали: то в
институтах, то за городом, то в кино, в гостях. Все шло как нельзя лучше. О них
говорили: «Счастливый брак. Чудесная парочка». И вот громыхнул первый раскат
грома. Феликс заявил: «С дневного отделения института ухожу. Обязан содержать
супругу самостоятельно, зарабатывать ей на скунсовые шубки, на туаль-де-нор и на
фильдеперс. А так как у моего вуза вечерних отделений нет, то вынужден перейти
в другой, может быть, даже подобный, но все-таки попроще, иначе мне не
сдюжить». «Дурости», «глупости» — чего только не говорилось по этому поводу
среди родных и знакомых, но дед Нонны, нисколько не переча, пристроил своего
внучатого зятя в испытательную лабораторию одного из заводов. работающих на
авиацию, помог ему и с переходом в другой институт — на вечернее отделение, и к
должному сроку Феликс получил диплом инженера, специалиста по холодной
обработке металлов. Он остался на том же заводе, но не в лаборатории, а в цехе
уникального режущего инструмента. Было много криков и даже рыданий,
поскольку Раиса Алексеевна требовала, чтобы он не смел идти в цех, а шел бы в
аспирантуру. Но Феликс стоял на своем, он обрадовался должности инженера на
участке. Событие это остро, очень остро переживалось Раисой Алексеевной.
— Странно… — сказала она, обескураженная и притихшая.
— А что именно тебе странно, Рая? — отозвался Сергей Антропович.
— У нас все было как-то в гору, в гору, а он…
— С горы, ты хочешь сказать, да? А мне кажется, что в основе-то Феликс прав. Он
исправляет нашу с тобой ошибку. В спешке, в этом всеобщем психозе погони за
званиями, за степенями, как в некие времена за лотом на Клондайке, мы, может
быть, чуть было не исковеркали ему жизнь. Окончи он тот свой, первый институт,
получился бы весьма средней руки гений теоретической физики или механики, со
скрипом бы зубовным отправлявший свои служебные ненавистные обязанности. А
если бы еще и пошел в аспирантуру… Сколько их сейчас таких, из аспирантур, с
кандидатскими степенями! И как трудно с ними что-либо решать, а тем паче
осуществлять. Решают они все с полнейшим равнодушием, осуществляют без
всякого огня. Перебросить руль на сто восемьдесят градусов Феликсу трудно. Он
еще не знает своего нового жизненного курса. А там, на его отчетливо ясной
работе, на, так сказать, исходных позициях индустрии, у него будет время
спокойно подумать над будущим. Он найдет верную дорогу, я убежден, что найдет.
Инженер-инструментальщик или еще какой-либо такой производственный
инженер — ладно. Только, пожалуйста, не надо ему мешать. Ни понукать, ни
одергивать. Пусть сам. А мы-то с чего — забыла? — начинали.

Нет, это не выпендрёжный слог образованца - это именно-таки привычное авторское неумение строить диалоги.

— Время другое было, Сережа. Сейчас то, что ты от станка или от сохи не звучит,
как говорит управляющий нашим жэком. Над подобным явлением только
посмеются.
— Где?
— Да везде.
— И очень жаль, очень жаль, если так. Но, мне думается, посмеются все-таки не
везде. Разве что среди мещан и обывателей, Рая, черты которых, кстати, и мы с
тобой в известной мере стали, увы, обретать. Да, увы. «Все в гору, в гору», —
передразнил ее Сергей Антропович. — Да не в ту гору-то, вот в чем беда, дорогая
моя верная подруга. В гору роста сознания надо было покруче идти, в гору
духовного обогащения. Духовно-го! А в такую гору, сама знаешь, чем рюкзак
больше набит барахлом, чем он объемистей, подниматься труднее, а то и вовсе не
поднимешься, вниз загремишь.

Интересно даже стало, что за типаж у Самарина-старшего - "правильный" персонаж или очередной новый сорт бук.

— Давненько ты аллегориями не изъяснялся, Сереженька.
— А повода не было. Мы с тобой давненько по серьезному-то и не толковывали. Так
все, мелочи жизни. Текучка.
— К старости на философию потянуло?
— Что ж, ты права, шестьдесят не тридцать. Права. Но старости я пока не
чувствую. Хочешь стойку на руках сделаю? Хочешь?
— Упаси господь! Не хватало нам «Скорую помощь» вызывать.
Сергей Антропович Самарин, начальник главка одного из машиностроительных
министерств, уперся ладонями о пол и, как бывало лет сорок — тридцать назад,
попытался вскинуть ноги кверху. У него отлетели пуговицы от брюк, сползли
подтяжки, он поднялся с лицом, налитым до багровой синевы пульсирующей
кровью, сел на стул.
— Да, под гору скорее вот это, а не то, что у Феликса, — сказал тяжело, сквозь
одышку.
— Ну псих, ну псих! Это же немыслимо! — хлопотала вокруг него перепуганная
Раиса Алексеевна. — Я вашему министру позвоню, попрошу, чтобы тебя на
Канатчикову дачу отправили, в Белые Столбы — полечиться. Среди буйных.

Господи, ну что тут такого? Ну захотел человек проверить свои текущие физические возможности спустя годы... Не кажется никому, что "наказание" не соразмерно "вине"?

С ходом времени на Раису Алексеевну обрушилось новое, ничем не объяснимое,
тяжкое событие. После окончания своих институтов молодые, пожив вместе в
общей сложности около трех лет, разошлись. Тихо, без всякого шума, внешне
очень мирно. Нонна собрала свои вещички в два-три чемодана и уехала к
родителям, туда, откуда пришла в дом Самариных. Ни с чьей стороны ни упреков,
ни претензий, ни взаимных обвинений. Мало того, они даже иногда встречаются,
эти бывшие муж и жена. То она к нему забежит, то он к ней отправится; то сидят в
ресторане, то вместе к кому-нибудь на именины пойдут. Никто не знал, что же
произошло меж ними, что их развело.

Эх, если бы такими адекватными были все разводы на Земле...

А было это так. Подошел какой-то вечер, и Феликс задал вопрос:
— Нонка, ты любишь меня? Только честно, с полной откровенностью, без уверток и
пошлостей.
— А почему ты спрашиваешь? Что-нибудь случилось? Ты встретил другую?
— Никого я не встретил, и не крути, отвечай на вопрос.
— Так, может быть, у тебя есть подозрения на мой счет? Выкладывай все. Это
забавно.
— Не надо такого тона. Я всерьез, Нонна, очень всерьез. Мне совсем не легко это
говорить, потому что как человек ты мне по душе: ты добрая, хорошая, отзывчивая,
веселая. Но позволь, любовь это же несколько боль шее, чем дружеские чувства,
или, если не большее, то, во всяком случае, она нечто иное качественно.
Ты не чувствуешь крыльев у себя за спиной, так, что ли? — Нонна с напряжением
слушала Феликса. — Ты просто живешь со мной, так вот, по заведенному, в
ожидании такого, которое будет иным, настоящим, а это, нынешнее, сегодняшнее,
полетит тогда кверху тормашками, как его и не было? Я верно понимаю?
— Что-то вроде этого, Нонна. Приблизительно. Ты, пожалуйста, прости меня.
— Не за что, ты откровенен и… ты прав. Да, прав. Думаешь, отсутствие крыльев у
тебя не сказывается на мне? Они и у меня, если хочешь знать, тоже не очень-то
растут. Я окончила свой курс наук, у меня высшее образование. А куда, в
сущности, я развиваюсь, будучи с тобой? В более или менее расторопные
домохозяйки. Со временем я, может быть, научусь солить помидоры и мариновать
грибки, и тогда однажды ночью, проснувшись, ты скажешь: «Пульхерия Ивановна,
а не отведать ли нам рыжичков?» Так?
Феликс рассмеялся.
— А что, это совсем неплохо. Перспектива приятная. Они сидели за столом и
смотрели друг другу в глаза, понимая, что в главном объяснились, понимая, что
так жить, как они прожили три года, завтра, после этого объяснения, будет уже
невозможно, надо будет что-то менять, и менять решительно. Она рассматривала
его загорелое с лета лицо, его живые карие глаза, которые он ни разу не отвел под
ее взглядом, его стрижку, которую ныне считают старомодной и которая у
парикмахеров называется «под полечку». В Феликсе нет ничего грубого, но все
мужественно, все честно, открыто. И даже этот нелегкий для него разговор он
ведет честно и мужественно. И, наверно, он прав. Уж прав хотя бы потому, что и
она-то не чувствует такой любви, о которой говорит он и от которой растут крылья.
С ним очень хорошо, с ним спокойно, с ним все ясно. Жить бы да жить с этим
Фелькой. Она ничего не имеет против жизни с ним. До этого разговора она и
думать не думала о том, что их совместная жизнь когда-нибудь окончится. Но в
самом деле, не только же в книжках существует та любовь, о которой говорит
Феликс. Интересно бы только знать, чего он хочет этим разговором? Все поломать?
Всю их совместную жизнь? Но как, как ломать? И зачем?

Роман, если что, 1969 года. Как раз самая была пора в литературу постучаться Застою: все же помнят те давнишние ЖЖ-публикации, с одной стороны, Зины-Корзины, а с другой - Германыча про то, насколько в застойном кино была популярна тема "браков Шрёдингера", того, как пошло люди умеют жениться и столь же пошло - разводиться, отношений "без любви и без ненависти", недоконфликтиков на ровном месте, и т. д.?

— А если я скажу, что я тебя люблю? — Нонна продолжала смотреть в глаза
Феликсу. Он промолчал. — А если я скажу, что я тебя не люблю? — Она сделал
ударение на «не».
— Ты мне говори не варианты, а правду, то, что есть на самом деле, Нонна.
Тогда она заговорила и высказала все, о чем только что, вглядываясь в черты его
лица, говорила самой себе.
— Мне жаль, жаль, Нонна… — выслушав ее, сказал Феликс. — Но вот увидишь,
придет время, и ты будешь меня благодарить. — Ладно, хватит, — отмахнулась она.
Они порешили, что будут дружить, и только. Ссориться причин у них нет. Нонна
поплакала. Она привыкла к Феликсу. Она даже сказала: «Фелька, ты же ничего не
понимаешь. Ты же мне как брат родной».
Недели две они не виделись. А потом вот начались эти дружеские визиты. Первым
пришел он.
— Видишь ли, — сказал, усмехаясь, — беспроволочный телеграф по всей Москве
растрепал, что я холостой, и невесты прут ко мне со всех концов матушки-столицы.
— Ты пришел похвастаться этим?
— Нет, отдохнуть от дур.

Интересно, попадался ли роман какому-нибудь Ютюб-психологу, кормящемуся с темы нарциссизма?

— Отдыхай. Хочешь пастилы? Вон в той коробке.
Они проболтали весь вечер. Им не было скучно, они понимали друг друга, даже не
открывая рта, по взглядам, по прищуру глаз, по губам. Уходя, он сказал:
— Хорошо, что ты есть на свете, Нонна — Помолчав, добавил — И хорошо, что нам
теперь не надо обманывать друг друга.
— А я тебя никогда и раньше не обманывала.
— И я тебя. Но понимаешь…
— Понимаю или не понимаю — какой теперь смысл разбираться в этом! Передавай
привет Раисе Алексеевне и Сергею Антроповичу. Как-нибудь забегу проведать.
Забежала она очень просто, как ни в чем не бывало. Расцеловалась с Раисой
Алексеевной, Сергеем Антроповичем, заглянула в «нашу» комнату: как-то теперь в
ней. Весело поболтала и исчезла, оставив уже ставший за три года привычным в
квартире запах своих легких духов. Феликса дома не было. Когда он вернулся,
сразу почуял эти духи.
— Нонка была?
— Была, была. Посидели, поговорили. Ничего с отцом понять не можем. — Раиса
Алексеевна избрала почему-то ворчливый тон. — Оба вы умные, оба одаренные, оба
хорошие. А чего натворили.
— Милая мама, — сказал Феликс, подсаживаясь к вечернему чаю, — если говорить
честно, то мы, конечно, натворили. Но не сейчас, решив жить по-иному, а вот
тогда, когда впопыхах кинулись жениться. — Феликс не ведал о том, как в свое
время его мать старалась устроить эту женитьбу, и не ей адресовал он свои упреки.
Но Раиса-то Алексеевна не могла отмахнуться от его упреков, даже если они и
делались в косвенном виде. Она слушала Феликса, чувствуя виноватой себя. — Вы с
отцом, мама, виноваты в том, — будто услышав ее мысли, продолжал Феликс, — что
не отговорили меня, не удержали от поспешного шага. Я-то был что, мальчишка!
Какой у меня жизненный опыт? А у вас!..

Ну... чем дольше человека оберегают от какого-то опыта, тем больнее в итоге жизнь будет стукать.

— Но вы же ни разу даже не поссорились! — воскликнула Раиса Алексеевна. — Значит, ошибки не было.

Лучше, однако, не дожидаться первой ссоры.

— Вот и беда, что не поссорились, — заговорил Сергей Антропович. — Вот он и
прав, наш Феликс. Ты мне на третий же день нашей совместной жизни, мадам,
такую пощечину влепила… Уж не помню из-за чего, но ударчик твой помню. До
сих пор скула ноет. Особенно перед дождем.
— Ах, у тебя все шутки!
— Нет, это не шутки, — настаивал Сергей Антропович. — Удар был сделан
неспроста. Тебе показалось, вспоминаю, что я одну из твоих подружек притиснул в
коридоре нашего рабфаковского общежития. Разве не так?
— Помнишь, оказывается! Точно. Так и было. А была это Дунька Шмелькова.
Потаскуха.
— Вот видишь, видишь, ревность! По сей день злишься. А он? — Сергей Антропович
кивнул на Феликса. — А он ревновал Нонну? Или она его? Кто-нибудь кому-нибудь
съездил по физиономии? Без любви, товарищи дорогие, драк в семье не бывает, как
не бывает и любви без драк.
— Батюшки! Уж совсем Спинозой стал. Мудрец.

А ведь и в самом деле... :think:

— Точнее если, мама, то не со Спинозой отца надо в таком случае сравнивать, —
сказал Феликс. — а с Овидием. Это Овидий писал трактаты о делах любовных. Но я
не думаю, что он прав по существу. Я не думаю, что тягу к мордобою надо считать
вернейшим признаком подлинной любви. Все-таки от пещерных времен мы
постепенно отходим.
— Значит, я, по-твоему, пещерная жительница?
— Не цепляйся, мамочка. Если уж начат такой разговор, то я хочу объяснить вам,
чтобы к этой теме больше не возвращаться. Мы с Нонной не хотим повторять
унылую схему сожительства без любви, даже если оно и разрешено нам
официально, с выдачей надлежащего документа, к которому приложена гербовая
печать. Это не та семья и не та любовь, которую тысячелетиями воспевали поэты,
художники, музыканты.

Попробую угадать суть авторской претензии к Феликсу - в том, что он типа непригодный к серьёзным отношениям инфантил, рассматривающий межполовые отношения сквозь призму романтических штампов, так, что ли?

Чем все такое отличается от публичного дома? Только что посетители публичного дома ходят к разным женщинам, а при законном браке — к одной.

Интересно, в курсе ли Кочетов, что сам старик Маркс считал, что в буржуазном браке (а брак Феликса и Нонны, несмотря на советские условия вокруг - скорее именно-таки буржуазный, если не вообще феодальный: по родительскому расчёту и с целью, пристроив переросшего балбеса, заодно получить какие-то социальные бенефиты) жена - это та же проститутка, только закреплённая за 1-м клиентом и на которую ещё и понавесили тонну дополнительных обязанностей?

— Феликс! — Раиса Алексеевна была возмущена. — Ну что ты плетешь! Ты
бросаешь тень на тысячи тысяч прекрасных семей. Увы, это правда, отнюдь не все
живут по страстной, пылкой любви. В жизни бывают самые разные обстоятельства,
объединяющие семьи и без любви.
— Вот я и выступаю против браков, против сожительств по так называемым разным
обстоятельствам. За меня Маркс, Энгельс, Ленин! Хотите, открою сейчас их книги,
и вы собственными глазами увидите?…

Не сильно, однако, ход мыслей Феликса от читецкого отстаёт!

— Феленька, не открывай, верим. Сами учились, сами читывали соответственные
цитатки. — Сергей Антропович пытался примирить обе стороны. — И ты прав, и
мама права. Да, без любви хорошего брака нет. Но не всегда есть такая любовь. Да,
нельзя, недопустимо жить в браке по сложившимся обстоятельствам, но что
поделаешь, если еще не пришло время, когда можно будет отбрасывать подобные
обстоятельства. Классики марксизма-ленинизма говорили о том, как будет у наших
потомков…

Таааак... Мысль о том, что Кочетов пытается примирить коммунистическую идеологию с консервативной семейной этикой, пока отбрасываем...

— Я потомок, отец! — перебил Феликс резко. — Ваш потомок. И мне пора жить так,
как предполагалось жить вашим потомкам. Что же, и будем все это переваливать
дальше, на плечи своих потомков? А те еще дальше?
— Кстати, а почему у вас-то с Нонной не оказалось потомка? — сказал Сергей
Антропович.
— А вот как раз поэтому. — Феликс встал из-за стола. — Потому что не было
главного — любви.
— Увы, дружок, — сказал Сергей Антропович, тоже подымаясь. — Если бы все так.
Детишки-то появляются на свет и без всякой любви.

Ну вообще разумное решение со стороны младших супругов о бездетности - чтоб ребёнку не пришлось впитывать мерзкий холод между отцом и матерью, которые теперь этим ребёнком повязаны, как цепью, и расти в отравляющей атмосфере принуждения к совместной жизни.

Анон · 2026-04-20 10:50:16

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 7.⬍

Совсем без семейной хроники в советском идеологическом романе, я гляжу, никак нельзя, так?

Двоюродная сестра Раисы Алексеевны, худощавая, синеокая блондинка, похожая
на хрупких царевен Васнецова, вышла замуж на шестнадцатом году жизни, когда
загс еще отказывался регистрировать столь неслыханно ранний брак. Олимпиада,
или, как все ее звали, Липочка, в ту пору едва перешла в девятый класс, было это
два года спустя после окончания войны. Молодой муж Липочки — ему тогда шел
девятнадцатый — учился в художественном училище. Мешать девчонке-жене
заканчивать школу он не стал потому, видимо, что сам еще был мальчишкой и не
представлял себе, как это можно существовать без школы. Липочка благополучно
закончила десятилетку на круглые четверки, имея пять лишь по поведению, и к
тому же вопреки возрасту была примерной женой, хозяйственной,
исполнительной, взиравшей на все глазами своего Тоника, Антонина Свешникова,
как звали ее мужа.
До окончания училища Свешников не дотянул. Было этому несколько причин.
Главной из них нечаянно оказалась Липочка. Тоник с ума сходил от любви к ней,
ему хотелось, чтобы Липочка, всем обликом царевна из сказок, и жила бы в
должных условиях. На грех, у него оказалась бойкая, не знавшая устали кисть. А
после войны, к концу сороковых годов, и в Москве и в других городах открывалось
немало ресторанов, фирменных пивных, пивных залов, кафе-мороженых. Для
оснащения их «птицами-тройками», «витязями на распутьях», иванушками и
царевнами, златоглавыми силуэтами Москвы, у которой как раз на эти
послевоенные годы подгадалось восьмисотлетие, — для создания всех этих
декораций в стиле а-ля рюс понадобилась армия молодцов, способных к подобной
работе. Свешникова втянули в денежную халтуру. Направо к налево малевал он
помпезные плафоны, разделывал стены, наводил фризы, полагая, что со временем
бросит это и вновь вернется к серьезной живописи.

Почему у автора тон такой осуждающий, будто Свешников во что-то противозаконное вписался, или вместо госзаведения украшал чей-то мутный кооперативный кабачок?

Молодого парня сбивало с дороги еще и то, что его восторженно хвалили. Постепенно он стал сомневаться: а
надо ли ему какое-то учение, если над ним и так почти что распростерла крылья
слава великого мастера в одном из дефицитнейших жанров времени? Денег такой
незамысловатый труд приносил много. Из коричневого школьного платьица и
нитяных чулок с грубыми школьными башмаками на низком каблуке Липочка
переоделась в такие размоднющие в ту пору, цветастые «заграничные» шелка,
обтянула ноги такими чулками-паутинками, сковала пальцы такими туфлями из
кожи змей и крокодилов, что видавшие виды киноподруги знаменитых режиссеров
и молодые жены старых академиков багровели от ярости, видя ее в Доме
работников искусств или на театральных премьерах.

А-а-аа, так вот в чём дело!

Через несколько лет золотая жила иссякла. Москва была перенасыщена
богатырями, царевнами, градами-китежами, и никому это стало не нужным, в моду
входили западные оранжевые круги и черные треугольники, стекло и алюминий.
Антонин Свешников оказался на мели. Учение продолжать уже не хотелось: отвык
от учения, познал вкус жизни вольного художника. Молодая пара стала
бедствовать; продажа в комиссионках цветастых платьев и крокодиловых туфель
приносила скудные средства, едва на хлеб, потому что и платья и туфли Липочки
тоже к тому времени устарели, их еще кое-как соглашались покупать спекулянтки
из Ростова да из Витебска, но и то по бросовым ценам.
Привыкший к успеху и достатку, втянувшийся в успех, Свешников заметался. Он
понимал, что если переориентируется и тоже начнет малевать оранжевые круги и
черные треугольники, то, несомненно, сможет поправить свои материальные дела.
Но что же станется с его творческим лицом? Как оно будет выглядеть? Не
потеряется ли он в толпе бездарностей, халтурщиков, спекулянтов на модном, всех
тех мазил, у которых стряпню одного невозможно отличить от стряпни другого?
Свешников не был заурядной бесталанностью, как эти эксплуататоры увлечения
кругами и треугольниками. Он просто недоучился, у него не хватило мужества
претерпеть неизбежные трудности, какие сопутствовали пребыванию в
художественном училище, не нашлось должного упорства для того, чтобы пройти
тот длинный, трудный, порой изнурительный путь, который ведет к подлинному
мастерству. Он хотел хватать все на лету и тотчас нести своей Липочке, он привык
к этому.

Только что открыт новый вид душеспаса - околокультурный.

Пометавшись так, Свешников все же нашел выход из тупика. Оранжевыми кругами
и черными треугольниками он не соблазнился. Он пошел более сложной дорогой:
стал писать портреты. Они были не больно грамотны, специалисты видели в них
уйму недостатков и даже пороков. Но Свешников обладал ценной способностью
делать их похожими на оригинал и передавать если не сущность, не весь
внутренний мир оригинала, то, во всяком случае, его настроение. Лица на
портретах получались одухотворенные, с потусторонней глубинкой, с загадкой.

Получается, фамилию художнику Кочетов дал говорящую, ассоциирующуюся с церковными свечами, а через них - и со всякой такой русской духовностью?

Никто, кроме Липочки, не знал, что каноны такого своеобразного письма
Свешников позаимствовал — надо, правда, отдать ему должное, позаимствовал по-
своему, творчески — у древних русских мастеров. Немало часов и дней провел он в
соборах Московского Кремля, в ярославских, владимирских, суздальских церквах, в
тех отделах музеев страны, где собраны русские иконы, и нащупал эту
поразительную черту похожей непохожести, которая одну древнюю школу
отличала от другой и при в общем-то земном облике святых и богов делала их
святыми и богами.

Ну да, так и оказалось!

Свешникова заметили в разных кругах. Его заметили снобы, которые хвалили все
то, о чем нельзя было сказать, что оно создано по методу социалистического
реализма, и что уводило советское искусство с главных путей его развития.

Красный душеспас такой красный....

Заметили его те иностранцы, которые в советской действительности отыскивали
щербины и щели для заброски семян своей буржуазной идеологии. Заметили и
русофилы, копавшиеся в старине и в ней пытавшиеся находить ответы на вопросы
дня.

Классический душеспасный парад пугал…

В причудливо сплетенном единении, делая ставку на него, «молодого,
талантливого», все они набросились на Антонина Свешникова. Сам он ничего об
этом не ведал, лишь упоенно работал. Когда жена одного из американских
дипломатов, заказавшая портрет Свешникову, увидела себя на его полотне, почти
отраженно похожей на ту, какую она привыкла ежедневно видеть в зеркале, и
вместе с тем неуловимо напоминающую образ русской богородицы, она пришла в
восторг, она устроила большой коктейль, на который съехались ее приятельницы
из десятков западных и восточных посольств, аккредитованных в Москве, и все они
дружно ахали, стоя перед портретом, эффектно помещенным в гостиной, все
хотели познакомиться с необыкновенным художником. Художник был тут же. Его
представляли дамам; дамы знакомились с его скромной, тихой, несущей в себе
какую-то трагическую тайну, белокурой, синеокой женой.
И грянул бой, полтавский бой! Заказы хлынули таким потоком, что Свешников
даже растерялся. Платили ему, не скупясь и не торгуясь.
Теперь у него, как положено крупному мастеру, была мастерская с верхним
светом, переоборудованная из двухсотлетней давности каретного сарая во дворе
одного из старых московских домов. В мастерской всегда толпились посетители.
Огорчало лишь то, что были это особые посетители: иностранные дипломаты,
иностранные туристы, иностранные корреспонденты.
— Мистер Свешников, — неизменно интересовались они, — почему вы не состоите
в Союзе советских художников и почему не устраиваются ваши выставки?
— Не знаю, — пожимая плечами, отвечал Свешников. — Возможно, что для меня
это рано. Да меня нисколько и не волнуют подобные дела.
— А вы подавали заявление о приеме в Союз?
— Нет, не подавал.
— А если бы подали, вас бы приняли? Как вы думаете?
— Не знаю, не знаю, — говорил он.
Свешников, чего прежде в нем не замечалось, оказался честолюбивым. Внимание
«мировой общественности», за какую выдавали себя его чиновные иностранные
доброжелатели, постепенно делало свое дело.

А про реальный уровень известности Свешникова за пределами дипкруга Кочетов меж тем и словом не обмолвился.

Если прежде он и думал о том, чтобы подать заявление в Союз художников, то теперь на место этой простой
мысли пришла другая, уже не слишком простенькая. Ему захотелось быть
принятым в Союз без всяких его просьб и заявлений, с почетом и с помпой, а затем
оказаться столь же торжественно введенным под руки и в академию. Рано или
поздно так оно и будет; совершенно теперь ясно, что когда-то будет именно так.
Чем дольше он не станет подавать заявление в Союз, тем громче повсюду, по всему
миру, будут звучать возгласы недоумения и возмущения по поводу того, что такой
мастер, такой самородок подвергается дискриминации. И тем заметнее будет
исторический момент, когда великий портретист займет наконец подобающее ему
место среди советских художников.

Чисто душеспасная же искусственная "тупизация" персонажа, который, живя в Советском Союзе, всё никак не дотумкает, что в его родных условиях эта херня так не работает.

Одним хмурым зимним днем в мастерскую Свешникова позвонил незнакомый
посетитель. Открыл сам Свешников.
— Здравствуйте, Антонин Иоакимович! — заговорил, окая, широко, по-народному
улыбаясь, позвонивший. Он был в распахнутой шубе на хорьках, в бобровой, до
бровей шапке. — Может, впустите путника-то в свой терем?
— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился Свешников.
Гость был, судя по всему, солидный, с представительной внешностью. Белокурая
бородка, голубые светлые глаза. А когда снял шапку, из-под нее щедро высыпались
длинные, по-старославянски подстриженные соломенные волосы. Он основательно,
удобно уселся в резном ореховом кресле, представился:
— Поэт я, Антонин Иоакимович, прозаик, драматург и историк. Может, слыхивали
такого — Богородицкий. Савелий, или для обыденного употребления Савва
Миронович. — Он поправил бородку, соломенные свои волосы, зачесанные назад и
слегка взятые на пробор, оперся левой рукой о бедро, глянул с усмешкой
исподлобья — ну совсем Садко, богатый новгородский гость. — Северянин я.
Белозерье, Кириллов… Вытегра, Каргополь… Вот мои удельные владения. Хе-хе!
— Да как же, как же! — захлопотал Свешников. — Вас да не знать, Савелий…
простите… Савва Миронович! Уж кто из русских людей не знает Богородицкого! —
При этом он, не больно тративший время на чтение современных советских
авторов, изо всех сил старался вспомнить хоть одну книгу или даже одну бы
строку, созданную рукой своего посетителя. Слышать о нем что-то по различным
поводам слыхивал: то он о чью-то голову сломал палку в ресторане Казанского
вокзала, то лично был приглашен французской поэтессой Линдой Мулине в Париж
на выставку почтовых марок с портретами литераторов всего мира, то в одной из
газет опубликовал такое стихотворение, в котором были принципиально
отброшены все знаки препинания; они, дескать, мешают свободному потоку мысли.

Вслед за доинтернетными блогами пришла пора познакомиться и с доинтернетными "пирожками".

А что еще? Да, да вспомнил! Несколько лет назад появилась большая поэма Саввы
Богородицкого под названием «На богомолье». Смысл ее, как растолковывали
скрестившие свои перья критики, заключался в том, что лирический герой поэмы,
некий «Он» или «Я», прожив несколько десятков лет в городе с его суетой и
спешкой пятилеток, на склоне лет решил отправиться в места, где родился, где рос
и первично познавал мир и красоту природы. Герой приезжает в лесную и озерную
глухомань — да, да, именно в северную! — находит там свою родимую деревеньку
десятка в полтора дворов; все в деревеньке обветшало, половина изб заколочена,
молодежь разъехалась в города, на старых завалинках остались доживать жизнь
деды да бабки. Герой смотрит на них, древних, худых, коричневых от прожитых лет
и пережитых невзгод, и кажутся они ему святыми, почти богами с икон в церкви
соседнего с деревенькой села. Церкви давно нет, ее разрушили, и икон нет — ликов
тех святых и богов. Зато есть вот эти живые святые, на которых держится мир. Они
умрут, и что же останется?

Ну... надо сказать, немалая часть почвенной литературы, да и сама, на вкус читеца, концепция опрощения - реально кринж.

Одни остро критиковали поэму Богородицкого за ее безысходность, другие
утверждали, что она глубочайшее произведение мирового значения, полное
гуманизма. Потом о ней перестали вспоминать. Прошумела и отшумела.
На счастье, история с поэмой Богородицкого вспомнилась Свешникову.
— Мы с женой зачитывались вашим «Богомольем», — сказал он, радуясь этому,
ему очень не хотелось в глазах литературного гостя выглядеть невеждой и
невежей.
Кое-как пересказывая свои отрывочные сведения о помянутой поэме, Свешников
стал ощущать беспокоивший его неприятный запах, который все гуще
распространялся по мастерской.
— Принюхиваетесь! — заметил движения его носа Богородицкий. — Чесночком от
меня, должно быть, потягивает. Время гриппозное, скверное. Зима-то гнилая,
оттепелистая. Вот потребляю. Врачи велят. Оно, конечно, собеседникам противно.
Что верно, то верно. Зато здоровью как раз.

Фу, блин, напугали! Читец думал, что прелыми носками запахло или чем похуже...

И вам советую. Не отведаете? — Он вытащил из кармана парочку крупных
изжелта-розоватых головок чеснока.
— Избави бог! Мы с женой терпеть этого не можем.

Читец, кажется, догадывается, чему Кочетов эпигонствует - с одной стороны, "Лезвию Бритвы", с другой - "Князю мира сего" и "Имени мне - Легион" Григория Климова, а с третьей - "Тле" Ивана Шевцова (тоже нажористое читивцо ).
У Климова в его "дегенерологии" есть такой момент, что выродки (в которые он заносит почти всю скопом антисоветскую оппозицию) иной раз могут балдеть с запахов, неприятных для обычных людей - вплоть до фекальных. И как один из возможных маркеров дегенерата он предлагал и любовь к некоторым, особо пахучим, французским сырам. :facepalm:

— Свешников понял, что все-таки допустил неучтивость по отношению к своему гостю. — Но раз такое время,
если грипп и так далее, ничего уж не поделаешь, — старался он поправить
положение. — Только горькое лекарство лечит, как утверждают на Востоке.
— Но я и другое, ныне забытое, уважаю, — заговорил Богородицкий, извлекая из
кармана шкатулочку с эмалью на крышке. — Нюхательный табачок! — Запустив в
каждую ноздрю по щепотке, он долго сморкался в платок, охая и ахая от
удовольствия.
Человек этот был немногим старше Свешникова, но держался не в пример хозяину
мастерской солидно, основательно, с чувством полного сознания того, кто же он
такой и какое место занимает в мире.
— Вот и решил прильнуть к тебе, Антонин, — вдруг прочихавшись, перешел он на
«ты». — Потому решил так, что творчество твое сродни моему «Богомолью». Душу
твою я почуял. Обижают тебя, гляжу, затирают. А надо бы выставочку соорудить
да всему миру тебя представить. Ты же Васнецов наш, ты сила, талантище. А у тебя
ни медальки рыженькой на пиджачке, на лапсердаке этом, — Богородицкий указал
пальцем на измазанную красками вельветовую куртку Свешникова, — ни
орденочка, нигде в президиумах тебя не увидишь, все эти— обломки культа там,
никак не хотят уходить со сцены истории. Твое творчество — во как! — надобно
народу, жихарю нашему российскому. Тяжка жизнь-то у людей русских, тяжка. С
народом-то я общаюсь, хаживаю в него. Излучье — село мое. Дальнее, лесное,
моховое. Ныне до него никому и дела нет. А бывало… Что это у тебя, голая баба? —
Взор Богородицкого пал на обнаженную женщину, которую Свешников изобразил
лежащей на чем-то бордовом. Это было шелковое стеганое одеяло. Им, как
заметил Богородицкий, была застлана широкая тахта в углу мастерской: — На
одеяло, значит, укладывал? Как они, черти, эти бабы, не стыдятся вот так
распластываться перед вами, художниками? Ну и ну!

Чё-то Кочетов как-то уж сильно переборщил. Богородицкий как-то даже по меркам древних греков или ренессансных европейцев смотрится чудовищно дремучим.

— Профессия такая, Савва Миронович. — Свешников не решался ни «ты» говорить
гостю, ни отбросить его отчество, как запросто, без всяких усилий сделал тот. —
Когда пишешь натурщицу, не воспринимаешь ее как женщину, а она, в свою
очередь, не видит в тебе мужчины. Работа!
— Да, работка завлекательная. Ну так о чем я? Бывало, слышишь, село наше
Излучье на торговом тракте располагалось. На север ехали через него, с севера…
По зимнику, понятно. Летом у нас не продерешься. Болота, комар, морошка.
Семьдесят дворов. Церковь из лиственниц, по обхвату толщиной, рублена была.
Прадед мой ставил. Богородицы Заозерской. По той церкви, по богородице-то, и
прозвище наше семейное. Как поставил прадед церковь Богородицы, так фамилию
нашу и позабыли. Богородицкими звать начали.
— Надо полагать, богачами вы были, Савва Миронович, если, церкви ставить
могли?
— А уж не без того. Это сейчас всю историю перекроили. На бедняков да на
кулаков Россию рассортировали направо и налево. А в те времена не бедняк был, а
лодырь, шпана, шаромыжник. И не кулак был, а первый работник, первый хозяин
на селе, крепкий крестьянин, который ни дня покоя не ведал, за урожай бился, за
хлеб, за доходность земли.

Десятилетия идут, а околоколлективизационный дискурс не меняется.

Ну, значит, доподлинно работящими были и мы,
Богородицкие, еже ли одни, семьей, на церковь могли свободно наработать. Да
только ли на церковь! У отца моего, не знаю, как у прадеда, дом был двухэтажный,
под железной крышей. Низ — из камней, верх — бревно с тесовой обшивкой да еще
и покрашенной. Внизу трактир на два зала, с несколькими кабинетами, как тогда
называли отдельные комнаты для желающих.
Верх — жилье. Шестнадцать нумеров. В пяти из них семья наша обитала.
Одиннадцать постояльцам сдавались. Смешно сказать, Советская власть не смогла
для своих нужд построить хотя бы то, что одни Богородицкие осилили. В начале
коллективизации отобрали дом у отца, и что? Все туда уместилось. И сельсовет, и
клуб, и библиотека с читальней, и почта.

Почему-то "затуплен" оказался уже сельский партактив - зачем-то почту и сельсовет в одном здании уместили.

— Интересно, а что же теперь с тем домом? — спросил Свешников.
— Так ведь привел я его в порядок, оборудовал как надо, приспособил. Сам,
случается, езжу гостевать летом, а иной раз и по зиме. Ох, места! Вот махнем, если
согласный будешь, такой красотищи насмотришься…
— Обождите, Савва Миронович, а как же, вы говорите, отобрали у вас дом, а вот
теперь вы его в порядок привели. Не понимаю.
— А чего не понимать! Откупил у местных властей. Кое-кто помог мне уговорить их
возвратить дом подлинному владельцу, то есть наследнику владельца. Отец-то мой
умер.
— Его раскулачивали?
— Не допустили до этого мы. Туда-сюда, Сталину писали. Главная-то зацепка в
самом отце была. Когда в наших местах интервенты пре бывали… да, да…
прорвались к нам белые с севера. Было такое дело. Излучье на несколько дней и
подпало под их власть. Повесили кого-то, в колодец бросили. Ну как обычно. А отец
мой крутой натуры был человек, не то чтобы задира, а несправедливости во как не
выносил. А тут возьмись некий белый солдатишка-мозглячишка понукать его по
какому-то поводу. Отец и смазал солдатишку по уху. В кутузку отца, само собой.
Три дня прождал следствия. А на четвертый красные вернулись, ну и при полном
торжестве выпустили на волю сельского политзаключенного, по страдавшего за
Советскую власть. Шутит же шутки история! Справочку получил сиделец от
ревкома. Хранил ее, будто знал, что понадобится. И понадобилась. Оказала себя.
Не тронули в коллективизацию ни отца, ни братьев. А вот все равно, как ты там
хочешь, сидит внутри, вот тут обида. — Богородицкий тиснул себя кулаком в
грудь. — Наиздевались все-таки и над отцом нашим, над нами над всеми. Косились
на нас мужики-голодранцы из лодырей. Угрозы всякие.
— И лично вам пришлось пострадать?
— Мне-то? Да так, самую малость. На трудовой фронт отправили во время войны.
Принудили лямку тянуть.
— Что значит принудили? Как? Почему? За что?
— Очень просто, за что! За честность. Отказался идти людей убивать.
— То есть как убивать? — поразился Свешников.
— И это проще простого: на фронте, оружием. Я христианин, Антонин Иоакимович,
христианин! Мне человека любить положено, а не штыком в него пырять.

Кстати, а вот интересно - было ли вообще в СССР такое явление, как альтернативная военная служба? В принципе, те, кому религия не позволяет убивать, могли бы найти себя на фронте в роли врачей, поваров, шофёров, техников, связистов... Да до хренища должностей было.

Разговор был странный, неприятный, и продолжать его Свешникову не хотелось.
— Савва Миронович, может быть, чайку выпьете, кофе? Или винца? Сухое есть.
Коньячок. А? — предложил он.
— А что, надоел тебе с разговором?
— Да нет, что вы, напротив! Чтобы разговору и дальше течь.
— Давай тогда кофею с коньяком.
Пока Свешников заваривал кофе да ставил на круглый столик рюмки,
Богородицкий ходил вдоль стен мастерской, рассматривал этюды, эскизы,
наброски, всякий хлам, служивший натурой для натюрмортов.
— Занятная у вас жизнь, у художников, — заговорил он, когда кофе и коньяк были
налиты. — Посадишь перед собой человека — и сдувай с него. А мы-то сквозь
«магический кристалл» должны пропустить свое, через него жизнь видеть. И то,
что в сущности есть, и вместе с тем другое все-таки.
— Но ведь и мы не фотографы.
— Это верно, это верно. Но, когда человека изображаешь, конкретную личность,
нельзя, чтобы он был похож на случайного дядю. Вот эта голая… — Богородицкий
вновь обернулся на полотно с белотелой женщиной, лежащей на бордовом
одеяле. — Она вот такая и есть, не приукрасил, ничего не подрисовал?
— Все так.
— А кто она, не секрет?
— Натурщица. Не с улицы же.
— А что у них, у этаких, и документ соответственный есть? Ведь вот, скажем,
милиция зайдет, стриптизом, скажут, развлекаетесь, гражданин художник. У нас
не Париж, не Мулен Руж и не Фоли Бержер.

:lol: Сука, чё ж к Дейнеке-то и другим "соцклассицистам" с проверками не являлись? :lol:

— Не знаю, все предусмотреть невозможно. Но ничего подобного еще не бывало.
Никакая милиция ко мне не заходит. Зачем?
— Занятно, занятно. Вот раз, когда Линда в Париж приглашала, меня там у них
повели на стриптиз полюбоваться… Нет, знаешь, у тебя тут натурально. Все как
есть. А там туману напускают. Начнут светом мигать, вроде бы уже на ней ничего
и нету, а толком не разглядишь. А тут, значит, лежит и ни-ни… Как скажешь, так и
предстает перед тобой? При полном свете?
— В потемках я бы не смог работать.
— Верно, верно. А поприсутствовать при таком деле можно?
— Нет, Савва Миронович, только с холстом, с кистями, с карандашом.
— Ловко вы устраиваетесь. Это ведь еще матушка Екатерина Великая о вас,
художниках, порадела. Известно тебе или нет, что до нее бани в России были
общие — мужики и бабы вместе мылись. Матушка повелела банщикам разделить
свои заведения надвое и в женскую часть мужчин допускать только по служебной
необходимости: лекаря, скажем, истопника. А вот художникам, ежели кто
пожелает изучать свое искусство на живых моделях, было сделано исключение.
Ходи, изучай. Ну ладно, я не об этом. Голытьбы тоже насмотрелся на своем веку.

Голытьба - это вообще-то не обнажёнка, а всякие нищие и оборванцы.

Так Россию, Россию писать надо, дорогой Антонин. Кисть у тебя крепкая, широкая.
В мастерской появилась Липочка, вернувшаяся из города. Богородицкий потискал
ее сухую узкую руку, обдал чесночным духом, отчего Липочка слегка попятилась,
сказал, неимоверно разокавшись:
— Вот такою и полагал я музу Антонина Свешникова. С обликом страстотерпицы.
И в огонь которые пойдут бестрепетно и на эшафот, ежели дело-то правое.
— Не пугайте Олимпиаду Федоровну, — сказал Свешников. — Зачем уж про огни да
про эшафоты?
— К слову оно, к характеру. О таких лебедушках синеоких поэмы писать надо, не
токмо портреты с них снимать.
Он еще поболтал о чем-то подобном не совсем к месту, надел свою шубу на хорьках
и бобровую шапку и распрощался.
— Неприятный тип, — сказала Липочка, когда дверь за ним затворилась. —
Дремуче сер. Некультурен. Нажравшись чесноку, нельзя ходить на люди. Сидеть
дома надо.
— А мне он показался ничего, так себе. Мужлан, ты права. До сих пор чесноком у
нас разит. Отвори, пожалуйста, форточку, пусть продует. Но мужланы — они народ
пробивной, между прочим. Может далеко пойти.
— Далеко, милый Тоник, — почти нараспев произнесла Липочка, — пойдешь ты.
Сегодня я встретила мадам Лию Ламперт. Она сказала, что по Би-би-си будет
передан на днях большой материал о тебе, о твоей жизни, о твоем творчестве. Кое-
что, она утверждает, будет там и обо мне, твоей верной подруге. О дне и часе
сообщат дополнительно. Мадам Лия как раз собиралась нам позвонить.
Свешников расхаживал по мастерской, и мысли его прыгали с этой передачи,
которая состоится на днях, на поэта Савву Богородицкого, с постоянно
улыбающейся жены одного из западных корреспондентов мадам Лии Ламперт на
ту старуху, родственницу советника одного из посольств, которую к нему должны
были привезти в двенадцать дня, да вот не привезли, вместо нее явился
Богородицкий и отнял два дорогих часа, а что сказал? Россия, Россия!.. Многие
носятся теперь с этой их стилизованной Россией. Самовары, тройки, русская зима,
русские блины, кокошники, медовухи… Опять богатыри и царевны, которых он,
Свешников, малевал после войны. Очередная путаница. Ему вспомнилась
женщина-архитектор, с увлечением показывавшая ему достопримечательности
своей старой Риги. Потом, когда из старых улиц они вышли за кольцо садов, где
начинались места с разностильными, один вычурней другого, громоздкими
домами, она не без грусти сказала: «А это, как у нас называют, стиль профан».
Стиль профан! До чего же метко. Облекая современность в псевдорусские формы,
люди профанируют настоящее русское, подлинно русское.
Свешников был убежден в том, что, так подчеркнуто, с нажимом рассуждая о
России, о русском, Богородицкий делает не доброе, а злое дело. Маслом кашу не
испортишь!.. Но культура нации — совсем ведь не каша.

А ведь всего несколько лет оставалось до складывания в недрах КПСС и комсомола т. н. "русской партии", представителями которой в искусстве были, например, Илья Глазунов, или те кинематографисты, которых Раззаков в "Как убивали советское кино" противопоставлял "либерастному" крылу!

Анон · 2026-04-20 12:18:06

Чтец Кочетова, ты прекрасен :heart:

Анон пишет:

Молодого парня сбивало с дороги еще и то, что его восторженно хвалили. Постепенно он стал сомневаться: а
надо ли ему какое-то учение, если над ним и так почти что распростерла крылья слава великого мастера в одном из дефицитнейших жанров времени?

Оо, вот он, извечный совковый лейтмотив: главное - не перехвалить, а то испортится. Лучше на всякий случай вылить ведро грязи, чтоб уж точно не перехвалить.

Анон пишет:

все то, о чем нельзя было сказать, что оно создано по методу социалистического реализма, и что уводило советское искусство с главных путей его развития.

Ну правильно, зачем искусству поиск и эксперимент? Учение соцреализма всесильно, потому что оно верно!

Анон · 2026-04-20 12:56:25

Ох, как же заебали все эти базированные традиционалисты-"искусствоведы" со своими "оранжевыми треугольниками"! Кста, если вдруг какому-нибудь анону доведется с таким вот спорить - пусть попросит такого вот "искусствоведа" рассказать, как надо правильно повесить тот же "Черный квадрат" Малевича (на самом деле он - еле заметный параллелепипед, который нужно вешать так, чтобы внизу была меньшая прямая грань; на этом порой палятся даже вполне себе квалифицированные искусствоведы).

Анон · 2026-04-20 13:06:37

Анон пишет:

Ох, как же заебали все эти базированные традиционалисты-"искусствоведы" со своими "оранжевыми треугольниками"! Кста, если вдруг какому-нибудь анону доведется с таким вот спорить - пусть попросит такого вот "искусствоведа" рассказать, как надо правильно повесить тот же "Черный квадрат" Малевича (на самом деле он - еле заметный параллелепипед, который нужно вешать так, чтобы внизу была меньшая прямая грань; на этом порой палятся даже вполне себе квалифицированные искусствоведы).

Можно проще - спросить у "искусствоведа", каково "официальное" название "Чёрного квадрата".

▼А название это...⬍

Анон · 2026-04-20 13:26:31

Анон пишет:

Можно проще - спросить у "искусствоведа", каково "официальное" название "Чёрного квадрата".

Ну там все ж немножко хитрее - оно вроде только у оригинала 1915 года, да и то скорее часть самой работы; а официальное по каталогу вроде "Черный четырехугольник".

Анон · 2026-04-20 14:03:54

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 8.⬍

Из всех, кому так или иначе была известна неудача Феликса Самарина с
женитьбой, кто знал, что молодая семья Самариных распалась и Нонна
возвратилась к своим родителям, а Феликс снова холостой, самое деятельное
участие, более даже деятельное, чем Раиса Алексеевна, не говоря уж о Сергее
Антроповиче, который махнул на это рукой: сам, дескать, Феликс разберется, —
принимала в обсуждении и переживании этой истории именно она, Липочка
Свешникова, двоюродная тетка Феликса, «тетя Олимпиада», как называл ее
Феликс, чтобы позлить, потому что она с ее тридцатью с чем-то годами никак не
считала для себя возможным быть кому-нибудь тетей: в своих представлениях она
была постоянно юной, хрупкой Липочкой и желала продолжать оставаться таковой
для всех других.
Липочка редко посещала дом двоюродной сестры-Раисы Алексеевны. Зачастила
она к Самариным лишь в те годы, когда на ее Антонина обрушились материальные
тяготы. В ту пору она то и дело заскакивала к ним перехватить трешницу или
пятерку «на хлеб» — в тех еще старых, дореформенных, деньгах — попить чайку с
вареньем, которое никогда не переводилось у Раисы Алексеевны, и упархивала,
чтобы через день или через два явиться вновь, потому что хлеб был нужен
ежедневно.
С тех пор, когда дела Свешникова начали поправляться, когда, как выразился
Сергей Антропович, «маэстро овладел тайнами Андрея Рублева и Феофана Грека»
и в карманы его потекли гонорары, исчисляемые не столько в рублях, сколько в
денежных единицах разных зарубежных стран, Липочка опять исчезла на
несколько лет.
— Она с детства была странная, — как бы оправдывала ее в глазах Сергея
Антроповича Раиса Алексеевна. — Она любила побыть одна, любила тишину, она
могла часами просиживать перед зеркалом и видеть в нем невидимое другими. Она
говорила, что видится там себе самой в более интересной жизни. Понять ее можно:
Липочкина жизнь не очень ведь заладилась. Ты же знаешь.
Да, Сергей Антропович знал основные биографические вехи двоюродной сестры
своей жены. В далекую, давнюю пору, когда молоденькая Раечка работала
обмотчицей на заводе «Динамо», ее тетка, мать Липочки, уже окончила
медицинский институт и стала врачом. С началом войны она ушла на фронт и там
погибла. Отец Липочки был крупным хозяйственником; он увез девочку в Сибирь,
где на новом месте налаживал работу эвакуированного оборонного завода, и тоже
умер — отравился консервами. Липочка попала в детский дом, встретилась с
Антонином Свешниковым, которого ребята звали не иначе как Тонькой, потому что
был он слабеньким физически, обидчивым и плаксивым. Двенадцатилетней
Липочке его, которого так часто все обижали, было очень жалко, она старалась
заботиться о нем, утешала, когда ему приходилось особенно плохо. Он злился на
нее за эти девчоночьи заботы, отмахивался от них. Но время шло, паренек привык
и к Липочке и к ее участливому отношению к себе и стал принимать все как
должное.
О том, что тетка Раисы Алексеевны погибла на фронте, а муж ее умер в тылу, в
семье Самариных узнали только по окончании войны. Сергей Антропович
немедленно принял меры к розыску их дочери Олимпиады, и в конце концов с
помощью соответствующих организаций удалось установить ее адрес. Раиса
Алексеевна отправилась в Сибирь. Но вернулась она не только со своей младшей
двоюродной сестрой. Пришлось везти в Москву и ее приятеля, без которого
Липочка ехать не соглашалась. Паренек оказался способным, поступил работать,
закончил два последних класса средней вечерней школы, самозабвенно увлекся
живописью. Как и Липочка, он жил в семье Самариных, был предупредителен к
взрослым, возился с маленьким Феликсом, Фелькой, и вдруг на своем
девятнадцатом году, уже учась в художественном училище, объявил, что он
Липочкин муж и что, следовательно. Липочка его жена. «Но ей же еще нет и
шестнадцати! Что ты наделал! — выходила из себя Раиса Алексеевна. — Если бы
только были живы твои родители, они бы!..» «А они живы, Раиса Алексеевна», —
ответил Антонин.
Это было полнейшей неожиданностью для семьи. «То есть как живы? Где же они?
Почему бросили тебя?» «Очень просто. Они ушли к немцам, знайте это, Раиса
Алексеевна и Сергей Антропович». «Где? Как ушли? Почему?» «Не знаю, почему,
но где, знаю. В деревне, недалеко от города Порхова, под Псковом. Деревня
называлась Красухой. Я там каждое лето жил у бабушки, у отцовой мамы. Поехал
туда и в то лето. Мне уже исполнилось двенадцать. Уже в пионеры меня приняли.
И вот не успел приехать — война. Что делать, ни я, ни бабушка не знали. Все
отпускники возвращаются в свои города. А я сижу, жду ответа на письмо, которое
мы с бабушкой спешно написали моим родителям. Вместо ответа неожиданно
приехали они сами. И повели себя странно так. Что бы взять меня и бабушку, да и
укатить оттуда поскорее. Нет, живут день, живут другой… Шушукаются меж
собою. А бои уже совсем рядом, совсем близко. Бабушка сказала отцу: „Тебя,
Акимушка — его Иоакимом звали, — поди, в военкомате ждут. Мобилизация же!“
„Да, да, мама, знаю. Еще несколько деньков обождут, никуда я не денусь“. А вскоре
уже и немцы пришли. И оба мои родителя, можете себе представить, Раиса
Алексеевна и Сергей Антропович, на моих собственных глазах вышли к ним
навстречу, мать махала платочком, отец, не скажу чтобы весело, но все же
улыбался. Потом их вызывали в немецкие учреждения, приняли не то в Порхове,
не то еще где-то на работу. Они ходили туда и обратно каждый день по многу
километров. Бабушка не выдержала, разбудила меня однажды ночью и говорит:
„Пойдем отсюда, внучек, нам тут с этими людьми делать нечего“. И, знаете, я
понял ее, согласился с ней, и мы ушли. Бабушка была знаменитой в области
льноводкой. Отец у нее священник, но сама она ордена имела за работу в колхозе.
Мы долго с ней шли, много дней. Пробирались через такую людскую мешанину,
что трудно даже и представить, что такое может быть. В одну деревню сунемся —
немцы, в другую зайдем — наши красноармейцы, в третью — вообще никого нет, в
четвертой все живут, как жили. Добрались в конце концов до Павловска, под
Ленинградом. Сильный бой шел в тот день. Артиллерия бьет, самолеты бомбят.
Земля качалась. От своих мы уже больше не отставали, вместе с ними дошли до
Колпина — такой городок возле Ленинграда, где Ижорский завод. А из Колпина и в
Ленинград попали. Бабушка отыскала там своего дальнего родственника, который
в Зоологическом саду ухаживал за зверями, за хищниками. Здоровенный такой
мужчина, черный, как цыган, голос у него — что паровозный бас, сам плечистый,
рукастый. Выслушал он бабушкин рассказ да как рявкнет: „Так и знал я, что гады
они, Якимка этот с его сучкой мокрохвостой!“ Я кинулся на него: не смей говорить
плохо про моих родителей. За мать стало обидно. Хотя уже давным-давно, с того ее
платочка и с той отцовой улыбки, на душе у меня было нехорошо и никак не мог я
разобраться в поступке моих родителей. Весь народ поднимался на немцев, а мои
отец с матерью служить к ним пошли. Ну, словом, так. Бабушка умерла от голода.
Тот цыганистый ее родственник тоже умер. А меня эвакуировали в Сибирь, в
детдом. Вот вам полная моя исповедь. Я сын изменников, врагов народа. Это я
говорю вам самым первым, потому что никто, кроме меня, не знает теперь ни про
тот платочек, ни про ту улыбку. Даже Липа не знала. И если она после этого
откажется от меня, винить ее не стану». «Сын за отца не отвечает! — закричала
Липа. — И ты же не стал с ними жить, как только узнал, какие они».
Сергей Антропович отправился куда следует и рассказал обо всем, что услышал от
Антонина. Он просил навести справки, постараться выяснить, не путает ли
парнишка, ему же было тогда всего двенадцать лет.

Ну так-то возраст на самом деле уже вполне сознательный.

Через некоторое время Сергея Антроповича пригласили на площадь Дзержинского, и майор госбезопасности
сказал: «Погибли они, Иоаким и Александра Свешниковы, товарищ Самарин.
Разведчиками они были. Под видом того, что молодые родители едут за своим
ребенком, наши товарищи отправили их навстречу наступавшим немцам. Задание
было — проникнуть в штабные органы группы армий „Север“. Оба в совершенстве
знали немецкий, были отличными стрелками, освоили специальность радистов. Вот
взгляните!» — И майор положил на стол перед Сергеем Антроповичем несколько
старых, потускневших фотографий. Сергей Антропович увидел на них девушку в
полосатой футболке, высокую, тонкую — чувствовалось, что это заядлая
физкультурница: лицо у нее было открытое, правдивое. А молодой человек в
военной гимнастерке весело улыбался во весь белозубый рот. Об этой улыбке,
врезавшейся в его детскую память, не один раз с отвращением упомянул Антонин.

Слушайте, если задание было секретным, откуда сынку было вообще обо всём этом знать? Он же не сознательно их оклеветал, верно? Какую вообще тень на него как персонажа вообще всё это должно отбрасывать?

«Да, вот так штука, — только и мог сказать Сергей Антропович. — Как же быть-то
теперь? Как этому парню все рассказать?» «Так попросту и рассказать, товарищ
Самарин. Непременно надо рассказать. Хотите, расскажем вместе?»
Они, тот майор и особенно Сергей Антропович, полагали, что, узнав правду,
Антонин обрадуется, воспрянет духом, получит нервную разрядку долголетнего
напряжения. Но ошиблись. Правда не распрямила, а напротив, пришибла
Антонина. Он притих, затаился, много дней не мог прийти в себя. Этому
невозможно было найти объяснения. Невозможно для других. А сам-то Антонин
знал, в чем дело. Долгими годами он остро, жестоко осуждал своих родителей, он
порицал их за неверность Родине, за то, что и его-то, своего ребенка, они сделали
несчастным, сыном врагов народа. И вдруг что же? Оказывается, он на них
постыдно клеветал все эти годы: ничего толком не зная, ни в чем не разобравшись,
поверив платочку и улыбочке, поверив бабушке, от которой тоже все было,
конечно, скрыто, и тому цыгану, ухаживавшему за тиграми.

Неправильно всё понять и возводить заведомую напраслину - вещи немножечко так разные.

Какое горе, какое несчастье! Выходит, что верить нельзя никому: ни далеким, ни близким, ни самым
близким, ни самому себе.
Липочка же восприняла все как должное. «Я не удивлена нисколько. Этого и
следовало ожидать. Не могло же быть так, чтобы у скверных, недостойных
родителей вырос такой прекрасный сын. Если сын хорош, то и родители не хуже».
При всех странностях жизни семьи Свешниковых Самарины их никогда не
осуждали, ни в чем не винили. Напротив, постоянно стремились оправдать.
«Поломала ребяток жизнь, покрутила». Липочке ссужались без отдачи не только
трешницы и пятерки, а и более значительные суммы. Антонину через Моссовет
выхлопатывались не только старые каретные сараи под мастерские, а делалось
много и сверх того. А когда семейка в полосу своего бурного просперити пропала
из поля зрения Самариных, Самарины тоже смотрели на это как на должное.
И вот Липочка, разодетая в англо-итальяно-американо-французское, появилась
вновь.
— Я никогда не считала браки подобного рода правильными и способными
приносить людям счастье, — заявила она с первого же раза.
— То есть какие такие? — спросил ее Сергей Антропович.
— А вот такие, династические… Крупный советский работник женит своего сына
непременно на дочери…
— На внучке, — подсказал Сергей Антропович.
— На внучке, — согласилась Липочка, — тоже, конечно же, сильного мира сего,
лауреата, депутата, кандидата…
— Доктора.
— Доктора наук, Героя Советского Союза…
— Социалистического Труда.

Ещё один момент внезапного согласия читеца с персонажем.

— Это ведет к обособлению определенной кучки людей, к суживанию их интересов
и в итоге к перерождению и вырождению, — переводя взгляд синих глаз с Сергея
Антроповича на Раису Алексеевну, разъясняла свою точку зрения Липочка. — Для
счастья, для подлинного счастья люди, вступающие в брак, должны быть очень
далекими и очень различными. Они должны быть из разных социальных групп,
тогда им интересно будет узнавать мир друг друга. Они должны быть разного
жизненного опыта, тогда они будут передавать друг другу этот опыт. Очень
полезно им быть разного уровня развития, тогда один станет подымать другого до
своего уровня, и это тоже будет интересно, будет цель, будут устремления.
— Тогда уж развивай свою роскошную теорию дальше, — сказала Раиса
Алексеевна. — Для полноты счастья, скажи, надо, чтобы люди бы ли и разных
национальностей.
— Правильно! — подхватила Липочка. — Именно.
— Чтобы он был негром, а она была бы белая! — воскликнула Раиса Алексеевна.

А что в этом такого? Тем более, что 60-е - 70-е гг. были для СССР временем, когда хорошим тоном считалась демонстративная афрофилия.

Липочка на минуту призадумалась.
— Если по любви, то да. А если только потому, что это может стать модным у
московских девчонок наравне с подкрашиванием век синими чернилами завода
«Радуга», тогда, пожалуй, не стоит. Но вы меня все время сбиваете с мысли. Нонна
— прекрасная девочка. Но они с Феликсом слишком одинаковы. У обоих высшее
образование. Оба здоровые, красивые чистоплотные. Оба чертовски
положительные, оба уравновешенные, добрые и так далее и тому подобное. С ума
же можно спятить от такой одинаковости. Один для другого, как отражение в
зеркале. Поживи-ка годик-другой лицом к лицу с зеркалом. Не говорю уж, что всю
жизнь. Завоешь!
— А знаешь, мать, она не дура, — вдруг согласился Сергей Антропович — В ее
рассуждениях есть зерно. Ну, а что же ты предлагаешь практически, Олимпиада?
— Да ничего. Что я могу предложить? Могу, конечно, познакомить его с одной, с
двумя, которые уж никак не похожи ни на его Нонну, ни на него самого. Есть
интересные девчонки.
— Да, в вашем художественном мире чего только нет. Нет уж, не будем своднями и
сводниками. Пусть сам себе ищет, кого знает. Еще, может быть, с Нонной поладят.
Навещают же друг друга. — Сергей Антропович раскурил сигарету, с
удовольствием выпустил дым под потолок. — У них очень хорошая дружба.
— Вот это-то и есть ярчайший признак того, что они уже никогда не будут вместе,
нет! — решительно заявила Липочка. — Дружба! Раз заговорили о дружбе — с
любовью покончено, о ней и слова не может быть.
Липочка не ограничилась разговорами. Через несколько дней она позвонила
Феликсу:
— Феликс, милый, мы не могли бы с тобой посидеть часик вдвоем в каком-нибудь
кафе?
— А что, милая тетушка,

Какова, на взгляд анонов, почва для околоинцестной фантазии? У "правых" и "левых" спасюнов, видимо, и правда разный набор фетишей.

— ответил он, смеясь, — у тебя на примете объект для
отдаленной гибридизации?
Она поняла, что Феликсу передали дома ее давешние суждения о непохожестях,
необходимых для семейной жизни.
— Врать не стану, но мне очень хотелось бы, чтобы ты пришел. Очень. Понимаешь?
Они нашли места за столиком в «Национале».
— Можешь заказывать, что хочешь. Я тебя пригласила, я и уплачу, — подавая ему
меню, сказала Липочка. — У класса-гегемона пока еще нет средств для
прожигания жизни по ресторанам. Вот разве с проведением в жизнь
экономической реформы, с новым порядком экономического стимулирования…

Это, я так понимаю, укол в сторону косыгинцев либо же "либерального" крыла в КПСС?

— Видишь ли, — Феликс просматривал список блюд, — я, к сожалению, не слишком
долго принадлежал к классу-гегемону. Теперь я выбился в технократы, и… словом,
я не санкюлот, и, как говорится, офицер такой-то армии с женщин денег не берет.
Заказывай все, что хочешь ты!
Они взяли немного вермута. Липа сказала, что нигде в мире не дуют стаканами
коньяк, как у нас, и вообще его пьют не так вот запросто, а в определенных
случаях; от нечего делать потягивают джин с тоником, в виноградных странах —
сухие натуральные вина, там, где похолоднее, где немыслимо накачиваться вином,
употребляют вермут. Феликс согласился на вермут, но, попробовав его, сказал, что
это скорее вермуть, чем вермут.

Армянский коньяк тоже с французским маловато общего имеет. "Агдам" и "Три семёрки" с настоящим портвейном - тоже.

Они так перебрасывались словами с полчаса и уже принялись было за куриную
котлету, когда возле их столика, как и предполагал Феликс, появилась девица,
довольно привлекательная на взгляд, без всяких подкрасок глаз и губ, гладко
причесанная, как говорят в таких случаях, натуральная.
— Ия! Как хорошо! — поприветствовала ее Липочка. — Садись с нами.
Познакомьтесь, товарищи. Моя подруга. Младшая, конечно. Очень младшая. А это
мой почти что брат, Феликс. Вместе росли, вместе…
Липочкина подруга села, ей тоже налили вермута, тоже заказали куриную
котлету.

А ведь подумать только - довольно простое блюдо, которые в нынешних условиях характерно больше для каких нибудь уютных, но без особой претензии, семейных кафе, в СССР было уделом самых козырных столичных ресторанов!

Но она прежде всего закурила, и некоторое время молча посматривала
зелеными глазами на Феликса.
— Я слышала о вас от Липы, — сказала она. — И я хотела познакомиться с вами.
Липа подстроила это по моей просьбе. Вас не шокирует это?
— Что именно?
— Такой разговор и моя откровенность. Я не люблю врать. Считаю, что врать очень
хлопотно. Надо все время помнить, что и как сказала раньше, чтобы не спутать, не
запутаться. Голова занята, ничто иное в нее не идет. Когда врешь, много теряешь.

Впрочем, если бы Ия не любила врать по моральным причинам, а не из боязни спалиться, картону бы в ней это всё равно не убавило.

— А почему вы так хотели познакомиться со мной?
— Потому что вы, судя по вашим поступкам, не ординарный. Вы от казались от
родства с высоким человеком, расторгли брак, потому что в нем не было любви,
пренебрегли аспирантурой, научной карьерой и пошли в так называемые простые
заводские инженеры. Покажите, пожалуйста, ваши руки, если можно.
— Почему же нельзя! Вот мои ладони. Вас именно ладони, конечно, интересуют,
мои мозоли, так? Ведь я до самого окончания института работал слесарем-
инструментальщиком.
— Что ж, и мозоли тоже. — Ия поводила пальцем по положенным на стол кистям
рук Феликса, по его повернутым кверху ладоням. — Руки как руки. Красивые
притом, ладонь не лопатой, пальцы длинные. На фортепьяно играете?

А почему, собственно, ладони Феликса другими должны быть? Это у Кочетова или у Ии какие-то странные представления о том, как должны грубеть руки от работы?

— Могу.
— А мозоли… Они ни о чем еще не говорят. Мой дед, например, был настройщиком
роялей, мозолищи же у него на руках были, не сравнить с вашими. Потому что все
лето возился на огороде с лопатой и граблями. А сколько вы зарабатываете? Не
тайна?
— Рублей сто пятьдесят, сто семьдесят. В зависимости от выполнения плана.
— Значит, если вы останетесь на всю жизнь таким вот рядовым инженером, у вас
никогда не будет собственной дачи, собственного автомобиля?
— Дачу хоть завтра можно завести. Получить участок в так называемом
коллективном саду за городом и построить дощаник. А машина — по вещевой
лотерее бац, и вот она! «Москвич», «Волга».
— Я спрашиваю серьезно.
— А если серьезно, это уж как выйдет. Пока что ни в даче, ни в машине я не
нуждаюсь.

Ну, насчёт дачи не знаю, а с машиной проблема не столько в финансах, сколько в необходимости выстаивать за неё порой многолетнюю очередь. В самые последние советские годы иные вот далеко не самые "мажорные" семьи себе компьютеры вроде каких-нибудь БК-0010 покупали - тупо потому, что деньги в условиях, когда самые-самые базовые потребности уже удовлетворены, а возможности потребления того, что уже выбивается за их рамки - ограничены, деньги тупо накапливаются, не находя выхода. Кто-то избыточные деньги проедал по ресторанам, кто-то, как санаевский Раздолбай - на частые авиаперелёты туда-обратно, кто-то у знакомого, оказывающего парикмахерские услуги на дому, "чисто по дружбе" заказывал изысканные причёски, кто-то у таких же знакомых за символические деньги, которые тем всё равно непонятно было куда девать, учился йоге или восточным единоборствам...

— Бессребреник! Мне это подходит. Давайте дружить, а?
— Трудно так вот, сразу-то. Тем более что и враждовать нам не с чего.
Когда котлеты были съедены, Ия предложила:
— Кофе поедем пить ко мне. Здесь какой же кофе! Бурда.

Заметьте - и это в престижном по советским меркам заведении.

А я могу приготовить настоящий турецкий. Недалеко. Несколько остановок на автобусе. Или на
троллейбусе. До улицы Димитрова. Бывшая Якиманка.
Все втроем вошли они во двор старого серого дома, поднялись по обшарпанной,
темной лестнице на второй этаж. Ия отворила дверь своим ключом. В запущенной
темной квартире с застойным, неприятным запахом в коридоре она отомкнула еще
одну дверь, включила за нею свет, и Феликс увидел почти испугавшее его странное
жилище. После чистоты и постоянно свежего воздуха у них дома, после такой же
чистой и светлой квартиры семьи Нонны и всех других известных ему квартир,
пусть даже небольших, тесных, но опрятных, здесь ему показалось, что он попал в
вертеп таких времен, в какие происходили события, описанные Достоевским в его
романе «Преступление и наказание». Никогда в этой комнате не менялись,
думалось ему, мрачные, неопределенного рыже-буро-серого цвета обои, не
освежался белилами чуть ли не ставший черным потолок, вполне возможно, что он
еще хранил на себе копоть керосинок военных лет. Половицы шатались под
ногами. На этих разошедшихся, широких, с облезлой краской тесинах, занимая всю
середину комнаты, стоял круглый, низкий стол, у которого, чтобы сделать его
таким, просто-напросто отпилили ножки. Вокруг стола располагались старые-
престарые кожаные стулья, тоже с укороченными ножками. Стол был завален
книгами, рукописями, начатыми пачками сигарет, карандашами. Среди всего этого
стояли две пишущие машинки и лампа с широким плоским абажуром.
— Не смущайтесь, — сказала Ия гостеприимно. — Устраивайтесь на тахте. Но
пусть вас не испугают звон и визг пружин. Тахта старенькая. И все здесь
старенькое. Оно еще бабушкино и дедушкино, а может быть, и прабабушкино и
прадедушкино.
Действительно, пружины залязгали под Феликсом и опустили его чуть ли не до
самого пола. Он сидел так и рассматривал вкривь и вкось развешанные по стенам
случайно подобранные эстампы, дешевые картинки, среди которых, трудно понять
почему, оказалось несколько старых икон и костяное распятие; две железные
подковы, помещенные под распятием, были подняты, видимо, где-то на сельских
дорогах.

Все претензии - к бесхозяйственности жильцов. Читец сам лично видел весьма приличного вида квартиры, размещённые внутри "царских халуп".

Ия кипятила в электрической кофеварке кофе, Липочка помогала ей.
— Ийка закончила что-то восточное, — говорила Липочка, звякая чашками и
блюдцами. — Она индолог, ориенталист, синолог.
— А что это такое? — поинтересовался Феликс.
— Синолог-то? Да специалист по Китаю. От слова «Сина», «Чина». Знаешь, —
пропела Липочка, — «чина-чина-чина сан»? Из оперетки.

:facepalm:

Кофе пили долго, из чашечек, а чашечки были крохотные, и наполнять их
приходилось по нескольку раз. Пили на той стороне стола, с которой хозяйка
просто взяла и сгребла все. что там было, — бумаги, книги, коробки со скрепками.
На вопрос Феликса, чем она занимается, Ия ответила:
— Перевожу.
— С каких же языков?
— А с каких вам угодно?
— То есть? Вы все языки, что ли, знаете?
— Не все. Но могу с французского, могу с английского, могу с хинди, с урду, с
арабского, корейского…

Ну что ж, если не звездёж - а подозреваю, что таки он и есть - за таким широкопрофильником что в советскую эпоху, что в нашу, должен волочиться длинный пышный шлейф успеха.

— Хватит! — закричал Феликс. — Караул! Вы счетная машина. Сколько же вам
лет?
— Двадцать шесть, как вам.
— Когда же вы успели?
— Время, которое ушло бы у меня на переклейку обоев, на перестилку полов, на
наведение так называемого уюта, на устранение этого бес порядка, — она повела
рукой вокруг, — который, я вижу, вам так активно не понравился, я употребила на
другое. Вы поняли?
— По-вашему, значит: или — или? Или человек живет вот так, — Феликс тоже
повел рукой вокруг, — зато много знает, или живет по-другому, и тогда он, как все?
Третьего не дано?

Ну... если рассматривать знания не как какой-то мёртвый груз ("совершенно ненужный придаток вроде шестого пальца", по выражению одной из чеховских 3-х сестёр), а как инвестицию в себя и знать, куда полученные знания приложить, можно выковать из себя всегда востребованного специалиста, у которого всегда хватать будет и на домработницу, и на ремонтников, и долго которому в свинарнике сидеть не придётся.

— Нет, не дано. Увы. Я выбрала первое. Почему я спросила вас об автомобиле?
Потому что тот, кто стремится к автомобилю, сам себе готовит духовную,
интеллектуальную гибель. Автомобиль сожрет его с потрохами. Автовладелец
будет постоянно искать запасные части к своей машине, резину, связываться с
жуликами, крадущими все это из государственных гаражей. Он не будет не только
иметь свободного времени днем, но он не сможет и ночью спать спокойно — все
думать… Зимой — о том, как бы не замерз радиатор, а летом — как бы его
четырехколесное сокровище не украли с улицы. Потому что гаража-то у вас не
будет.
— У вас что, есть машина?
— У меня-то нет и не было. Но вы же знаете, наверно, что она была у Липочки с
Антониной? Я сужу об этом на их печальном примере.

:lol: Артефакты сканирования всё забавнее и забавнее.

— Да, — подтвердила Липочка. — Мы только тогда и вздохнули свободно, когда
отделались от этой пожирающей деньги чертовщины. Был ужас!
— Ну, а то, что не дожрет в человеке машина, — продолжала Ия, — докончит дача.
Крыша потекла, дымоход засорился, дрова надобны, какие-то баллоны с газом…
Это уже из жизни семьи моего отчима. Ох. Ох, ох!.. Чем убивать себя на такую
чертовщину, как говорит Липочка, я лучше прочту лишнюю книгу. Умней стану.

Ну, что тут сказать... Всякое материальное благо надо заводить себе с умом.

— А для чего, для кого?
— Для себя. Мне приятно чувствовать себя умной.

И духовное - тоже.

А вам разве нет?
— Не задумывался над этим. Никогда не изводил себя мыслью — умный я или нет.
— Попробуйте задуматься. Это полезно.
— А со стороны как оно выглядит? Как, на ваш взгляд — вы же не любите лгать, —
каков я? С умом или без оного? — Феликс пытался шутить. Ему было нелегко вести
разговор с этой особой.
— Со стороны-то? От природы вы неглупы. Но ум ваш неоткультивирован. У вас нет
должной школы. Так сказать, одно самоусовершенствование. Но и оно для начала
неплохо. Вокруг ведь повальная глупость или суррогаты ума. Умничанье вместо
ума, манерничанье вместо манер, острословие вместо остроумия, красивость
вместо красоты.
— Таков век, — вставила слово с интересом слушавшая их разговор Липочка. — Век
синтетики, век заменителей.

Чем подтвердила предыдущую реплику.

Даже и думать начинаем переставать, все на
электронные машины переваливаем. Интересно, как детишек в будущем станут
вырабатывать? Ведь то, как есть сейчас, наверно. будет считаться очень
отсталым. — Новаторы этого дела будут поносить консерваторов, обзывать их
ретроградами.

Ну... большая часть консервативных страшилок насчёт воспитания детей так и не оправдалась.

Все засмеялись, даже очень серьезная Ия.
Феликс взглянул на часы.
— Если не врут, уже поздно. А мне, знаете, когда на работу-то вставать?
— Да, да, советская индустрия! Вы создаете материальные ценности, а мы их
проедаем. Что ж, очень была рада встретиться с вами. Спасибо тебе, Липочка, за
содействие. Тщусь надеждой, Феликс, что вы не откажетесь хотя бы еще разок
побывать у меня? Адрес не забудете?
Когда вышли на улицу, Липочка сказала:
— Ну как?
— Забавная особа.
— Вот бы тебе такую жену.
— Да, с такой не соскучишься.
— Ты иронизируешь?
— Нисколько. Просто не хочу сразу же делать вывод. Надо пола гать, у тебя еще не
один вариантик приготовлен для меня. Посмотрим остальные.
— Остальные хуже, клянусь, честью, Фелька. Ия — это супер, это женщина
будущего, она нечто космическое.
— Вот пусть и ждет марсианина. А я что! Я земной, тетенька Липочка.

Судя по тому, как Феликс флиртует с тёткой, ему ни одна из предложенных невест не подойдёт.

Анон · 2026-04-20 15:11:46

Анон пишет:

А ведь всего несколько лет оставалось до складывания в недрах КПСС и комсомола т. н. "русской партии", представителями которой в искусстве были, например, Илья Глазунов

А не Глазунов ли был прототипом Свешникова?

Анон · 2026-04-20 18:01:23

Анон пишет:

Анон пишет:
А ведь всего несколько лет оставалось до складывания в недрах КПСС и комсомола т. н. "русской партии", представителями которой в искусстве были, например, Илья Глазунов
А не Глазунов ли был прототипом Свешникова?

Вроде первый начал уже позже. У анона же имена Свешникова и Богородицкого, а также псевдоним Карадонны-Сабурова "Распятов" вызывают ассоциацию скорее с Серафимом Аллилуевым из "Имени мне - Легион".

Анон · 2026-04-22 12:15:39

Анон пишет:

«Ну, уж и достанется же нам, как вернемся
домой!» — с веселым смехом воскликнул Лионель, указывая на потемневшее небо
и на свое забрызганное платье.

Подушню: если дело в начале 19 века происходят, то платья тогда мальчики носили до 7 лет, так что фембой тут вообще-то анахроничное понятие.

Отредактировано (2026-04-22 12:16:52)

Анон · 2026-04-22 12:23:57

Анон пишет:

Подушню: если дело в начале 19 века происходят, то платья тогда мальчики носили до 7 лет, так что фембой тут вообще-то анахроничное понятие.

Если уж совсем душнить, раньше платьем могли назвать вообще любую одежду.

Анон · 2026-04-22 12:27:04

Анон пишет:

Если уж совсем душнить, раньше платьем могли назвать вообще любую одежду.

Так-то да, однако учитывая, что Лионель тут реально мальчик маленький, то если он носит платье, то тут вообще вопросов нет.

Анон · 2026-04-22 12:39:26

Анон пишет:

фембой тут вообще-то анахроничное понятие.

Анон пишет:

Лионель тут реально мальчик маленький, то если он носит платье, то тут вообще вопросов нет.

Вообще много доёбок не по делу у чтеца, если уж на то пошло.

Анон · 2026-04-22 13:53:23

Та ладно, можно подумать, в этом треде доёбки по теме, а не мировоззренческие мозоли гиен.

Анон пишет:

так что фембой тут вообще-то анахроничное понятие.

А ещё мальчики лифчики носили (в смысле, жилеты для поддержки чулков), вот простор для фантазии.

Анон · 2026-04-22 18:06:17

Анон пишет:

Анон пишет:
фембой тут вообще-то анахроничное понятие.
Анон пишет:
Лионель тут реально мальчик маленький, то если он носит платье, то тут вообще вопросов нет.
Вообще много доёбок не по делу у чтеца, если уж на то пошло.

Перефразируя известный жариновский перл, "давая доебаться другому, ты не только проявишь известную деликатность, но и получаешь двойную выгоду - в следующий раз кто-то даст доебаться тебе".

Анон · 2026-04-22 18:11:48

Кстати да, анончики, небольшой вопрос: а был ли вообще у наших душеспасителей момент, чтобы они как-то "Овода" комментировали и вообще все творчество Войнич? Так, любопытно, учитывая, что у Войнич немалая часть героев атеисты, а священники как правило показаны персонажами немножко не очень, кроме разве что отца Клемана в "Сними обувь твою" и тот был за кадром.
А так-то да, там почти все у нее священники персонажи неприятные - и Монтанелли из "Овода" на его фоне еще сравнительный лайт(всего-то переспал с прихожанкой и бросил ее, когда надо было брать за это ответственность; ну и потом на сына отчасти положил болт), потому что отец Жозеф отчасти та еще неприятная гадина на всех уровнях, а Джозайя Реймонд садист и судя по некоторым оговоркам, вообще

▼Скрытый текст⬍

Даже удивительно, что Войнич наши любители хаять современный маскульт умудрились пропустить, при том, что в СССР ее же открыто воспевали как певца антиклерикализма(в английских интернетах до сих пор шутят про Овода как про "The Penultimate Atheist Book"). Хотя казалось бы, той же покойной Вознесенской обругать ее сам бог велел.

Отредактировано (2026-04-22 18:14:58)

Анон · 2026-04-23 04:54:34

Юлия Вознесенская, «Путь Кассандры, или Приключения с макаронами»

Юлия Вознесенская, «Паломничество Ланселота»

Яна Завацкая, «Ликей»

Яна Завацкая, «Ликей. Новое время»

Интересно, почему самая постироничная из российской фантастики, где шиза граничит с гениальнейшим троллингом, выходит именно из-под женского пера - вспомнить, например, хотя бы Беркема аль-Атоми?

Холиварофорум

#1 2021-01-16 21:15:01

Душеспасительные чтения

#21651 2026-04-19 07:54:07

Re: Душеспасительные чтения

#21652 2026-04-19 10:27:01

Re: Душеспасительные чтения

#21653 2026-04-19 10:43:28

Re: Душеспасительные чтения

#21654 2026-04-19 10:47:58

Re: Душеспасительные чтения

#21655 2026-04-19 10:55:11

Re: Душеспасительные чтения

#21656 2026-04-19 14:33:34

Re: Душеспасительные чтения

#21657 2026-04-19 18:33:43

Re: Душеспасительные чтения

#21658 2026-04-19 18:55:12

Re: Душеспасительные чтения

#21659 2026-04-20 08:33:21

Re: Душеспасительные чтения

#21660 2026-04-20 10:50:16

Re: Душеспасительные чтения

#21661 2026-04-20 12:18:06

Re: Душеспасительные чтения

#21662 2026-04-20 12:56:25

Re: Душеспасительные чтения

#21663 2026-04-20 13:06:37

Re: Душеспасительные чтения

#21664 2026-04-20 13:26:31

Re: Душеспасительные чтения

#21665 2026-04-20 14:03:54

Re: Душеспасительные чтения

#21666 2026-04-20 15:11:46

Re: Душеспасительные чтения

#21667 2026-04-20 18:01:23

Re: Душеспасительные чтения

#21668 2026-04-22 12:15:39

Re: Душеспасительные чтения

#21669 2026-04-22 12:23:57

Re: Душеспасительные чтения

#21670 2026-04-22 12:27:04

Re: Душеспасительные чтения

#21671 2026-04-22 12:39:26

Re: Душеспасительные чтения

#21672 2026-04-22 13:53:23

Re: Душеспасительные чтения

#21673 2026-04-22 18:06:17

Re: Душеспасительные чтения

#21674 2026-04-22 18:11:48

Re: Душеспасительные чтения

#21675 2026-04-23 04:54:34

Re: Душеспасительные чтения

Подвал форума