Душеспасительные чтения

Анон · 2021-01-16 21:15:01

Рыжих и ехидных читаем? Читаем. Властные кубики читаем? Читаем. Попаданцев читаем? Читаем. Пришло время позаботиться о наших душах и устроить душеспасительные чтения. Тему анон предлагает сделать сборной: и пролайферов (Матушку Абортарию уже зачитали, но у нее есть и конкуренты), и мудроженщин, и книги для девочек/мальчиков с разной степенью ебанцы.

В качестве первого объекта - уже предложенную в теме приема заявок на новые чтения Александру Казакову. Феминистка-пролайферша (нет), защитница нравственности, борцунья с бьюти-практиками, ебанувшая на жертве РПП Валерии Леоньевой (серьезно ебанувшаяся, стихи ей посвящает, тащит к месту и не к месту). https://proza.ru/2020/12/02/684

▼Чтения⬍

▼Творчество анонов⬍

Отредактировано (2022-04-18 19:46:30)

Анон · 2026-04-12 13:31:28

Анон пишет:

Никто не против, если к читениям красного душеспаса подбавится "Чего же ты хочешь?" Кочетова?

Давай, анончик, жги!!! :chearleader:
Я пару лет назад читал его, ржал и плевался. Предвкушаю чтения))

Анон · 2026-04-12 15:20:19

Анон пишет:

Никто не против, если к читениям красного душеспаса подбавится "Чего же ты хочешь?" Кочетова?

Я бы уж скорее была за реанимацию чтений исторических нетленок Чудиновой... Просто, при всем уважении, Кочетов это уже дела минувших дней, преданья старины глубокой, а эта женщина еще коптит собой небо и как минимум через опредленные круги пиарится.

Отредактировано (2026-04-12 15:22:52)

Анон · 2026-04-12 15:29:04

Анон пишет:

Кочетов это уже дела минувших дней

Я бы так не сказал. Кочетов умер, но дело его живёт идеи, которые он транслировал, до сих пор активно пытаются использовать, разве что слегка перекрасив.
дранон

Анон · 2026-04-12 15:40:15

Анон пишет:

Я бы так не сказал. Кочетов умер, но дело его живёт идеи, которые он транслировал, до сих пор активно пытаются использовать, разве что слегка перекрасив.

И кто его использует? Кочетова сейчас дай бог знают только отдельные коммунисты на литературных сайтах, и то его там критикуют за отсутствие позитивной повестки, как на Lenin Crew было, в широком пространстве среди левых ЛОМов он там никому не нужен. Среди уж других направлений политического спектра его вообще плотно забыли.

Анон · 2026-04-12 15:43:24

Анон пишет:

И кто его использует?

Да практически вся консервативно-охранительная риторика повторяет его идеи.

Задолго до Зерваса он засылал в СССР чернокудрых лисиц

Отредактировано (2026-04-12 15:47:22)

Анон · 2026-04-12 16:06:57

Анон пишет:

Да практически вся консервативно-охранительная риторика повторяет его идеи.

Да так подозреваю, там тоже о Кочетове тоже особенно не слышали. Я уж не говорю, что среди правых и консерв идеи о том, что они что-то там повторяют за Кочетовым вызовут дикий баттхерт.

Анон пишет:

Задолго до Зерваса он засылал в СССР чернокудрых лисиц

Чернокудрая лисица это вечный архетип, хех. А самая первая чернокудрая лисица это еще Лилит:))) Ну и та тетка, которую играла Теда Бара в "Жил-был дурак".
Ну и возможно, та мулатка из "Рождения нации". Вот уж там был душеспас расистского душка. Как и во всем творчестве Диксона.

Отредактировано (2026-04-12 16:12:54)

Анон · 2026-04-12 23:16:54

Анон пишет:

Как и во всем творчестве Диксона.

Вот, кстати, да, жаль, что Диксона на русский не переводили, если не ошибаюсь. Я читал американских литературоведов про него, в поздний период творчества он такой отборный трэш (даже по меркам того времени и даже на фоне его ранних, более успешных у читательской аудитории книг) гнал, что мог бы быть звездой этого треда.

Анон · 2026-04-13 04:25:26

Анон пишет:

Анон пишет:
Никто не против, если к читениям красного душеспаса подбавится "Чего же ты хочешь?" Кочетова?
Неиронично было бы интересно, анон! Легендарная в узких кругах вещь, я бы сам зачитал, не будь я занудой.

Анон пишет:

Анон пишет:
Никто не против, если к читениям красного душеспаса подбавится "Чего же ты хочешь?" Кочетова?
Давай, анончик, жги!!!
Я пару лет назад читал его, ржал и плевался. Предвкушаю чтения))

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 1.⬍

Разбуженный Клауберг протянул тяжелую белую руку к часам, которые с вечера
положил на стул возле постели. Золоченые стрелки показывали час настолько
ранний, что невозможно было не выругаться по поводу пронзительно-визгливых
ребячьих криков. Что это? Какая надобность выгнала на улицу шальных итальяшек
еще до восхода солнца? Обычная их национальная бесцеремонность? Но тогда
почему в мальчишеской разноголосице, образуя пеструю звуковую смесь,
слышались и восторг и удивление, и Клауберг готов был подумать, что даже и
страх.
— Пешеканэ, пешеканэ! — с ударениями на первом и третьем слогах выкрикивали
мальчишки за распахнутым окном. — Пешеканэ, пешеканэ!

Ну что, чувствуете всю тяжеловесность слога? Крепитесь, дорогие аноны - в такой манере будет держаться роман на всём протяжении.

Уве Клауберг не знал итальянского. В памяти его застряло каких-нибудь несколько
десятков здешних слов — с тех пор, когда он расхаживал по землям Италии, хотя,
как и ныне, в партикулярном платье, но не скрывая горделивой выправки офицера
СС. Было это давно, добрую треть века назад, и с тех давних дней многое, очень
многое переменилось.
Прежде всего переменился он сам, Уве Клауберг. Ему стало не двадцать восемь
бодрых, сильных, веселых лет, а вот уже исполнилось целых шесть десятков.
Нельзя сказать, что в связи с возрастом бодрость покинула его. Нет, на это он
жаловаться не будет. В общем, ему живется неплохо. Беда только в том, что через
всю его послевоенную жизнь отчетливой, постоянной линией прочерчивается
ожидание чего-то такого, чем все однажды и кончится; что оно такое — трудно
сказать и трудно представить его себе в конкретности, но оно существует, оно где-
то стережет Уве Клауберга и не дает ему жить в прежнюю уверенную силу.

И так, перед нами - нацистский преступник, скрывающийся в тихом итальянском курортном городке на побережье и с самого поражения Германии пикникующий на обочине всех мировых процессов, но втайне мечтающий о том, что ему когда-нибудь вдруг нарисуется возможность личного реванша.

При таких криках, которые слышны там, за окном, в те былые годы он вскочил бы,
подобно взведенной боевой пружине; тогда его все всюду интересовало, все для
него было любопытным, все хотелось увидеть, услышать, тронуть рукой. Теперь,
лежа в постели, на влажноватом от теплого морского воздуха белье, он курил
невкусную итальянскую сигарету и, вглядываясь в белый потолок простенькой
комнатки дешевого приморского пансиона, принадлежавшего лигурийскому
рыбаку, лишь старался припомнить, что же могут означать выкрикиваемые
мальчишками слова. «Пеше» — это, кажется, рыба, а «канэ» — собака. Значит,
что? Собачья рыба? Рыбья собака?…

Климсаныч однажды в своём разносе Бродского (конкретно - при разборе стихотворения "Авраам и Исаак") подарил нам замечательный перл - "художественный стиль "жёваная бумага"". На вкус читеца, к ТЧЖТХ данный эпитет гораздо применимее - все эти текстовые затычки, обилие непонятно для чего нужных вопросительных предложений, аутическая мания перечисления...

И все-таки натура себя оказала, она подняла Клауберга на ноги, тем более, что за
окном кричали уже не одни мальчишки, а в общую шумиху ввязались и взрослые —
мужчины и женщины.
Отодвинув легкую цветастую штору, он увидел крохотную площадь, окруженную
двухэтажными домиками, которую вчера за поздним временем толком не
разглядел; прямо перед его окном располагалась лавочка с выставленными на
тротуар обычными итальянскими товарами — бутылями вина, банками консервов,
грудами овощей и фруктов; по зеленому с фестончиками тенту, под общей
вывеской alimentari, то есть пищевые продукты, были разбросаны слова pane,
focaccia, salumi. которые Клауберг прочел, как «хлеб», «пшеничные лепешки»,
«копчености-колбасы».

"Я настоящую заграницу рисую! Не картонную!" Обратите также внимание, как латинизировано слово "салями".

Но самое главное было не в лавочке, а перед лавочкой. Перед нею в густом
людском скоплении стояли двое в одежде рыбаков и держали — один за голову,
охваченную веревочной петлей, другой за хвост, проткнутый железным крюком,
длинную, почти двух метров, темно-серую узкую рыбину с белым брюхом. Ну как
он, Уве Клауберг, сразу-то не догадался, что означают слова «рыба» и «собака»,
сведенные воедино! Это же акула, акула!

А ведь умей Кочетов писать сжато и отделять важное от неважного, весь вышепроцитированный текст получился бы короче раза в 3, и притом ни образ Клауберга и условий его жизни, ни описание эмоций толпы от поимки акулы в качестве бы не потеряли.

Когда, проделав свой обычный утренний туалет и порассматривав фотоснимки в итальянской газете, подсунутой ему под дверь,

А почему, кстати, нужно обязательно акцентировать внимание на том, что и невкусная сигарета - итальянская, и газета? По-моему, очевидно, что, судя по жизни в съёмном клоповнике, Клауберг не в том финансовом положении, чтобы выписывать иностранную прессу. Хотя импортные сигареты, или хотя бы качественные местные вряд ли сильно дороже мусолимого им говнокурева...
Впрочем, это может быть или банальное набивание знаков для пущей монументализации романа, или мантра, чтобы образ "заграницы" у читателя не лопнул.

он часа полтора спустя вышел к
завтраку, накрытому на терраске, пристроенной к дому со стороны моря,

Странное, конечно, решение - устроить общую столовую на улице. Хотя чёрт знает - может, под пансион отвели дом изначально совсем другого назначения, или заказчик его постройки в своё время решил сэкономить на помещении под столовую, отведя свободное пространство под жилые комнаты и прочие помещения.

крупная, упитанная хозяйка с огромными черными глазами, под общей черной полосой
бровей, смуглая и подвижная, тотчас воскликнула:
— О синьор! Это ужасно!
«Ужасно», то есть terribile, и, конечно, signore он понял, но дальше его познания в
чужом языке не шли. Усмехнувшись горячности хозяйки, он пожал плечами и
принялся за еду.

"Не забываем - у нас настоящая Италия!"

Хозяйка не унималась. Она все говорила и говорила, размахивала руками и
хлопала ими себя по внушительным бедрам.
Кроме Клауберга, на терраске была еще одна гостья, молодая женщина с
мальчиком лет четырех-пяти, которого она держала на коленях и кормила кашей.
— Мадам, — заговорил, обращаясь к ней наугад по-английски, Клауберг, — прошу
прощения, но не смогли бы вы перевести мне то, что так темпераментно излагает
эта синьора?
— Пожалуйста. — охотно откликнулась женщина. — Она говорит, что это ужасно —
акула в здешних местах. Это значит, что теперь с побережья убегут все постояльцы
и тогда хоть пропадай, так как главный свой доход здешние жители получают от
сдачи комнат на летний сезон. Если этого не будет, им останется одно — ловить
рыбу. А от продажи рыбы на берегу моря много не выручишь.
— А что, разве акул здесь раньше не бывало?
— Никогда. Первый случай. В местечке все встревожены и напуганы.

Можно короче - "появление акул может расшугать всех туристов, с которых городок кормится".

Женщина говорила по-английски хуже, чем он, Клауберг. и с еще более
отчетливым акцентом, но тем не менее ему никак не удавалось определить по ее
говору, к какой же она принадлежит национальности. На Лигурийское побережье в
купальный сезон съезжаются люди со всей Европы. Одни, которые побогаче,
предпочитают Ривьеру с шикарными дорогими отелями на самом берегу; другие,
менее состоятельные, забираются сюда, в селения восточнее Альбенги. Клаубергу
было известно, что поселок Вариготта, где он остановился, — один из самых
нефешенебельных. Кроме песчаного пляжа, загроможденного камнями, да
морского воздуха, которого, правда, сколько хочешь, здесь ничего другого и нет.
Нет казино, нет всемирно известных ресторанов, нет крупных отелей, — только
дома рыбаков да множество небольших грязноватых пансионов. Hи англичане, ни
французы, ни тем более американцы сюда не ездят; разве лишь скандинавы да
расчетливые соотечественники Клауберга — западные немцы.

Какое длинное описание для феномена сонного городка в тени основных турмаршрутов. Хотя, может быть, вполне годное для советского читателя, который в реалиях капстран откровенно плавал...
Кстати, важный пример кочетовского невладения словом - вместо "расчётливого" здесь лучше подошло бы понятие "бережливый" или "прижимистый".

Молодая женщина эта, конечно, не немка. Может быть, норвежка или финка?
Завтракая, он то посматривал на нее, то вглядывался в тихое море. От береговой
линии в морскую лазурь тянулся мол, сложенный из угловатых каменных глыб;
какие-то двое, перепачканные в известке, закидывали с него удочки. По пляжу —
вправо и влево от мола — в пестрых купальных костюмах бродили любители ранних
морских ванн; одни еще только готовились броситься в лениво набегавшие зеленые
волны, другие уже валялись в грязном, полном мусора песке, перемешанном с
гравием, и подставляли свои тела утреннему солнцу.
Метрах в пятидесяти от воды по берегу пролегала автомобильная дорога, по
которой накануне вечером Клауберг прибыл рейсовым автобусом из Турина в
Савону. А метрах в десяти за автомобильной дорогой поблескивали рельсы
электрички; в ее вагоне он из Савоны ехал в эту неведомую рыбачью Вариготту.
— Перестань! — услышал Клауберг, и ему показалось, что он даже внутренне
вздрогнул от неожиданного в этих местах русского слова, брошенного молодой
женщиной ребенку. — Ты меня измучил! Иди побегай! Встречай папу. Вон он идет!

Туристка у нас, значит, советская.

С берега, от каменного мола, размахивая мокрым полотенцем, к веранде
подымался молодой, одних лет с женщиной, невысокий, остроносенький,
одутловатенький, — Клауберг поручился бы, что и не русский и не итальянец, а
типичный мюнхенский бюргерчик. Подсаживаясь к столу, он ответил ребенку по-
русски, затем заговорил с женщиной по-итальянски; она так же бойко отвечала
ему то по-русски, то по-итальянски, и Клаубергу оставалось и дальше ломать
голову, кто же они, эти молодые люди, уверенно говорящие на нескольких языках.
Мешая итальянские слова с немецкими, которые кое-как понимала пышная
синьора хозяйка, он поблагодарил ее за завтрак, сказал, что обедать не будет, но
на ужин рассчитывает, и отправился побродить по Вариготте. Он прошел всю
главную улицу, которая тянулась вдоль моря, заглядывая по дороге в витрины кафе
и магазинов, останавливался возле киосков с газетами и журналами, пробегал
глазами заголовки в немецких и английских изданиях. Ничего в мире нового,
ничего особенного, кроме того, что уже всем известно: война в джунглях Вьетнама,
перевороты в бесчисленных государствах Африки, то там, то здесь — «рука
Москвы», очередная встреча партнеров по НАТО, новое явление свету не то
голландской, не то бельгийской пройдошливой бабы, которая уже не первое
десятилетие выдает себя за Анастасию Романову, якобы избегнувшую
большевистских рук дочь последнего русского царя… Красивые женщины
двигались, обтекая Клауберга слева и справа, по тротуарам; были среди них и
немки — он слышал родную речь. Он слышал, как одна говорила другой:
— Маме хотелось, чтобы я поехала в Ниццу. А отец пожадничал, послал меня сюда.
Если бы он только знал, какая здесь грязь в пансионе. Боже мой! Простыни какие!
— Итальянцы! — ответила ей вторая. — Чего ты от них хочешь!
Клауберг должен был найти пансион с названием «Вилла Аркадия». Он хотел
сделать это самостоятельно, никого не расспрашивая о дороге.

Проскальзывают кое-какие намёки на то, что Вариготта - вовсе не постоянное место его проживания, и он здесь по спецзаданию, которое желательно бы не запалить. Однако пока решения его выглядят как чисто личный каприз.

Он шел и шел, а на побережье такой виллы все не было и не было. Тогда он пересек автомобильную
дорогу, за нею рельсы электрички и вступил в зеленые узкие улицы,
подымающиеся на поросшие лесом и кустарником прибрежные холмы. Спросить
все-таки пришлось, и кто-то из встречных, спешивших с пляжными корзиночками к
морю, указал ему то, что он разыскивал. «Вилла Аркадия» стояла неподалеку от
«Виллы Адриана».
О владельце «Аркадии» Клауберг вопросов не задавал. Он давным-давно знал его.
Он знал этого человека еще по чудесному баварскому городку Кобургу, который
стоит на приятной глазу и сердцу Клауберга баварской реке Ице. Время идет, и
трудно сказать, кого Клауберг увидит сегодня. Но тогда, в те давние-давние
времена, это был худенький сероглазый русский мальчик Петя Сабуров — сын
русского сановника, после революции бежавшего в Германию от большевиков.
Отец Пети вместе с генералом Вискупским, мужем знаменитой русской певицы
Вяльцевой, служил в Кобурге одному из двух главных претендентов на утраченный
Романовыми русский престол, великому князю Кириллу Владимировичу. Отец Уве
Клауберга тоже какое-то время служил у этого неудачливого кобургского
императора России. Но если старый Сабуров занимался дворцовыми интригами в
покоях императорской виллы «Эдинбург», то старый Клауберг ведал конюшней
при этой же вилле. Дети — Петер и Уве — дружили, учились друг у друга языку:
Петер — немецкому, Уве — русскому. А позже… О, позже было много разного,
очень много.

В принципе, читец мог бы и побгыгыкать с наивной советской установки, что нацисты и белые - всегда заодно (ну, типа, враг - он и есть враг: что его делить на сорта, даже если на практике они могут отказаться и взаимовраждующими), пока не узнал, что среди отцов наци-дискурса был, например, Шварц-Бастунич (предполагаемый изобретатель термина "жидобольшевизм"), и что в 33-м в Харбине была учреждена буквально называвшая себя так Русская Фашистская Партия (недаром, кстати, один из лучших историологических трудов про взаимоотношения российского и китайского Поамурий в XX веке зовётся "Харбин белый, коричневый, красный"), что в белоэмигрантских газетах были публикации о том, что не надо бояться и стыдиться того, что тебя заклеймят фашистом...
Однако на каждого условного Ильина, годами после разгрома Германии трауровавшего по Гитлеру, находился условный же Деникин, отказавшийся идти путём атамана Краснова.

Клауберг прошел мимо «Виллы Аркадия», всматриваясь в ее окна, в заросший
кустами двор. На террасах в плетеных старомодных креслах сидели постояльцы
того, кто был некогда Петей Сабуровым, читали книги, тихо беседовали друг с
другом. Самого Пети, Петера, видно не было. Чем-то, несомненно, занят, о чем-то
раздумывает, строит свои планы; ему и в голову не придет, что же ожидает его в
самом недалеком будущем, что принес ему приехавший не столько из дальних
далей, сколько из дальних времен его старый друг, товарищ, соратник Уве
Клауберг.
Клаубергу было известно — его снабдили необходимыми сведениями, — что
Сабурова ныне нет, как не было его уже и в начале тридцатых годов: после войны
Петер вторично или даже чуть ли не в третий раз изменил свое имя и свою
фамилию; он отыскал в семейных бумагах упоминание о прапрабабке-итальянке,
во времена не то Грозного, не то Петра Великого заехавшей в Россию, и вот
русский человек, десятилетиями стыдливо прятавшийся под немецкими одеждами,
ныне существует в мире под фамилией той легендарной прапрабабки. Надпись на
фронтоне его заведения так и объявляет каждому: «Вилла Аркадия. Владелец
Умберто Карадонна».
Час спустя они — Умберто Карадонна, или Петр Сабуров, и Уве Клауберг — сидели
друг перед другом во флигельке «виллы», разделенные столом, на котором
живописно располагались зеленый кувшин с вином и два таких же зеленых
стакана.
Ничто в трех тесных комнатках не напоминало о прошлом синьора Карадонны, о
том, как писал он в Кобурге стихи, посвящая их русским монархам, о том, как
позже, избрав хлесткий псевдоним, публиковал антисоветские романы

Недополуспойлер - псевдонимы и похлеще, чем у Сабурова-Гофмана-Карадонны, видали.

и как с этими романами под мышкой вступил в отряд гитлеровских охранников, о том, как
еще позже стал специалистом русского искусства сначала в ведомстве доктора
Розенберга, а затем и у самого Гитлера. Если бы они сейчас оба вновь надели
одежды военного времени, то против штурмбанфюрера СС, то есть майора,
Клауберга сидел бы вольнонаемный специалист Гофман.
Осенью 1941 года они вместе, под водительством господина фон Хольста, «знатока
Ленинграда и Советского Союза», и по личному приказанию доктора Ганса Поссе
— директора государственной картинной галереи в Дрездене, которому, в свою
очередь, это поручил лично Гитлер, прибыли на тяжелых военных грузовиках под
Ленинград, чтобы, как только бывшая царская столица будет взята немецкими
войсками, организовать отбор, упаковку и вывоз из нее в Германию наиболее
ценных произведений искусства. Вольнонаемный специалист Гофман помнил
Петербург дореволюционный. Он был тогда совсем маленьким мальчиком. В его
памяти остались красоты невских набережных, городских парков, площадей. Он
вспоминал о каких-то чудесных кондитерских на Невском проспекте и с
нетерпением ждал вступления в город своего детства, в город, где отец его был
когда-то богатым и сильным, имел собственный автомобиль, что в те времена
служило признаком необыкновенной общественной значительности человека.
Штурмбанфюрер и вольнонаемный специалист подымались на Белую башню в
бывшем Царском селе, вольнонаемный специалист рассказывал штурмбанфюреру
о Петрограде, пытался указывать ему на какие-то здания задернутого дымкой
города; но штурмбанфюрер там особенного не видел — только эту дымку да черные
клубы от разрывов снарядов и ответных пушечных выстрелов.
Теперь, спустя более четверти века после тех дней, они с трудом узнали друг
друга. Сабуров, говоря по правде, нисколько не обрадовался появлению друга
детства и соратника по походу под Ленинград. Да Клауберг и не ожидал от него
никакой радости. Чему радоваться? Каждый знает, что подобные встречи
происходят совсем неспроста. Бывший русский Сабуров, он же немец Гофман,
ныне итальянец Карадонна, не мог не догадаться, что от него кто-то чего-то ждет и
чего-то потребует устами появившегося из небытия Клауберга, а ему ведь не
тридцать, не сорок, а тоже за шестьдесят, он хочет спокойно дожить свою жизнь, у
него жена, черноокая синьора, — тут, в этих местах, все черноокие, — два
здоровенных пария, родившихся после войны, милейшая синьорина дочь, лет
пятнадцати. Все они по очереди заскакивали в комнату взглянуть на незнакомого
гостя, и Клауберг мог их хорошо рассмотреть.
Понимая, что в семейной суете необходимого разговора не будет, он предложил
пройтись. Но Сабуров тоже, конечно, понимал, для чего Клаубергу надобна такая
прогулка, и все тянул: предлагал выпить вина, жаловался на печень, говорил о
каких-то пустяках.
— Чудесное место — Вариготта, — говорил он, с тревогой вглядываясь в своего
нежданного гостя. — Когда-то здесь неведомо почему осели сарацины. Ты заметил,
наверно, как смуглы здешние жители, какие диковатые у них глаза? От предков.
Вспыльчивы, взрывчаты — того и гляди пырнут ножом. А какова архитектура? Если
отъехать на лодке в море и обернуться к берегу, просто удивительно: не Италия, а
скорее Алжир или Тунис. В старой части поселка, понятно. Домики без окон,
прилеплены один к другому, с плоскими кровлями. Этот стиль называют стилем
мориско. По имени морисков, тех самых мавританцев, которых изгнали из
Испании.

Ещё одна попытка вдохнуть жизнь в образ картонной "заграницы" через инфодамп нахапанных по разный книгам сведений...

Клаубергу давно была известна эрудиция человека без родины, и он знал, что, если его не остановить, рассказам подобного рода не будет конца.

В умении предугадать читательский настрой Кочетову не откажешь.

— Петер… то есть как тебя?… Умберто, — сказал он, вставая из-за стола. — Надо
пройтись.
По извилистым тропинкам меж камней и кустов они не спеша и без слов, чтобы не
сбиваться с дыхания, поднялись на один из господствовавших над побережьем, над
поселком крутых холмов. Вспугнув ящериц, Клауберг опустился на иссушенную
солнцем каменистую землю и пригласил Сабурова сделать то же. Несколько минут
они сидели молча, вглядываясь в зелено-голубую мягкую морскую даль.
Разноцветными точками по ней были разбросаны парусные лодки, моторные
катера, яхты, а совсем возле горизонта, с запада на восток, шел серый военный
корабль. Даже без бинокля можно было определить, что это или линкор, или
крупный крейсер.
— Как думаешь, чей? — спросил Клауберг.
— Два варианта: или итальянский, или американский. Идет в Ливорно, Скорей
всего — американский. В Ливорно у них база.
Помолчав, Сабуров добавил: — Но вообще-то возможен и третий вариант. В
последнее время по Средиземному морю стали, бродить советские корабли. Какой-
нибудь «Марат» или «Октябрьская революция»…
— «Марат», ты забыл, что ли, еще при нас с тобой сел на грунт в Кронштадте.
— Им ничего не стоит построить новый. У них ничем не ограниченные
возможности. Россия — самая могущественная страна. Война доказала это.
— Ого! — Клауберг засмеялся. — В синьоре Карадонне, в герре Гофмане вдруг
заговорил товарищ Сабуров!
— Нельзя не быть объективным. Особенно в наши с тобой годы, Уве.

Тот неловкий момент, когда подлизывать родной власти приходится устами врага.

Вы, немцы, не были объективными, когда начинали войну против России в сорок
первом году. Одно дело — желать чего-то. Другое дело — считаться с
возможностями для осуществления своих желаний. У вас этих возможностей не
было. Да, впрочем, и не могло быть. До войны далеко не каждый понимал, что
Россия — страна будущего.

Если бы среди агентов-эмиссаров (а роль Клаубергу и Сабурову и впрямь уготована именно такая) и вправду царили столь пораженческие настроения, над Белым Домом сейчас уже развевалось бы красное знамя. Ну в самом деле, прислушайтесь: вроде рисуют нам персонажа-такого прям идейного антисоветчика - а заговорил как без 5 минут готовый классовый союзник!

Еще надеялись ее победить или приручить.
Сравнительно легко побеждаются страны одряхлевшего строя, одряхлевшего
народа…

Минуточку, Кочетов это у нас что - криптогумилёвец?

— Скажем, Англия, — вставил с усмешкой Клауберг.
— Да, скажем, так, — согласился Сабуров. — Вполне подходящий пример.
— Но тогда почему же мы, немцы, ее не победили? — Клауберг откинулся спиной
на землю, все с той же усмешкой смотрел в небо, где, оставляя белый след в
голубизне, стрелой рассекал воздух сверхзвуковой истребитель.
— Да потому, что вы полезли на Россию! — с раздражением воскликнул Сабуров. —
Иначе от этой Англии не осталось бы и мокрого места.

Ой, не факт, дорогие мои - ой, не факт. Это сейчас Британия - лишь одна из множества тихих, скромных и мало на что в глобальном масштабе претендующих стран региона. А во 2-ю Мировую это была прям державища не хуже СССР, с приличным территориальным резервом (одна только Индия чего стоит), хоть и сильно разбросанным по миру, а связь его с метрополией была в условиях морской войны затруднена. Плюс, на помощь пришли и доминьоны вроде Канады, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки.
Так что это не "маленький, но гордый островок" из последних сил противостоял могущественной новообразованной панъевропейской империи, а разожравшийся на соседях послабже наглый германский карлик переоценил свои силы и оказался зажат с 2-х сторон между 2-мя титанами.

— Так, так. А почему же тогда и господин Сабуров-Гофман вместе с нами полез на
Россию?
— Потому, что в те времена он был так же глуп, как и ваш фюрер!
Клауберг сел, всматриваясь в раскрасневшееся лицо Сабурова.
— Слышал бы эти речи штурмфюрера Гофмана группенфюрер Гиммельхебер.
— А группенфюрера Гиммельхебера, нашего блестящего генерала Эс-Эс мы с
тобой, Уве, закопали в Александровском парке Царского Села, поблизости от так
называемой могилы Гришки Распутина!.. А во-вторых, к чему ты вспоминаешь
штурмфюрера! Я вышел из войск Эс-Эс еще до войны с Советским Союзом. И если
пошел туда, в Россию, то не военнослужащим, а вольнонаемным. Слушай, Уве… —
Сабуров расстегнул на груди рубашку, подставляя тело солнцу. — Ты приехал
неспроста. Чего-то тебе от меня надо. Чего? Говори. Я слушаю.
Клауберг закурил сигарету.
— Да, Петер, я приехал неспроста, ты прав. Мы должны с тобой снова отправиться
в Россию.
Сабуров, очевидно, приготовился ко всему, он, видимо, ожидал чегото сходного с
этим, а может быть, именно этого, — на лице его не было ни изумления, ни испуга
— ничего.
— Мы в ней уже были, — ответил он сухо. — Как в первый раз, так и во второй нам
никто там не обрадуется.
— Ты хочешь шутить. А это не шутка.
— А что же это?
— Деловое предложение.
— Чье?
— Одно очень солидное издательство… оно в Лондоне… хочет издать несколько
альбомов старого русского искусства. Вспомнили тебя. Ты же знаток. Вряд ли есть
кто, равный тебе. Я хорошо помню, как о тебе отзывался доктор Карл Вейкерт в
Берлинском государственном музее.
— А что он сам-то понимал в искусстве России, твой Вейкерт! — Сабуров досадливо
поморщился.
— Ну все-таки… Он же заведовал античным отделом. Словом, Петер, это очень и
очень интересное, перспективное дело. И, имей в виду, де— нежное. — На жизнь
мне и тут хватает. Я не Крупп, заводы скупать не собираюсь. Содержу эту
«Аркадию», она кое-как оправдывает себя и дает кое— что на жизнь моей семье. И
достаточно. Чужого «жизненного пространства» мне не надо, «восточных рабов» —
тоже. — Ах, группенфюрер Гиммельхебер, ах, группенфюрер Гиммельхебер, где
вы? — Клауберг рассмеялся. — Я знал тебя, Петер, как выдающегося упрямца,
такой ты и сейчас. Как это в русском кинофильме? «Каким ты был, таким
остался»…

А где и как они сумели посмотреть "сталинский" фильм, который в Европе вряд ли ротировали?

Тебе нужно время. Подумай денька три. Но не больше.
Тысячи семей из промышленного, загроможденного заводами фирмы «Фиат»,
приземисто-массивного Турина, спасаясь от городской каменной жары и духоты,
устремляются с наступлением лета поближе к морю, на Лигурийское побережье.
Женщины и дети обретают там как бы второй дом, мужчины же — мужья и отцы —
наезжают к семьям по воскресеньям. Дорога, благо, не слишком дальняя и притом
проходит по ласкающим глаз, приятным местам. На всем пространстве северной
провинции, которая носит название Пьемонт, человек видит лесистые холмы с
древними замками на вершинах, тоннели в склонах холмов, глубокие обрывы с
быстрыми речками внизу и с виадуками, перекинутыми через них. Среди неярких,
спокойных красот люди мчатся в машинах до Савоны, а от Савоны сворачивают кто
направо, кто налево по берегу моря, отыскивая для себя то, что придется по вкусу
и вместе с тем будет соответствовать содержимому кармана.

Интересно, Кочетов хоть когда-нибудь в буржуиниях бывал? Ефремов - бывал, и потому разномастным несоветским персонажам "Лезвия бритвы", в принципе, веришь до поры, пока не поймаешь на том, что сознание им Ефремов силой авторского произвола вменил чисто советское. Николай Носов - бывал...

Семья Антониони вот уже второй десяток лет подряд снимает несколько комнат в
пансионе «Аркадия» у любезнейшего синьора Карадонны. Далекая, очень далекая
родственница этого господина жила в России при очень давних российских царях,
хозяин «Аркадии» хорошо владеет русским языком, нисколько не хуже, чем
итальянским, а это так кстати семье Антониони, потому что жена Сальваторе
Антониони, синьора Мария, родом из России, отец у нее итальянец, мать —
полурусская, полугречанка;

Откуда у высокоидеологических совписов такая мания вечно примешивать на ровном месте всё какую-то семейную хронику? Даже некоторых фантастов из клана Ивановых всё нет-нет, да и манит в ту же степь. Лавры "Войны и Мира", что ли, по ночам спокойно спать не дают, а не "Войны и Мира" - так "Хождения по мукам" или "Угрюм-реки"?

в начале двадцатых годов они выехали из Советской
России, но синьора Мария, которой тогда было, может быть, шесть, может быть,
восемь лет, все вспоминает Одессу, где жили ее родители и где она родилась, все
видит в мыслях одесские улицы с удивительными названиями: Большой фонтан,
Молдаванка, Ришельевская, — и любит, очень любит, встретив русского,
поговорить на русском языке. И внимание-то свое на пансион синьора Карадонны
она обратила лишь потому, что увидела слово «Аркадия», которое напоминает ей
приморское местечко в Одессе точно с таким же названием. При всем при том, что
мать синьоры Марии была полурусской, синьора Мария не унаследовала от нее ни
российской раздумчивости, ни северной неторопливости, ни скупости на слова.
Она заводила знакомства мгновенно и обожала собеседника, который мог бы
слушать ее часами. Муж ее, синьор Антониони, избегал поэтому бывать дома; едва
возвратясь из страхового общества, где служил экономистом, он тотчас исчезал с
приятелями в бесчисленных туринских тратториях и беттолах, а бывая здесь, на
взморье, с утра до вечера просиживал среди камней, уверяя всех, что ловит рыбу,
но никогда никакой рыбы домой не приносил. Дети, сын и дочь, которым было уже
каждому по тридцать, имели свои семьи, родителей посещали нечасто и не
слишком-то баловали общительную мать разговорами,

И почему у читеца ощущение, что вся эта семейка окажется персонажами сугубо одноразовыми?

Синьора Мария яростно кидалась на свежего собеседника. Рукав Клауберга затрещал под ее цепкими
пальцами, когда Сабуров-Карадонна привел своего нежданного гостя поужинать к
общему столу пансиона.
Она затараторила, как сойка, наткнувшаяся на гнездо синичек.
— Синьора Мария, — остановил ее Сабуров, — синьор понимает по-русски. Можете
доставить себе удовольствие. — В душе он потешался над Клаубергом, на которого,
как предвидел, синьора Антониони должна была обрушить сокрушающий поток
слов.
Так, конечно, и произошло. Престарелая дочь Одессы уселась напротив Клауберга
и заговорила:
— О, жаль, что сейчас нет моего Сальваторе, он ловит на море рыбу. Но он придет,
и вы увидите, какой это замечательный человек. Он тоже понимает по-русски. Он
научился у меня. Он очень смешной. Ему мало знать значение слова, он
непременно хочет узнать, а почему это так называется. Почему по-русски человек
— это человек, а собака — собака? А откуда я знаю, почему? Когда стол — стол, то
это потому, что он стоит. А собака?…

Насчёт собаки у некоторых языковедов есть версия, что это - исторический иранизм... Хотя какого чёрта здесь вообще русская этимология поднимается? Роман что - по-другому, что ли, до талмудища не хочет разрастаться?

Нет, с ним невозможно! Как я только смогла прожить эти тридцать с лишним лет! Как все выдержала! Я святая.

Старый писательский лайфхак по набиванию печатных знаков - через не в меру болтливого персонажа.

Можете себе представить, когда пришли немцы, эти вонючие наци, он связался с партизанами.
Кругом наци, а у нас спрятаны бомбы. Представляете? Потом он ушел в горы. Я
знала, где он сидел со своими дружками. Я носила ему туда еду. Но это было
опасно. Меня могли выследить. Вы не знаете, нет, вы не можете знать, какой это
народ — немцы.
Клауберг слушал с улыбкой. Ему была забавна простодушная пожилая итальянка.
Ее ругательства по адресу немцев его не смущали: в свое время он слышал и не
такое. Он только сказал:
— Нет, почему же я не знаю? В какой-то мере они известны и мне.
— Тем лучше… Да вы ешьте, на меня не смотрите, я уже успела поужинать, да-да.
А когда явится Сальваторе, поужинаю еще разок. Вместе с ним. Я себя не обижу.
Да, так вот. Они хоть и не выследили меня, но все-таки заключили в лагерь. Я
просидела несколько месяцев. Ох, и свиньи же эти наци… Когда все кончилось —
война, партизаны, немцы, я сказала Сальваторе: хватит тебе твоей политики. Это
немыслимо. Или я, или политика. У нас дети. Подумай о их будущем. А он знаете,
что в ответ? «Потому, — говорит, — и занимаюсь политикой, что как раз думаю об
их будущем». Смотрите, какой идейный, какой беспокойный человек! Ах! Как-то
мы отправились с ним в Милан. Так что вы думаете? Он весь вечер протолкался
возле памятника Виктору-Эммануилу Второму на площади Дуомо и проболтал с
такими же ненормальными, как он, о политике. Вы же должны знать, что вокруг
этого памятника всегда дебаты.

Откуда всё-таки, интересно, у Кочетова сведения про топографию Милана и что там играет роль гайдпарка?

— Ну, впрочем, — сказал Сабуров, — я там тоже бывал, и не однажды. Там говорят
об экзистенциализме, о непорочном зачатии, об Иисусе Христе, о чем угодно,
только не о современных проблемах.
— Мало ли что с чего начинается, синьоры! Чем кончается — вот вопрос! Бывает,
хорошо начнется, а кончится очень скверно. Иисус Христос, говорите. А Иисус
Христос был почти коммунистом.

А ведь так и современная КПРФ тоже считает... :think:

А чем кончилось его движение? Ватиканом!
Мировым мошенничеством. Страшно подумать! Так что этот разговор длинный —
что такое «о чем угодно» и что такое «проблемы современности». Вот, пожалуйста,
вам история… У нас в доме, в Турине, есть семья вроде нашей. Только молодая. Он,
видите ли, итальянец, марксист. А она русская. Он там, в России, чему-то учился.
Встретился с ней. Полюбили друг друга. Она приехала в Италию. И что вы
думаете? У них уже ребенок, ему уже пять лет. А они до сих пор спорят по
политическим вопросам. Начнут, может быть, с того, что ему хочется спагетти или
пиццы, а ей московских щей, а закончат тем, что он с ее точки зрения обыватель…
— Они сейчас тоже в Вариготте? — спросил Клауберг, вспомнив молодую
женщину, которая утром кормила кашей мальчика и переводила ему, Клаубергу,
на английский слова хозяйки пансиона об акулах.
— Да, да, конечно. Они живут у рыбака. Этот рыбак — потомок сарацинов, и жена у
него сарацинка. Совершенно дикая женщина. Какой-то иностранец года два назад
погладил ее вот по этому месту, так можете себе представить, она его сгребла в
охапку — здоровенная бабища! — и выбросила с веранды на пляж. Муж начал было
извиняться перед тем иностранцем, так она с такой силой хватила своего супруга
сковородкой по голове, что тот, бедняга, две недели не мог подняться с постели.
— Я как раз тоже остановился в их пансионе, — сказал, внутренне веселясь,
Клауберг. — Значит, это опасно?
— Почему опасно! Не надо лазить к ней под юбку — и все будет хорошо.

Отредактировано (2026-04-13 04:26:53)

Анон · 2026-04-13 12:44:11

Анон пишет:

Я читал американских литературоведов про него

Я читала краткое содержание его первых работ в книге про "Рождение нации" Гриффита. Определенным шоком для меня было то, что старина Дэвид Уарк(или Ди Дабл Ю, как его называют в английских документалках) самый трэшачок из книги при адаптации порезал - а там было наваристо, с учетом того, что до 80-х по киноведческой среде гуляли слухи, что Гриффит снял сцену, где одну из героинь насилует чернокожий и оператору Карлу Брауну пришлось это лично опровергать.

Анон пишет:

в поздний период творчества он такой отборный трэш (даже по меркам того времени и даже на фоне его ранних, более успешных у читательской аудитории книг) гнал

Там и в ранней хватало ебанины. Краткое содержание первых книжек на английском могу приложить:

Пятна Леопарда, авторский фанфик по "Хижине дяди Тома":

▼Скрытый текст⬍

Dixon consciously framed his fi rst novel as a “sequel” to Uncle Tom’s Cabin as well as a refutation of it. One character, Simon Legree, appears in both books, changing in the process from an evil slave owner into a local Republican politician. He is elected governor of North Carolina, making a fortune from corruption. On his fi nal defeat, he fl ees to New York and buys a seat on the stock exchange. Tim Shelby, formerly a black slave on the plantation of Mr. Shelby in Uncle Tom’s Cabin, reemerges as a leader of the Union League. He is chosen as majority leader of the state House of Representatives, and serving also as school commissioner, functions as an important cog in Legree’s corrupt regime.33 Alec Haley, a slave trader in Uncle Tom’s Cabin, also now belongs to the Republican machine.34 One minor character, Bob St. Clare, the son of a Democratic congressman and former slave owner, probably belongs to the same family as another of Tom’s former owners.35 Other characters in The Leopard’s Spots are clearly identifi ed as the children of those created by Mrs. Stowe. George Harris, the son of Eliza and George Harris, is the well-educated mulatto protégé of Everett Lowell, an important congressman from Boston. When he aspires to marry Lowell’s daughter, Helen, he is disowned by his patron. Finding it impossible, as a black man, to fi nd work in the North, he turns for assistance to union offi cial Hugh Halliday, the son of the Quaker couple who had originally helped his parents escape from slavery. Yet if some characters are the same in the two books—or those in The Leopard’s Spots are descendants of those created by Mrs. Stowe—Dixon’s novel is different in many ways from Uncle Tom’s Cabin. It begins in the immediate aftermath of the Civil War, with defeated Southerners making their way home. While the South is physically ruined, the principal concern of white Southerners is with the threat posed by the freed blacks.37 Encouraged by the Union League, which gives them arms, blacks engage in violent acts and look forward to revenge on the whites. In the fi rst election after “radical” Reconstruction begins in 1867, using fraud and intimidation they win control of the government of North Carolina.38 In the aftermath of the election, the new regime taxes the homes of whites so severely that a high proportion have to be auctioned to pay off tax debts.39 Dixon had already hinted that black men lusted after white women: Tim Shelby at one point refers to “Desdemonas” who would soon “be fascinated again by an Othello,” and after the elections, he proposes (and is persuaded to withdraw since his colleagues see it as inexpedient) a bill dissolving the marriages of all those who fought for the Confederacy. Yet black soldiers in the Union army have no similar inhibitions: seven of them, drunk, arrive at the house of one-legged Confederate veteran Tom Camp; his young daughter, Annie, has just been married, and they try to carry her off. In the mêlée that follows, Annie is shot dead. Another incident, shortly afterward, leads to the emergence of organized white resistance. Shelby, encouraged by a military order allowing the marriage of blacks and white women, dreams of “a fair white bride.” When a white girl, Mollie Graham, visits him in his capacity as schools commissioner to apply for a teaching post, he offers her the job in exchange for a kiss. The next night the Ku Klux Klan appears on the scene, and Shelby is hung for his affront to white womanhood. The union League is suppressed, and at the ensuing elections, white supremacy is restored.

А это сиквел:

▼Скрытый текст⬍

Я бы Диксона может быть и зачла, поскольку английский знаю, но мне его даже палочкой трогать мерзко. Хотя, конечно, есть еще более мерзкое творение начала 20 века - это "Приключения Петера Моора" Густава Френсена, где автор, участвовавший в геноцида нама и герреро, сладострастно описывает то, что они вырезали нама и герреро и это подавалось как норм, мол, так этим недочеловекам и надо.

Отредактировано (2026-04-13 12:47:33)

Анон · 2026-04-13 16:41:17

Спрашивает читец "Как убивали советское кино" - здесь же не осуждаются перескоки между главами и нарушения хронологического порядка?

Анон · 2026-04-13 16:51:01

Анон пишет:

Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 1.

Очень круто, анон-чтец, спасибо тебе :heart:

Итальянка не жалеет Клауберга, Кочетов не жалеет своих читателей.

Анон пишет:

Какой-то иностранец года два назад погладил ее вот по этому месту

Я, когда читал, не обратил на эту фразу внимания. А зря! Судя по одному из кульминационных моментов в дальнейшем, тема шлепка по заднице проходит красной нитью через весь роман.

Анон · 2026-04-13 18:41:12

Анон пишет:

Я, когда читал, не обратил на эту фразу внимания. А зря! Судя по одному из кульминационных моментов в дальнейшем, тема шлепка по заднице проходит красной нитью через весь роман.

У правых спасал вечно невольно проскакивает (фем)слэш, у левых - БДСМ.

Отредактировано (2026-04-13 18:41:29)

Анон · 2026-04-14 14:16:10

А теперь я обнаружила довольно интересный момент - какой-то человек сделал перевод "Клановца" Томаса Диксона на русский язык и выложил в интернете... Правда, только части книги, но тем не менее...
Зачесть или нет?

Отредактировано (2026-04-14 14:16:42)

Анон · 2026-04-14 14:44:22

Анон пишет:

Зачесть или нет?

Зачти!

Анон · 2026-04-14 15:45:49

Анон пишет:

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 1.

Какой кошмар. Даже не знаю, что напрягает больше — натужные попытки писать какклассик или не менее натужные попытки нагнать итальянского колорита через самые избитые стереотипы. Наверное, первое, потому что Кочетов думает, что раз задумал писать как Толстоевские, то надо выдавать монументальные переосложнённые полотна текста, в то время как тру-классики русской литературы как раз наоборот стали классиками благодаря умению сочетать относительную лёгкость письма, красоту, образность и умение создать яркую картинку благодаря минимуму слов и не перегружая подробностями.
ГГ, естественно, бесячий мудак, к которому проникаешься неприязнью с первого абзаца, но раз он нацик, то наверное так и задумано, да?

Анон · 2026-04-14 16:00:23

Анон пишет:

ГГ, естественно, бесячий мудак, к которому проникаешься неприязнью с первого абзаца, но раз он нацик, то наверное так и задумано, да?

Самое смешное, что по ходу повествования не раз и не два придётся столкнутся с непонятицей - а кого, собсна, главгером-то считать? Есть несколько параллельных арок разных персонажей, с достаточно мутными зонами ответственности.

Анон · 2026-04-14 18:24:55

Третья глава, надо сказать, получилась весёлая - читения на её волне прошли легко и незаметно, и вдохновлённый читец даже сгруппировал её со 2-й.

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Главы 2 и 3.⬍

Поздним вечером Клауберг сидел на балкончике своей комнаты, открытом в
сторону моря. Он удобно откинулся в плетеной качалке, поместив ноги на
железные перильца. На полу, выложенном керамическими плитками, стояла
бутылка пива; Клауберг подливал из нее в бокал и небольшими глотками, смакуя,
потягивал горьковатую прохладную жидкость.

Почему он пиво пьёт как вино?

Близкий берег лежал в теплом густом мраке, во мрак отступали и прибрежные холмы; лишь ярко горели
голубоватым огнем фонари на главной улице поселка да на станции железной
дороги. В море было бы совсем черно, если бы над ним не светились крупные
средиземноморские звезды; в их почти неощутимом свете слегка отблескивало и
море. Черной полосой от берега в морскую темень тянулся мол; там, на самом его
окончании, едва различались силуэты людей. Их было двое. Они сидели над водой
и, должно быть, о чем-то разговаривали.
Это были те самые — итальянский марксист и его русская жена. Час назад
Клауберг видел, как вышли они из дома и отправились на мол: подышать перед
сном морской здоровой влажностью. О чем они говорили, этот марксист и его
жена? Когда-то, всматриваясь в контуры Ленинграда, до которого было, как
выражаются русские, рукой подать, он сотни раз задавал себе вопрос, сходный с
этим: вот они там окружены, они дохнут с голоду, они едят клей и кожаные ремни,
но они, сколько бы их ни умирало ежедневно, все равно живут, живут,
сопротивляются, нет-нет да и посылают ответный снаряд или снайперскую пулю,
которые делают свое дело, — крестов на кладбищах под Ленинградом все больше,
все больше, кресты стоят все гуще; что же при этом думают те люди, неведомо к
кому обращал свой вопрос Клауберг, о чем они говорят в своих землянках, в своих
заледенелых домах? Должно быть, они настолько ненавидели их, пришлых немцев,
и так были уверены в незыблемом своем, что эти ненависть и уверенность
приобрели в конце концов материальную силу, в прах сокрушившую Германию
Гитлера. О чем говорят эти люди на молу? О любви? Об экзистенциализме, об
Иисусе Христе? Позвольте, а о чем там, под Ленинградом, думал он, Клауберг? О
любви? Об экзистенциализме, об Иисусе Христе? Нет. Русские пишут в своих
газетах, говорят по своему радио: «Два мира — две системы». Там, под
Ленинградом, — что правда, то правда — стояли два мира, две системы. И что же
— и здесь, в этом чудесном местечке Италии, на берегу теплого моря, возле
древней виа Аурелия — дороги Аврелия, две тысячи лет назад прорубленной
рабами в приморских скалах, тоже два мира, две системы? Ну, а как же иначе! Они
правы, русские. Те, там, на молу, — один мир. Он, Клауберг, на своем балкончике,
со стаканом уже согревшегося пива, — другой мир, другая система. Взглянуть если
со стороны, — он ведет себя как богач, прибывший к морю от нечего делать. Но он
совсем не богач, он солдат, у него есть солдатский долг, он должен, обязан
уговорить этого обжившегося в семье Сабурова-Гофмана отправиться в Россию и
выполнить то, что этот мир требует от живущих в нем, от существующих по этой
системе. Они одержимы, он знает, что они одержимы, люди той системы. Но их
одержимости надо противопоставить организованность, организацию. В сорок
первом году, как оказалось, немцы плохо знали русских, их коммунистическую
систему. Сейчас против них объединились лучшие силы этого мира. Весь опыт
прошлого изучается, слагается воедино, и то, что было невозможным четверть
века назад, должно, обязано быть осуществлено ныне, в не слишком отдаленные
годы.
Клауберг еще не совсем знает программу своих действий: ее кто-то где-то
разрабатывает. Но он убежден, что она будет умной программой, он и Сабуров, и
еще кто-то третий, а может быть, и четвертый пойдут в Россию не с топорами, не с
виселицами, а под хоругвями идей добра, братства народов, недаром же для этого
понадобились и он, Уве Клауберг, увлекавшийся в молодости живописью,
скульптурой, музыкой, и Петя Сабуров, прошедший эмигрантскую школу, в
которой детей эмигрантов учили искусствам лучшие умы ушедшей от большевиков
за рубеж старой России.
Россия, Россия… С ней было связано немало воспоминаний; там было много
тяжелого, но было и приятное… Перед Клаубергом, откупорившим уже третью
бутылку пива, поплыли женские лица, возникали одна за другой блондинки и
шатенки, задумчивые и грустные, совсем непохожие на итальянскую синьору
Марию, которая так гордится тем, что в ней на треть русская кровь. Клауберг
никого никогда не принуждал, никому не угрожал. Он, напротив, любил одаривать,
и щедро одаривать, и у него всегда было чем одаривать.
Раскачиваясь в плетенке, вглядываясь в звездное черно-синее небо, он улыбался.
Воспоминания были — да, ничего не скажешь — по большей части приятные. И
вдруг в одно мгновение все они оборвались. Его как бы хлестнули по лицу,
хлестнули горячим, жгущим, остро проникающим в самое сердце. И глазки
блондинок, губки шатенок тотчас заслонились лицом русского парня из, казалось,
навсегда забытого села на дороге, которая лежала между Ленинградом и
Новгородом. Лицо было круглое, в веснушках под глазами и возле носа; это были
глаза звереныша, глаза рыси; если бы обладателю их развязали руки, он бы
кинулся, именно как рысь, кусаться, грызться, рвать. Но он не мог кинуться, не мог
кусаться. Зато он, гаденыш, сделал то, отчего на лице Клауберга до сих пор как бы
ожоги…
Клауберг заерзал в плетенке, она заскрипела, затрещала под его тяжелым,
сильным телом. Забытое вскипало в его душе вновь. Надо было того мерзавца бить,
бить по его наглой веснушчатой роже, хлестать наотмашь, плевать ему в глаза,
плевать, плевать, всю команду заставить плевать. Но Клауберг поспешил,
выстрелил — и русский рысенок так и ушел на тот свет победителем. Моральным
победителем. Вот, вот чего не поняли, не учли они, немцы, в сорок первом году.
Моральных сил русских. Русские, даже как бы разбитые, даже отступая чуть ли не
по всему фронту в тяжелые для них первые месяцы войны, ни на час не
чувствовали себя побежденными; да что на час — ни на минуту, ни на секунду, ни
на мгновение. Это только дураки армейские генералы могли полагать, что войны
решаются числом штук пушек, числом штук танков, числом штук самолетов и
числом всяких прочих единиц — будь то единице-солдаты или единице-патроны.

Пятиминутка прекрасного в своей хромоте и громоздкости кочетояза…

Подавленный скверными воспоминаниями, Клауберг не заметил, когда те двое, на
молу, поднялись. Он увидел их уже под балконом, в свете, падавшем из нижних
окон пансиона. Они возвращались домой. Насколько он мог рассмотреть ее утром,
это была интересная женщина. Прекрасные каштановые волосы, приятное, умное
лицо, очень мило сложена: не крупна, но изящна; не чета своему коротышке-
итальянчику. Какие силы, какие обстоятельства сумели свести их вместе?
3
Валерия Васильева, или, как ее обычно зовут, Лера, уже три года в Италии.

С ума сойти, и тут Лера! Какой-то общеобъединяющий пунктик для спасоидов самых разных взглядов!

Отец ее — хирург одной из московских больниц. Мать — тоже врач, отоларинголог.
Никто из них — ни отец, ни мать — никогда и думать не думал о том, что в русской
семье Васильевых заведется вдруг итальянка, синьора Спада, что синьора эта
родит итальянчика, этакого смахивающего на отца кругленького бамбино, уедет в
итальянское автомобильное царство Турин, где муж ее, синьор Бенито Спада, будет
служить юристом в одной из торговых фирм. Юристом он стал, окончив
Московский государственный университет, где на историческом факультете
училась и Лера. Лера познакомилась с Бенито в библиотеке; в ту пору она с
великими трудами осиливала немыслимо скучный латинский текст и была рада
любому поводу отвлечься от своего безрадостного занятия; итальянский студент
заговорил с ней на скверном русском, ей было забавно слушать и поправлять его;
зато латынь он знал превосходно, и вскоре не только она, но и он получал
удовольствие от того, что поправляет другого. Перебирая в памяти мелкие
житейские события, трудно потом установить точно, в какой день и в какой час
произошло то или иное. Начались совместные прогулки по Москве; смешно
сказать, но Лере почему-то было захватывающе интересно иметь другом
итальянца, настоящего итальянца, представителя того прекрасного народа,
который так много дал мировой культуре. Ни острый птичий носик Бенито, ни его
малый росток — Лера сама была маленькая, — ни черные глазки-гвоздики без
зрачков—

На каком бы слоге ни стояло ударение в слове "гвоздики", выглядит образ одинаково по-зервасовски корявым.

ничто это внешнее не могло заслонить того, что молодой итальянец был
поистине энциклопедистом; он знал чуть ли не все, что можно было вычитать в
книгах, притом в книгах не на одном, а на трех языках: на итальянском,
английском и русском. Он, правда, не был слишком ловким и находчивым
кавалером, но все же умел вовремя подарить букетик фиалок или гвоздичку, умел
спеть в подходящую минуту итальянскую песенку, был внимателен и
предупредителен — так синьора Спаду воспитали в итальянской школе, а до того
еще воспитывали и в семье.

Как-то сами собой вспомнились оба соперника за внимание Кассандры. Прям одно открытие о спасалах за другим - теперь вот массовая италомания среди них обнаружилась (Корелли - тоже хороший пример)...

Ну, а кроме всего этого, нельзя было скинуть со счетов и то, что Бенито Спада состоял в героической Компартии Италии, партии борцов против фашизма, партии товарищей Грамши и Тольятти.

Правда, говорить о том, что не менее яро, чем коммунисты, фашистам сопротивлялась мафия на юге страны, как-то неловко. Коммунисту - так вообще смерти подобно.

Словом, пришел день, когда Спада предложил Лере пожениться, она согласилась, и они стали мужем и
женой.
— Когда это решалось, когда это происходило, никто — ни родители Леры, ни сама
Лера, возможно, даже ни ее Бенито — толком не вдумался в то, что придет и иной
день, день, когда жене итальянца надо будет отправляться к нему — туда, в
Италию. Через два года так и получилось. У Леры уже был ребенок, сын, бамбино,
на руках с которым, под горький плач матери, при полнейшей растерянности отца,
расстававшегося с единственной дочерью, Лера Спада, в документах, правда,
сохранившая и фамилию родителей и свое советское гражданство, отбыла из
Москвы прямым вагоном на Милан.

Странно как-то звучит, что между СССР и Италией было ж/д-сообщение...

В Милане молодых встретили родители и многочисленные родственики Бенито.
Полтора десятка автомобилей помчали крикливую толпу мужчин и женщин по
шикарной фиатовской автостраде в Турин.
Первые дни, первые недели Лера жила как во сне. На нее, скромную московскую
студенточку, пусть даже положившую уже в карман диплом историка, но все равно
по-прежнему молоденькую, воспитанную в строгом трудовом духе семьи, во всем
своем сверкающем вооружении обрушилась заграница. Все было не так, как в
Москве, все было по-другому. Магазины переполнены всем, чего только ты
способен захотеть. В них было даже такое, чего ты не хочешь, что тебе совершенно
не нужно, а все равно ты его купишь, не удержишься не купить: уж больно оно
ярко, привлекательно, само просится в руки. В магазинах тихо, спокойно, никакой
толкучки, продавцы и продавщицы вежливы, улыбаются, благодарят за то, что ты
зашла к ним, посмотрела на их товары. А на улицах! Хочешь поехать куда-либо —
подними руку, и к тебе, откуда ни возьмись, подкатит такси. Надоело нести
покупки в руках — позови мальчика, дай ему сотню-другую лир (а это очень
немного— цена плохонького иллюстрированного журнальчика), и он отнесет
пакеты к тебе домой. На каждом шагу роскошные рестораны с ослепительными,
кинематографическими красавицами за столиками, изысканные кафе, ночные
клубы, театры.

Читец ну вот прям будто сквозь время и пространство чувствует, насколько же пересиливать себя приходилось Кочетову, даже не вынося вышепроцитированное на бумагу, а просто предварительно обдумывая!

Да, так, именно так воспринимала Лера новую для нее действительность поначалу
— по блеску, по сверканию, по удобствам, по возможностям. Затем, когда Бенито
был устроен своими родителями на службу и семьи, а следовательно, и бюджеты
семей разделились, наступило иное — трудовое, будничное — существование.
Бенито снял недорогую квартиру за мостом Умберто, перекинутым через реку По,
близ монастыря капуцинов, под горой, которая называется Монте Капучини.
Собственно, это уже была окраина Турина. Но очень приятная окраина — зеленая,
со свежим воздухом, далекая от заводов; к центру города отсюда вела прямая, без
единого изгиба улица, или, точнее, проспект Corso, Виктора-Эммануила II. Вопрос
средств сообщения решался еще и тем, что родители Бенито подарили ему
новенький западногерманский «фольксваген», как самый дешевый в эксплуатации
и неприхотливый современный массовый автомобиль.

Почему выделенное выглядит будто цитата из какого-нибудь журнала "Автолюбитель" (или как там называлась советская периодика на соответствующую тему)? Будь то хоть какая угодно модель от хоть какого угодно производителя, тот, кто на ней поездил или хотя бы видел в глаза, уж нашёл бы для её описания слова поживее.

Оба они, Бенито и Лера, дней за пятнадцать — двадцать выучились водить эту действительно не знавшую
капризов машину.
Праздник есть праздник. А будни, они так и остаются буднями. Праздник скоро,
очень скоро кончился. Уже без всякого энтузиазма проходила Лера мимо зовущих,
кричащих магазинных витрин, не восхищалась больше приветливыми улыбками
старательных продавщиц; в рестораны они с Бенито попадали редко: это было
слишком дорого; в ночные клубы ее тем более не тянуло: там все одно и то же и
главным образом для мужчин.

Интересно, как понимать формулировку "главным образом" - что там в порядке исключения иногда и парни тоже выступали либо прислуживали, или что лесбийская клиентура тоже захаживала?

Значит, остаются дом, ребенок, соседи… Вечером появляется отслуживший в конторе Бенито, оживленный, суетящийся.
Рассказывает о том, как его за что-то похвалил шеф, о том, как их фирма
перехитрила другую фирму. Совсем как в старых романах Драйзера или Золя. Того,
что ее муж состоит в партии итальянских коммунистов, Лера не ощущала. Ей до
крайности странным казались его старания на пользу капиталистической фирме.

А ничего, что коммерческий успех вполне мог бы в будущем отразиться на зарплате работников? Плюс гордость за вклад в этот успех как свой личный, так и коллег.

Однажды она ему оказала об этом. Он удивился. Их фирма, начал объяснять, в
общем-то прогрессивная, и хозяева фирмы весьма положительного мнения о
служащих-коммунистах, особенно сейчас, когда устанавливаются контакты с
советскими торговыми фирмами.
— Да, я понимаю, — осторожно сказала Лера, — но ведь от коммунистов, от членов
партии, могут потребоваться такие действия, которые не совпадут с интересами
хозяев фирмы. Как же тогда?
— В Италии это не совсем так. У нас, Лерочка, другая демократия, чем в Советском
Союзе.
— Ты хочешь сказать, надеюсь, что в Италии ее нет. Что это показная, буржуазная,
фальшивая демократия.
— Согласен, согласен. Ты права: «Хороша страна Италия, а Россия лучше всех». Но
факт есть факт. У вас человек, исключенный из партии, уже как бы забракован не
только для партии, но и для всего иного. А у нас, прости, ничего с ним особенного
не случится. Хозяева еще, пожалуй, и денег ему прибавят.

Так-то база.

Лера слушала его, смотрела на него и с огорчением думала о том, как, оказавшись
в своей родной Италии, Бенито переменился. В Москве он был не таким. Он
восхищался там советской действительностью, масштабами строек, массовостью
образования, открытым, дружелюбным характером советских людей. От мелочей
быта — он сам называл их мелочами — Спада отмахивался, говорил, что со
временем все наладится, все образуется. «Унитазов-то наштамповать, — не раз
слышала Лера. — несравнимо легче и проще, чем сознание людей перестроить.
Россия сумела сделать это. Люди, люди — ее богатство, люди новой морали, люди
нового образа жизни». И вот сегодня он совсем иной. Неужели и тут сказывается
непреложная марксова формула: бытие определяет сознание? Но он же состоит в
партии. Как же все это?

Не могу надивиться тому, как легко пузыриться классовым сознанием, будучи хотя бы пока ещё незнакомым не только с пролетарским, но и с манагерским трудом. Большинство современных сетекомми - это уже скорее творческая интеллигеция, которая непонятно, с чего на самом деле больше живет: с блоггинга или работы "по книжке". Причём относится это и к Кеше "Культпросвету" Сперанскому, любящему (по крайней мере, любившему когда-то) порой через видосы пожаловаться на свои будни на пилораме.

Лера выросла не в обывательской среде. Родители ее были коммунистами не
только по документам. Они были действительно передовыми людьми. Отец —
депутат Моссовета многих созывов, мать постоянно избиралась в партийное бюро в
своей поликлинике, была активисткой, непременно участвовала в общественных
движениях. Не отставала от родителей и Лера — была комсомолкой до самого
отъезда в Италию и, не покинь она Советский Союз, наверно, тоже вступила бы
теперь в партию. О жизни и деятельности коммунистов за рубежом, в
капиталистических странах представление у нее было определенное. Борьба за то,
чтобы в конце концов власть в этих странах взяли в свои руки рабочие и
крестьяне, — для нее это не было только лозунгом первомайских демонстраций.
Нет. Отец ее был сыном рабочего и сам начинал свой жизненный путь как
рабочий. А мать до института была крестьянкой и дочерью крестьян-колхозников.
Бенито, ей казалось, путал все. Хотя он и состоял в партии и учился в Советском
Союзе, но подлинному пониманию смысла борьбы коммунистов не научился. Она
относила это к тому, что происходил он из мелкобуржуазной среды, что его
сознание формировалось буржуазной школой, что в детстве он ходил
исповедоваться к своим католическим попам, и то и дело пыталась разъяснить ему
те положения марксизма, какие, по ее мнению, Бенито не очень понимал; делала
она это осторожно, дружески, очень тактично.
— Ох уж вы, советские! — смеялся он в ответ так, что за его смехом нельзя было не
ощущать раздражения. — Все до одного вы пропагандисты. Пропаганда же это,
Лерочка, и больше ничего. Нельзя не видеть различия наших путей. Вы шли одним
путем. Мы избрали другой, более подходящий для такой страны, как Италия.
— Может быть, может быть… — Лера неуверенно пожимала плечами.
Понемногу она осваивала итальянский язык и уже могла довольно сносно
объясняться в городской толпе или с соседями. Однажды ей представилась одна из
соседок по двору.
— Милая синьора, что вы так робки? Не бойтесь нас, мы все тут ваши искренние
друзья. Что касается меня, то я и вообще на треть русская. Меня зовут Мария.
Мария Антониони. Моя мама… — И синьора Мария в течение двух или трех часов
преподробнейше рассказывала Лере о своей жизни, о том, как она родилась в
Одессе, как и почему покинула Россию; успела даже рассказать о своем ходившем
в партизаны Сальваторе. По том она подперла крепким пальцем пухлую щеку и
спросила: — А как вам нравится у нас в Италии?
— Очень нравится. Хорошая страна. Красивая.
— Значит, вы уже отказались от коммунизма?
— Не понимаю вопроса. Почему я должна от него отказаться?
— Видите ли, Италия вам нравится… Россия осталась позади…
— Ну и что?

А ведь, ёлки-палки, и в самом деле - если твои убеждения не лично, так сказать, выстраданные, а впитаны через родную культурную среду, то в условиях долгого отрыва от облака непрерывной, но как бы незаметной, пропитавшей всю ткань бытия индоктринации убеждения эти рано или поздно должны поплыть.

— Как что, милая синьора! Когда у нас был дуче, все были фашистами, хотя до того все были социалистами.

Что значит "все" и "до этого"? Вроде в Италии, в отличие от Германии, даже попыток построить социалистическое государство, сколь бы краткоживущим то в итоге не оказалось, не было.

Вам, может быть, неизвестно, но родители вашего мужа назвали так своего первенца, вашего Бенито, именно в честь Муссолини.

За родительские заблуждения-эхо общенациональных сын не в ответе.

А вы, я вижу, этого не знали! Так знайте, милая синьора, знайте! Да, у нас так. Был Муссолини — все были фашистами. Пал его режим — все стали демократами.

А сколько, интересно, после Октябрьской революции появилось "коммунистов из ниоткуда"? Массовая "переобувка" - это неизбежный элемент любой смены политического курса.

А у вас разве иначе, в нашей дорогой, милой моему сердцу России? Вы были у себя
коммунисткой?
— Нет, я еще не была коммунисткой. То есть, я хочу сказать, что не состояла в
партии.
— А у нас?
— У вас я, может быть, вступлю в Итальянскую компартию. Если примут, конечно.
Я подданная все-таки советская.
— Странно, милая синьора, странно. Я вас не понимаю. На черта вам это все надо?
Разговор тот произвел на Леру самое удручающее впечатление. Конечно, все это
формальности — имя и прочее, но тем не менее как-то противно, что Бенито, если
соседка не врет, был назван так в честь одного из самых больших негодяев двадцатого века.

Муссолини, скорее наоборот, был негодяишкой довольно мелкотравчатым. К тому же некоторые негодяи на момент написания романа в игру ещё не вступили.

Она спросила об этом у него самого.
— Да, кажется, — ответил он с небрежностью. — А что тут такого!

А в самом деле, что? В паспортный стол теперь, роняя штаны, бежать с запросом на смену документов?

У вас, в Советском Союзе, сколько угодно Сталин, Владленов и тому подобных.
— Сравнил! — Лера даже закричала. — Как тебе не стыдно!
— Ну хорошо. Владлены — это оставим, это особо. А Сталины…
— Бенито! — сказала тихо, но решительно Лера. — Мы поссоримся. Ты этого
хочешь?

В том-то и дело, что сравнил на самом деле не он, а Кочетов. Одно дело - считанные Сталины, а другое - миллионы Адольфов и Бенито. Каждый что - должен стесняться своего имени и детей своих до скончания веков перестать так называть?

Он помолчал немного, перекипая внутри, затем рассмеялся, пошел к
холодильнику, достал бутылочку дешевой апельсиновой воды, налил в стакан,
отхлебнул глоток.
— Вам, советским, непременно нужны личности и нужен их культ.
Вы любите выдумывать себе кумиров и подчиняться им. А вот мне, например, на
Муссолини наплевать.
— И мне на него наплевать! — зло бросила Лера.
— И напрасно. Он был незаурядной личностью, сильной, он превратил разоренную
первой мировой войной, побежденную Италию…

Как блин, так можно - буквально прошлой своей реплике напротиворечить! И это, на всякий случай ещё раз, претензия не персонажу, а именно автору.

— В первоклассное фашистское государство! — перебила его Лера.
— Ну и что! Может быть. Но он повел за собой народ.
— Куда? К мракобесию. К неизбежному новому поражению. И привел.
— Я его не оправдываю, пойми. Я юрист, а ты историк. Ты, ты, именно ты должна
быть беспристрастной в оценке явлений истории. Но ты пристрастна, ты не
объективна. А я просто констатирую. Я, я, объективен я, а не ты. Что было, то было.

И то, что персонаж настолько не оправдывает претензий на объективизм - это и авторский тоже просчёт.

— Ну и я тебе говорю: что было, то было. Дело не в личностях, а в том, какие идеи
исповедуют личности, насколько эти идеи отвечают интересам народа…
— Рабочих и крестьян? — Спада улыбнулся доброй, почти ангельской улыбочкой.
— Да, да, рабочих и крестьян. И ты состоишь в партии, которая была создана, и
живет, и борется именно во имя интересов рабочих и крестьян. И если ты не
способен отдать всего себя этим интересам, то зря ты связался с коммунистами,
зря, Бенито.
— Видишь ли, я не могу быть таким узколобым фанатиком. В наше время
коммунистическое движение трактуется иначе, чем полсотни лет назад. Да и тогда
это было сложным.

Точнее нет, даже не просчёт, а сценарная игра в поддавки, элементом которой является и ставящее в заведомо проигрышное положение словоблудие и водолитие вместо прямого ответа на вопрос по существу. Неудивительно - ведь создание достойного идейного антагониста с чёткой и адекватной позицией, "крепкого орешка", для спора с которым хорошо бы иметь должную подготовку, требует таланта.

Интересы рабочих и крестьян — это одно, а интересы народа в
целом — другое. В наше время, если власть в свои руки возьмут только рабочие и
крестьяне, — это, поверь, будет для страны бедствием. И тогда, в семнадцатом
году, было бедствием. Твои рабочие и крестьяне уничтожили, изгнали из России
всю интеллигенцию, и вот по сей день путаются в варварстве, в дикости, в
бескультурье. Что они выиграли?

Теперь в ход пошло соломенное чучело "розовощёкого" недокоммунистика... Жальче предстаёт только Чавегас в общении с земными эмиссарами (Эх, жалко, что "Час Быка" всё-таки перенесли! Нодо будет, когда их читец дойдёт до самой мякотки, похлопотать об их "репатриации"...).

— Мне вполне достаточно того, что они выиграли! — гордо ответил Лера. —
Донецкий шахтер Васильев и новгородская крестьянка Степанова, родившие меня,
не только сами в результате семнадцатого года стали интеллигентами, но, видишь,
и дочери своей дали высшее образование. А таких миллионы и миллионы… Весь
народ…
— Милая! — Спада взял ее за руку, поцеловал мизинец. — Я не хотел тебе говорить
этого раньше, но ты сама меня вынуждаешь сказать. Став врачами, твои родители
не стали интеллигентами. Твой просвещенный общественник отец, уж прости, до
сих пор не умеет пользоваться ножом и вилкой, как, впрочем, и те миллионы,
миллионы…

Кочетов безбожно палится на том, что такого понятия интеллигентности, как у нас, ни в одной стране мира нет.

— Бенито! — Лера отдернула руку. — Это подло в конце-то концов. Подло и мерзко.
Ты сидел за нашим столом, тебя так радушно угощали…
— Потому и говорю. С полным знанием дела.

Поддавки перешли в самострел.

Лера опустилась на стул, закрыла лицо руками и заплакала. Ничего иного она
сделать не могла. Она была беззащитна. Она не могла кинуться на вокзал и
немедленно уехать в Москву, к отцу с матерью, к подругам, к друзьям — к своим.
Спада понял, что сотворил неладное. Он принялся целовать ее волосы, шею, плечи,
она ни на что не реагировала, как бы ничего не слыша. Плакала и плакала, тихо и
горько. Слезы катились сквозь пальцы, которыми она закрывала лицо, по рукам, по
локтям, капали на платье из очень красивой, но искусственной ткани, и в том
месте, куда они падали, на этой ткани вздувались бурые пузыри.

А почему надо обязательно подметить, что ткань платья - искусственная? Типа Запад - пространство симулякров, или чё?...

Лера ничего не видела, не слышала, не понимала. Только на короткое мгновение у нее мелькнула
мысль о том, что и их жизнь с Бенито построена на искусственной основе и со
временем от столкновений с повседневностью покроется столь же безобразными,
уродливыми пятнами, пятна сольются в одно, общее, огромное, и то, что было
таким радужным, станет мерзко-бурым.

Не сильно-то читец и промахнулся в своей догадке.

Но и эта мысль улетучилась. Осталась пустота, глухая пустота вокруг. Суетился Бенито, подавал стакан с водой,
протягивал рюмки с каплями, таблетки. Она и не отказывалась их принять и не
принимала. Леру парализовало сознание чуждости всего, что ее окружало, и
полной невозможности позвать на помощь.

Вот что уж точно искусственно от начала и до конца, так это вся местная драматика.

Так было единственный раз, еще в первые месяцы ее жизни в Италии. Больше это
не повторялось. Спаду, видимо, изрядно напугало тогдашнее ее состояние, которое
продолжалось с добрую неделю. Никакие врачи не могли ничего поделать.

Может тогда, в не особо пока ещё к тому же развитой стране, и не могли. У нас поставили бы банальную депрессию.

Постепенно прошло само. Жизнь мало-помалу влилась в привычное русло. Особых
огорчений она не приносила, но не было и особых радостей. То ребенок здоров, то
ребенок болен. То они живут в Турине, то выезжают на море. То у них не хватает
денег, то вдруг деньги появляются. Друзей, постоянных, таких, которые приходят к
тебе в дом и приглашают к себе, у Бенито не было. Если и встречаются супруги
Спада с кем-то иной раз, то лишь в кафе, в ресторане,

А вот с ними-то в Советском Союзе был напряг - и именно из этого растут ноги у того, что ностальгирующими по Союзу ошибочно принимается за некую специфически советскую "культуру радушия".

когда каждый сам платит за то, что съел и выпил.

Тут уж зависит от того, как предварительно договорились.

Привыкнуть к этому Лера никак не может. В ее родительском доме любили застолье, любили угостить, любили гостей, и гости у них не переводились.

У Кочетова же была жена, да? Вот почему он её не спросил, каково ей было как хозяйке заранее хлопотать перед каждым таким визитом? Ну чисто чтобы достовернее образ замужней женщины вышел.

— Это глупо, — даже по такому поводу высказался Бенито, — тратить деньги
подобным образом. Они не совершают оборота. Это пропащие деньги. Поэтому-то в
вашей стране постоянные нехватки. Слишком любите гостей, обожаете их угощать.

Сбережение своих сил, времени и нервов =/= какому-то там негостеприимству.

Лера возражать не стала: к чему? Все равно не поймет. Она часто писала домой.
Не потому, что хотела рассказать о своей жизни, нет, — свою жизнь она
изображала совсем не такой, какой была та на самом деле, — писала бодрое,
веселое, передавала услышанные или вычитанные из газет чужие истории, но
только не то, чем терзалась сама.

А-а-аа, так тут всё просто: у нас тут девочка-воспитанница семьи глубочайше фасадной, выросшая в "культуре видимостей", одним из элементов которой "гостеприимство по-советски" и является, и задняя мысль которого - зарекомендовать себя неким "хорошим" хозяином, которому для гостей ни продуктов не жалко (не в плане даже финансовом, а в плане времени и сил на их добычу в условиях дефицита, если мы говорим о по-настоящему "праздничных" продуктах вроде мясных деликатесов, экзотических, а иногда и не очень, фруктов или изысканных алкоголя и сладостей), ни своего труда.

Смысл ее частых писем заключался в том, что ими она понуждала и своих занятых родителей писать почаще. Их письма она
перечитывала десятки раз, она их хранила, запирала под ключ, ей не хотелось,
чтобы в них заглядывал Бенито. Это было ее, только ее, и ничье больше. Это была
часть ее семьи, часть Москвы, часть Советского Союза.
После двух лет жизни в Италии она завела разговор о том, как было бы хорошо
съездить в Москву, повидать родителей.

Родные как суррогат психотерапии - тоже часть такой культуры.

— Можно, — ответил Бенито равнодушно, — люди ездят. Но знаешь, сколько это
стоит? — Он назвал внушительную сумму в лирах, в миллионах лир.
— Мне бы могли помочь родители, — сказала она не очень уверенно.
— Да? Родители? — Бенито рассмеялся. — А кто им даст валюту? Доллары, фунты,
марки, лиры, кроны? Увы, милая, ваш рублик пока что легковесен. Слишком много
прогуливаете денег, обесцениваете их.

Искусственно "утупил" персонажа, чтобы скрыть истинную причину неходкости рубля...

Лера и тут промолчала. Ей уже давно не хотелось спорить с мужем. Уж слишком с
большим удовольствием демонстрировал он перед ней превосходство всего того
западного, которое он противопоставлял ее родному, советскому.

Местами, надо сказать, и правда, как бы автор ни старался, демонстрирует превосходство.

Анон · 2026-04-14 22:42:22

Анон пишет:

И синьора Мария в течение двух или трех часов
преподробнейше рассказывала Лере о своей жизни, о том, как она родилась в
Одессе, как и почему покинула Россию; успела даже рассказать о своем ходившем
в партизаны Сальваторе. По том она подперла крепким пальцем пухлую щеку и
спросила: — А как вам нравится у нас в Италии?
— Очень нравится. Хорошая страна. Красивая.
— Значит, вы уже отказались от коммунизма?

То есть синьора Мария сначала болтает два часа, потом наконец начинает расспрашивать соседку. Каким мог бы быть её логичный второй вопрос? "Что уже успели посмотреть у нас?", "Наверное, у вас дома всё совсем по-другому?" "А как ваш милый бамбино?"
Да всё что угодно, кроме "вы уже отказались от коммунизма?" Это не любопытная соседская кумушка, это какой-то прущий напролом сектант.

Анон пишет:

когда каждый сам платит за то, что съел и выпил.

О ужас, у людей есть границы и никто не спешит сливаться в симбиозе с окружающими...

Анон · 2026-04-15 07:05:50

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 4.⬍

О том, что он Петр Сабуров, а не Умберто Карадонна, на всем свете знали теперь,
может быть, только он сам да вот этот, откуда-то прикативший товарищ его детства
и юности, соратник по войне, по экспедициям за музейными ценностями в
Советский Союз, Уве Клауберг, который, как ни странно, своей фамилии не
изменил, хотя когда-то в петлицах его черного френча сверкали острые молнии
эсэсовца, что само по себе причисляло Клауберга к разряду военных преступников
и грозило весьма серьезными последствиями. Даже жена Делия не ведала о
прошлом своего Умберто. Она знала — с его слов, — что когда-то кто-то из его
прародителей долго прожил в России, отчего в семье Карадонны знание русского
языка было традиционным.
Всю правду могла ведать, без сомнения, церковная книга, в которой мартовским
днем 1907 года учинили запись о том, что у тайного советника Аркадия
Николаевича Сабурова был рожден младенец мужского пола Петр. Но та книга
осталась в Петербурге, в церкви святого Покрова, которую еще до войны снесли,
надо полагать, вместе с книгой, и на ее месте, как явствует из недурно изученных в
свое время Сабуровым планов Ленинграда, образовали Тургеневскую площадь; да
еще где-то в Александро-Невской лавре стоят фамильные склепы предков Петра
Сабурова, но и они свидетельствуют лишь о том, что был такой род Сабуровых в
России, а куда, когда и при каких обстоятельствах подевался последний отпрыск
этого рода, камни склепов рассказать не в состоянии.
Да и сам-то Петр Аркадьевич позабывать стал о том, кто он есть на самом деле.
Если его окликнуть «Петр» или, как это делает Клауберг, «Петер», он не
обернется, не откликнется, он даже не подумает, что это окликают его. Рефлекс на
имя, полученное при рождении, утрачен. Он Умберто, он Карадонна. Он даже
когда думает, то итальянские слова и понятия в его мыслях мешаются с
немецкими, а не с русскими. И только во сне, когда ему видятся картины детства —
такое еще иногда случается, — он сам и все окружающие его говорят на языке
отцов. Он слышит в таких снах колокольные звоны, церковные хоры, бряк
масленичных бубенцов, шум веселий в отцовских имениях, голос охотничьих рогов.
Но это бывает даже не иногда, а просто очень редко, может быть, в несколько лет
один раз. А так что же?… Когда после войны, пометавшись по странам Европы, где
повсюду на первых-то порах весьма активно вылавливали гитлеровских
преступников, к которым по союзническим декларациям мог быть причислен и он,
поскольку до похода в Советский Союз носил форму эсэсовца, а во время похода
занимался в России вульгарным грабежом, некто Гофман, бывший Сабуров, умело
воспользовался случайно попавшими к нему в руки бумагами австрийского
итальянца Карадонны, выдал себя за патриота, за блудного сына, который захотел
покинуть Австрию и поселиться в «родной» ему Италии, купил по случаю и по
дешевке вот здесь, на Лигурийском побережье, полуразрушенный дом,
восстановил его на кое-как сохраненные средства и думал прожить тихо,
незаметно, как чахлая травинка в расщелине меж камнями. Но жизнь есть жизнь
— увлекся дочерью местного рыбака Делией, женился, народил детей.
Предприимчивая Делия превратила старый дом в пансион; Сабуров не удержался,
в память отца назвал его «Аркадией», с чем, не зная причины, охотно согласилась
Делия, так как подобные названия были самыми распространенными на
побережье.
Что он теперь? Ничто. Кто? А никто. Праздный, старый Умберто Карадонна. Всеми
делами пансиона ведает энергичная, предприимчивая Делия, тоже, видимо, как
хозяйка того пансиона, в котором остановился Клауберг, — праправнучка
сарацинов, в незапамятные времена селившихся в здешних местах; к делам она
приучила и дочь и обоих сыновей, ни какой наемной прислуги в доме почти нет —
двое-трое, на самой черной работе.
Что делает в этом муравейнике он? Представительствует, попивает с наиболее
значительными постояльцами вино, ведет интеллектуальные разговоры. Делия
охотно переложила нелегкое это дело на его плечи. По ее мнению, он, Умберто,
чертовски учен и на свете нет ничего такого, чего бы он не знал и о чем бы не мог
завести, а тем более поддержать интересный разговор. Приезжим это его качество
было известно, и нередко среди них оказывались такие, которые любили
побеседовать с синьором Умберто Карадонна об искусстве, о политике, о том, за
кем же будущее: за Советским Союзом или за Соединенными Штатами. Он
настолько категорически высказывается всегда в пользу Советского Союза, что
даже если у кого и возникли бы сомнения по поводу его прошлого, то никто не
стал бы это прошлое искать в недрах разбитой гитлеровской Германии. Скорее
подумали бы, что синьор Карадонна был связан с Россией, что и подтвердилось бы
хроникой старинной итальянской семьи Карадонна, по воле судеб долгие
десятилетия мыкавшейся на чужбине в Австрии: была, была прапрабабка при
дворе какого-то из свирепых русских царей, старые бумаги подтверждают это.
Оборонительный круг замыкался, с каждым новым годом опасность быть
узнанным, разоблаченным ослабевала, отступала, и Сабуров уже давно перестал ее
ощущать и о ней думать.
Клауберг все вновь разбередил. Все вспомнилось, все ожило. Не те времена,
конечно, вспомнились, которые предшествовали баварскому, городку Кобургу —

У Кочетова что, ещё и с пунктуацией проблемы?

не пальба на улицах Петрограда, не зарева пожаров над русской столицей, не стоны и
плачи в гостиных семейного особняка на Английском проспекте по поводу того,
что их величества государь император и государыня императрица, как простые
смертные, арестованы, посажены под замок, окружены солдатней; не метания
сановной семьи в автомобиле меж Петроградом и Псковом; и не Псков, не
крестьянские убогие дома, и не Рига, не грязные гостиницы того суматошного
времени. Все это было позже расписано в романах, которые он публиковал под
вычурным псевдонимом Серафима Распятова, и затем прочно забыто.

Ну как вычурным - скорей наивным. К тому же критиками со стороны что "своих", что "чужих" легко переделываемым в "Растяпов".

Появление Уве Клауберга всколыхнуло в памяти иное — то, что началось в жизни семьи с
приездом в Кобург. Перед Сабуровым замелькали лица генералов, сановников,
придворных дам, крутившихся вокруг Кирилла Владимировича с Викторией
Федоровной, и среди них были его отец и его мать — родители Пети Сабурова. Из
пронафталиненных сундуков памяти повалили шумные монархические сборища,
съезды, совещания, речи генерала Краснова и генерала Врангеля. Атмосфера была
такая, будто еще день-два, может быть, неделя — и все они вернутся туда, в
Россию, в Петербург, и Сабуровым вновь можно будет поселиться на Английском
проспекте, при скрещении которого с улицей Садовой стояла церковь святого
Покрова.
Но из императорского двора на кобургской вилле «Эдинбург» ничего не вышло,
жизнь растрепала, рассеяла армию Врангеля по странам Балканского полуострова,
генерал Краснов принялся строчить антисоветские романы, в духе которых,
равняясь на него, выступил и молодой Сабуров под псевдонимом Распятова,

Всем здешним читецам Краснова, кстати, привет.

генерал Кутепов, на которого Врангель свалил заботы об остатках русской армии,
осел в Брюсселе и принялся за мемуары. Над Германией тем временем
разгоралась звезда «великого человека» — Адольфа Гитлера. «Следует обратить
взоры сюда, — сказал однажды отец, Аркадий Николаевич, в семейном кругу, —
Это, конечно, немцы, исконные враги России.

Сомневаюсь, что русский дворянин стал бы так говорить, учитывая, как легко интегрировалась в российскую среду немецкая как аристократия, так и простолюдица (вспоминаем, например, бегло помянутого в "Евгении Онегине" пекаря, который "уж отворял свой васисдас", или грузчиков из "Невского проспекта" Гоголя, или бордель-маман Амалию Людвиговну из "Преступления и наказания"), и тот факт, что перед Первой Мировой российская экономика была плотно завязана на германскую (есть даже версия, что сторону Россия тогда выбрала прямо вразрез со своими прямыми интересами).
Да и вообще расклад сил так часто менялся, что говорить о каких-то там исконных как врагах, так и друзьях, не приходилось.

Но что поделаешь, если россияне погрязли в распрях и в грызне, утратили все, какие еще имели, силы. Может быть,
немцы, этот — в чем никак им не откажешь — организованный народ, помогут нам
вернуть родину. Неславно возвратиться в родной дом в окружении немецких
штыков, но лучше так, чем никак».
Да, да, а кончилось все тем, что искусства, которым Петя обучался в эмигрантской
школе, были оставлены, молодой русский парень вступил в какой-то отряд «для
охраны национал-социалистских ораторов», а позже даже натянул черный мундир
СС. Отец с матерью к тому времени умерли и не видели, не знали, как их сын, дабы
не позорить старинную русскую фамилию, перестал быть Сабуровым, а стал
Гофманом, Петером Гофманом, офицером войск СС фашистской Германии.
С появлением на вилле «Аркадия» плотного, коренастого, нестареющего
Клауберга Сабуров почти физически стал ощущать на себе хорошо подогнанную,
как-то даже распрямляющую его спину и грудь форму эсэсовца — черное
облегающее сукно, лакированные ремни, высокие сапоги.

И после этого всякие шизички вроде Зины-Корзины ещё смеют заявлять, что СС гламуризируют кляти либерахи...

Воспоминание не было приятным — просто его невозможно было избежать, сидя напротив этого человека.
До второй мировой войны пребывание в войсках СС было добровольным, и Сабуров
с началом войны вышел из них. По рекомендации старых друзей отца, его,
знающего искусство России, взял к себе, в свое ведомство, доктор Розенберг, в
беседе с которым Сабуров провел не один час. Альфред Розенберг любил
щегольнуть знанием теории искусств. «Значение русской школы, — в раздумье
сказал он в какой-то день, уже во время войны против Советской России, — в
должной мере еще не понято, нет. Дело в том, что русская икона отражает не
только духовный мир русского человека, но и духовный идеал всего народа. Идеал
этот, как мы сейчас убеждаемся, заключен в том, что народ всегда должен быть
сжат в кулак. Вот вы привезли репродукции с новгородских фресок. Что
изображено в главном куполе собора святой Софии? Образ Вседержителя,
Пантократора. Обратили вы внимание, господин Гофман, на правую руку этого
русского господа бога? Кисть ее сжата в кулак! А утверждают, что древние
живописцы, которые расписывали собор, изо всех сил старались, чтобы рука эта
была благословляющей. Днем они сделают так — она благословляет, утром
приходят — пальцы сжаты вновь! Ничего не могли поделать, оставили кулак. Что
же он означает для новгородцев? То, что в руке их спасителя зажат сам град
Великий Новгород. Когда рука разожмется, город погибнет. Кстати, он, кажется,
уже погиб? Нет? Еще кое-что сохраняется? Ну, а дальше, когда мы займем город
Владимир, то в одном из его соборов вы можете увидеть… Ах, вы там бывали в
детстве! Детские впечатления обманчивы. Вы должны будете вновь все осмыслить.
Так вот, господин Гофман, на древней фреске того собора во Владимире древний
русский живописец Рублев изобразил множество святых, которые все вместе, где-
то на вершине небесного свода, зажаты в одной могучей руке. К этой руке со всех
сторон стремятся сонмы праведников, созываемые трубами ангелов, трубящих
кверху и книзу. — Собеседник Сабурова помолчал, как бы готовясь сказать
главное. — Ну, поняли теперь весь смысл этих знаменитых русских икон, вы,
знаток русского искусства? — продолжал он. — Эти трубачи провозглашают собор,
объединение всего живущего на земле, как грядущий мир вселенной, объемлющий
и ангелов и человеков, объединение, которое должно победить разделение
человечества на нации, на расы, на классы. Отсюда и идея коммунизма, дорогой
мой друг! Надо истребить, до конца, до ровного, гладкого места все русское. Тогда
будет истреблен и коммунизм».

По-видимому, коммунистические взгляды у Кочетова - весьма специфические, прото-"завтравские".

Сабуров поражался, слушая речь Розенберга. Не могло так быть, чтобы это пришло ему самому в голову, уж слишком сложным было такое наисовременнейшее чтение древних русских икон.

Только прочтение это - ментальный высрыш именно самого Кочетова, за которое тот наверняка ловил косые взгляды как цельноубеждённых коммунистов, так и цельноубеждённых православных.

И кроме того, память, в свою очередь, забеспокоила
Сабурова. Где-то, когда-то он нечто подобное уже слышал или читал. Он порылся в
русских изданиях и нашел брошюру, выпущенную в Петербурге во время первой
мировой войны. Князь Трубецкой писал в ней о русских иконах именно то, что, как
свое собственное, изложил Сабурову доктор Розенберг. Только, конечно, у русского
князя ни слова не было о коммунизме. Старый князь проливал слезы умиления по
поводу того, что русский человек «и мухи не обидит», и если ему надо объять мир
вот таким общим великим собором, единым вселенским храмом, то лишь для того,
чтобы агнец мог идти рядом со львом и дитятя поглаживал бы их по шерстке.

По ходу, влияние ТЧЖТХ на патриотическую мысль "завтравского" образца так до сих пор адекватно и не оценено.

И тогда вспомнились слова, сказанные о Трубецком бароном Врангелем за столом у
них, у Сабуровых, в Кобурге: «Евгений Николаевич умер где-то на Кубани, когда
мы отступили от Краснодара. Его скосил сыпной тиф, царство ему небесное! В
последний раз я видел его во здравии в Кисловодске, когда Покровский вешал
большевиков. Мы имели удовольствие вместе созерцать это, прямо скажем,
наиприятнейшее из зрелищ».
Тогда, оказывается, чтобы отстоять Россию с ее иконами, надо было вешать
большевиков. Теперь, чтобы спасти мир от коммунизма, надо, выходит, не только
вешать большевиков, но и истреблять до ровного, гладкого места все русское.
Работы прибавилось. Сабурова коробило от слов Розенберга. Как может тот
говорить все это ему, русскому! Он же знает что господин Гофман никакой не
Гофман, а самый что ни на есть русский человек Сабуров. Но вот говорит. Почему?
Потому, несомненно, что если Сабуров сначала пачкал бумагу под псевдонимом
Серафима Распятова, а в конце концов согласился стать эсэсовцем Гофманом, то он
отрекся от своей России и уже никакой он не русский. Вот что натворил отец,
завещавший сыну обратить взоры в сторону немцев, которые, может быть, помогут
им, Сабуровым, вернуть родину, родной дом. В итоге утрачены не только дом и
родина, но даже само право называться русским.

Интересно, как бы на выделенное отреагировал националист уже правый, вроде Старца Холмогория?

Это было больно, это было трудно. Но поток событий нес Сабурова в своем жестком
русле, и среди скал, обрамляющих берега потока, не было тех отлогих мест, где бы
можно было зацепиться за берег, выбраться на сушу, на землю, на травку, под солнце.

Красивости пошли...

В составе специальной команды Сабуров продолжал помогать немцам
грабить Россию, изымал русские ценности уже не по ведомству Розенберга, а
лично для Гитлера, который задумал в провинциальном городке Линце,
знаменитом лишь тем, что поблизости от него, в местечке Браунау, родился и
вырастал этот фюрер Германии,

Про линцкий пирог Кочетов, видимо, ни разу и не слышал.

создать «музей фюрера», музей «имперского
значения», а следовательно, самый лучший и самый богатый в мире. Сабуров
участвовал в том, что имело секретное название «операция Линц». Надо было
ограбить весь мир и так обогатить подину Гитлера.
Что ж, те, кто сегодня послал Клауберга к нему, правы: древнее искусство России
Сабуров знает, он знает, что надо отобрать для репродуцирования, и он, если бы
взяться за дело, смог бы сделать его хорошо.

Репутация советской редактуры в глазах читеца встала под вопрос...

Но взяться — это значит снова пойти в опасные похождения.
В трудных размышлениях и в колебаниях прошли два дня из тех трех, какие
Клауберг отвел ему для обдумывания поручения лондонского издательства. На
третий день, с утра, чтобы ничто его не отвлекало, он вывел из гаража свой легкий
«фиат», сказал Делии, чтобы не ждала скоро, и каменистыми путаными дорогами
отправился в горы. В горах всегда пустынно, в отличие от побережья, истоптанного
туристами и приехавшими отдыхать к морю. Дороги в горах не имеют асфальтового
покрытия, это дороги древних римлян, они поэтичны, они хранят в себе тайну
веков, но до невозможности дерут резину, и потому автомобилист на них редок.
Сабурова не мог не удивить серый «фольксваген», оставленный в одном из хорошо
разведанных им ущелий, возле начала тропинки, которая круто меж кустарниками
уходила к вершине холма двух, а может быть, и трех сотен метров высотой, куда он
не раз поднимался, чтобы видеть добрую часть Лигурийских Апеннин и море чуть
ли не до Корсики. Он поставил «фиат» рядом с «фольксвагеном» и из самого что ни
на есть простейшего любопытства стал подниматься по тропинке вверх. Он давно
не взбирался на этот холм, на вершине которого природа предупредительно
раскидала с десяток удобных для сидения плоских камней.
Подъем давался трудно, труднее, чем в прошлый раз: годы делали свое дело.
Двадцать лет назад, впервые оказавшись в этих местах, он мог бегом взбежать на
стометровую высоту. А вот ползет теперь, подобно гусенице, пядь за пядью,
отдувается, дышит шумно, как старый насос.
Наверху, на камнях, которые он считал своими, чуть ли не его собственными,
сидела женщина. Да еще какая, кто! Это была русская жена того самого
итальянского коммуниста, который живет в Турине в одном доме с семьей его
многолетнего постояльца Сальваторе Антониони, Несколько раз в сезон она
посещает синьору Марию в пансионе «Аркадия», и синьора Мария давно
представила их друг другу — синьора Умберто Карадонна и синьору Леру Спада.
— Здравствуйте, синьора Спада! — сказал он по-русски, смущаясь. — Простите
меня, пожалуйста. Чертово человеческое любопытство подвело. Полез посмотреть,
кто это на моем любимом местечке, и вот помешал вам. Простите великодушно.
Сейчас уйду. Отдышусь только.
— Ну что вы, что вы, синьор Карадонна! Как раз я могу уйти, ес ли это ваше
местечко. Вам надо отдохнуть. Вы совсем бледный и весь в поту.
— Сердце, сердце, милая синьора.
Сабуров сел на камень поодаль от Леры. Дышал, дышал, утирал платком лоб, шею,
грудь под рубашкой.
Чтобы не изводить себя и его неловким молчанием, Лера сказала:
— В чужой стране всегда приятно встретить человека, говорящего на твоем родном
языке. А вы еще так хорошо говорите по-русски. Совсем как у нас в Москве
говорят. Акцент незначительный. А построение фразы, произношение слов — все
очень верное и свободное.
— Рад слышать. Спасибо. — Сабуров взглянул на нее. Синьора Спада смотрела на
него приветливо, открыто.

Ну, тут ничего необычного на самом деле - есть реальный кейс того, как Набоков в конце 60-х превосходно разговорился с молоденькой советской журналисткой и оказался сам приятно удивлён, ибо ему по прошествии десятилетий уже казалось, что его русский - это "замороженная клубника".

Ах, если бы она знала, подумалось ему, кто перед нею. — А все-таки, — заговорил он, — страна эта, хоть у вас здесь и муж и ребенок, все равно вам чужая.
— Что сделаешь! — Она развела руками. — Родина есть родина, никуда от нее не денешься, даже во сне вижу Москву. Да, нелегко выходить замуж за границу.

:really: Как вообще Кочетов с таким умением писать в литературу просочился?

Не я одна говорю так. Я знаю еще двух русских женщин, живущих замужем в Италии. И
они тоскуют. Может быть, со временем, когда не станет границ…
— При полном коммунизме? — с улыбкой сказал Сабуров.
— Да, конечно. Не раньше. Вот тогда это чувство, может быть, исчезнет. И то вряд
ли. Многие, давно живущие в Москве, никак не могут позабыть свои маленькие
родные городки и деревушки. Нет-нет да и отправляются проведать родину. А ваша
родина, синьор Карадонна, здесь, в Лигурии? — неожиданно для него спросила
Лера.
— Нет-нет, — слегка растерялся он, — не здесь. Я родом из Австрии. Мои родители
и прародители жили там с прошлого века. Так случилось. Но сам-то я бродил по
свету, много где побывал, прежде чем осесть в здешней спокойной гавани.
— Досадно, знаете, то, — сказала Лера, — что для меня в вашей Италии не нашлось
работы по специальности. Я историк, окончила университет в Москве. Но нас,
советских историков, здесь признавать не хотят. Вы, говорят, слишком по-своему
представляете историю. Без Ленина, без Октябрьской революции вы ни шагу. Нам
такие историки и такая история не нужны.

В принципе, могу с кочетальянскими историками согласиться: ибо низводить всю многотысячлетнюю историю человечество до того, что произошло по меркам "большой истории" практически вчера - эт прям маркер профнепригодности.

— Историк! — сказал в раздумье Сабуров. — Да, историку не просто найти сейчас
место. История — поле политической борьбы. Каждый к своей пользе стремится ее
обратить. Я вот тоже учился… — Сабурова потянуло на откровенность, ему
захотелось поговорить с этой миловидной соотечественницей без оглядок, без
всяких вторых и третьих смыслов. — Я специалист по искусству. В том числе,
знаете ли, и по вашему, русскому.
— Что вы говорите! — Лера обрадовалась. — Как замечательно.
— Чего же замечательного? Какой во всем этом толк, если я самый обыкновенный
хозяин самого обыкновенного пансиончика, каких в Италии десятки тысяч. Мы с
женой и детьми выколачиваем лиры из постояльцев, вот и все мое искусство и
видение искусства.
— Нет-нет, все равно. Человек, знающий искусство, уже богач. А у вас, итальянцев,
такое искусство, такое искусство! — Лера захлебывалась от восторга, говоря об
искусстве Италии. Она тоже кое-что успела повидать. Она побывала в Венеции, в
Милане, во Флоренции, в знаменитейших картинных галереях, в музеях, дворцах,
соборах этих городов, о виденном в них она могла говорить и говорить часами.
Сабурова же тянуло поговорить о России, о Москве и особенно о Ленинграде. И
чем больше они говорили, чем больше он узнавал нового от этой русской, тем
определенней становилось его отношение к предложению Клауберга. Дело совсем
не в том, что некое лондонское издательство хорошо заплатит, помимо возмещения
расходов, связанных с поездкой в Москву, в Ленинград, еще в какие-то советские
города; может быть, даже и во Владимир, о котором когда-то говорил Розенберг.
Нет, не в том дело. А в том оно, что ему-то, Сабурову, уже столько лет, что за ними
на очереди стоит немощь, и это последний срок и последняя возможность увидеть
родину, Россию, тот Петербург, во имя надежды на возвращение в который он стал
треть века назад штурмфюрером Гофманом. Больше таких возможностей не будет
никогда, и терять эту, последнюю, глупо.
Они просидели на холме больше часа и, кажется, очень понравились друг другу.
Солнце приближалось к зениту, оно пекло, от него надо было спасаться. Вместе
спустились они с горы, держась за руки: Лере думалось, что так будет легче
пожилому итальянцу, а ему было просто приятно держать в руке ее мягкую и в то
же время упругую ладонь. Вместе ехали обратно к морю по каменистым дорогам —
он сзади, она впереди, чтобы ей не глотать пыль от его «фиата». Возле виллы
«Аркадии», мимо которой проходила дорога с гор, остановив машины, расстались
друзьями, горячо приглашали друг друга приходить в гости.
Делия сказала ему:
— Эге, мой милый, с какими молоденькими бабенками ты стал хороводиться. Я-то
что, мне ревновать поздно. Я с неверным мужем расправлюсь просто: сама
наставлю ему рога.

А рога тебе ставить не поздно? :lol:

А вот если ее муженек-коммунист узнает про ваши дела, он
революцию устроит, и все наше добро полетит в тартарары. Будет советская
Италия, всех загонят в колхоз, жены будут общие, одеяла в сто метров…
— В шестьдесят аршин, — с угрюмой усмешкой сказал Сабуров, вспомнив, как
сорок пять лет назад в Кобурге расписывалась новая жизнь Советской России.

Слушайте, а мулька про 60-аршинные одеяла в кругу белой эмиграции реально была, или это просто неуклюжие попытки совка подстебать антисоветский дискурс?

— Я в этих русских мерах не разбираюсь, — прокричала Делия уже издали. — Одно
знаю: на черта нам их порядки! Они моего отца укокошили там, на каком-то своем
Дону.
— Потому и укокошили, что хотели видеть тот Дон своим, русским, а не
итальянским. И на черта твой отец туда полез? — в тон ей ответил Сабуров. — Был
уже не мальчик, мог сообразить, что порядочные люди так далеко воевать не
ходят. Порядочные люди защищают свое, а не на чужое накидываются.
Она этого, очевидно, уже не слышала, иначе не оставила бы без ответа.
Вечером в установленный час пришел Клауберг. По старой Аврелиевой дороге они
отправились над морем в сторону от Вариготты.
— Что ж, — сказал Сабуров, — в твоих предложениях, Уве, есть кое-что меня
интересующее. Давай поговорим о практическом. На какой это срок? Каков
маршрут, объем работы?…
— Вижу, что ты остался человеком, Петер… тьфу!.. Умберто! Главное, что ты дал
согласие. Все остальное — в Лондоне. Я сам мало что знаю, честно тебе говорю.
Только в общих чертах. Одно точно: надо выезжать как можно скорее. Я и так
излишне много времени потерял. Можешь послезавтра?
— Вот чудак, Уве, послезавтра! — Сабуров еще ни разу с тех пор, как обосновался в
Италии, не выезжал за границу и не ведал, как это надо делать. — Сколько всяких
формальностей предстоит пройти… И за десять дней не управишься.
— Формальности предоставь мне. Думаешь, Клауберг три дня на песочке жарился?
Я не миллионер, чтобы даром терять столько времени.
— Ну, смотри, полагаюсь на тебя. Пойдем пивка выпьем? Я еще не забыл, какой ты
его любитель. Мне отлично помнится тот всегда полный жбан, который стоял на
конюшне у твоего отца.

Анон · 2026-04-15 08:31:29

Анон пишет:

А теперь я обнаружила довольно интересный момент - какой-то человек сделал перевод "Клановца" Томаса Диксона на русский язык и выложил в интернете... Правда, только части книги, но тем не менее...
Зачесть или нет?

Анон увидел имя Томас и от радости не знает, какой рукой перекреститься)
А то думал, какое отношение имеет любимый мной Гордон Руперт к душеспасателям)

Анон · 2026-04-15 13:08:44

▼Всеволод Кочетов, "Так чего же ты хочешь?". Глава 5.⬍

Как Сабуров и предполагал, из Италии они смогли выехать только через полторы
недели. Их задержали не столько формальности — этих формальностей почти и не
было, — застопорилось все из-за Делии. Темпераментная сарацинка категорически
не желала отпускать своего Умберто в неведомые края. «Ты чудной, — кричала она
на весь двор, — разинешь рот, тебя автобусом и задавит». «Езжу же я в Турин или в
Милан, не задавили до сих пор». «Милан! Турин! Это свои города. Можешь и в Рим
скатать, если приспичило. А там, в этой Европе, страны сумасшедшие — всякие
Англии и Франции, в них другие порядки.

Кочеталия что - для её жителей уже и не Европа, что ли? Ох уж этот советский панъевропеизм (или даже, можно сказать, паноксидентализм) Шрёдингера!

В Англии, говорят, слева направо ездят, как женские блузки застегиваются». Сабуров попытался пошутить: «В твоих
блузках я, кажется, не запутался, Делия, сумел разобраться, на какую сторону они
расстегиваются». «А! Когда это было в последний раз! Позабыл, поди, голубчик, и
это!» Она махнула рукой.
Утешило ее в конце концов то, что Умберто почти не взял денег с их общих
текущих счетов: там-де, куда они едут, все будет готовое. О том, что он и Клауберг
из Англии отправятся в Россию, конечно, и слова не было обронено, об этом не
должен был знать никто. «Знаешь, — сказал Клауберг, — всякий едущий в Россию
возбуждает повышенный интерес к себе: что, как да зачем? Лишняя шумиха,
лишнее внимание. А „добрая, старая“ Англия — катайся туда, сколько хочешь».
Как бы там ни было, а через полторы недели под бурный плач Делии и всех его
детей: младшей — кокетливой Паулы,

А точно Паулы, а не Паолы, если она итальянка?

среднего — крепыша Аугусто и старшего — медлительного Витторио Сабуров отбыл с Клаубергом поездом из Савоны на Турин, Милан, Венецию и дальше — через Австрию, Германию до Копенгагена, чтобы сесть в самолет и по воздуху перемахнуть через море до Лондона.

Кочетов сумел даже Зерваса с его кругалём до Шотландии через Балканы оставить в позорных газонюхах.

Сабуров во всем полагался на Клауберга — тот выбирал и маршрут, и способ передвижения, и класс
вагонов. Сабурова удивляло, но это было именно так, — Клауберг явно и искренне
радовался старому товарищу и с удовольствием опекал его, «дремучего
итальянского провинциала, двадцать лет по-обывательски просидевшего в
захолустной возлепляжной дыре». С огорчением он говорил лишь о том, что
деньжат у них скудновато — едва добраться до Лондона, зато за проливом
«зеленых бумажек» будет во! И чиркал пальцем над головой, как делают русские,
когда хотят сказать о переизбытке чего-либо.
Сабуров раздумывал: в сущности, кто такой этот Уве Клауберг? Ну, был в
эсэсовцах. Так и он, Сабуров, был когда-то в эсэсовцах. Многие в те довоенные годы
шли в СС лишь потому, что пребывание в их рядах приносило с собой уйму
материальных и общественных выгод. Кто из простых людей Германии знал в
середине двадцатых годов, и даже в начале тридцатых, что отрядики «для охраны
национал-социалистских ораторов», гитлеровские формирования
черномундирников, превратятся позже в ударный, бесчеловечный оплот фашизма.
Эсэсовец — это еще не гестаповец, говорил себе когда-то Сабуров и все же
посчитал необходимым сбросить с себя эсэсовский мундир, как только Гитлер
начал войну в Европе: уж слишком страшны были деяния подразделений СС.
Многое припомнилось Сабурову за долгие часы стояния возле вагонного окна
поезда, увозившего его из Италии на север Европы. Если отец Клауберга, старый
конюх с больным от пива сердцем, лупил своего Уве солдатским ремнем за
намерение стать офицером СС, то отец Петра Сабурова, монархист, ревнитель
памяти государя-императора Николая II и верноподданный местоблюстителя
российского престола Кирилла Владимировича, подталкивал сына: иди, иди,
против большевиков все средства хороши.
Вместе с Клаубергом они, семнадцатилетние, охраняли на митингах гитлеровских
бонз, по приказу высшего начальства занимались оба организацией и военным
обучением детей русских эмигрантов; к началу войны из этих парней, у которых
русский язык путался с немецким, составилось целое формирование, вошедшее
впоследствии в «Русскую освободительную армию», вокруг которой закружились
было всякие князья, бароны, генералы, полковники царской России.

Власов же ведь вроде был бывший прям советский-советский военачальник, и сдался в немецкий плен после одной из неудачных попыток прорвать блокаду Ленинграда только уже когда его войска совсем-совсем выбились из сил сопротивляться, разве нет? Или это уже другая РОА?

Словом, черный мундир с молниями в петлицах долгое время нисколько не стеснял
Петра Сабурова, как тем более он не стеснял, конечно, и Уве Клауберга. Война по-
разному изменила их отношение к этому мундиру. Клауберг еще больше им
возгордился, а он, Сабуров, не выстоял перед тем, что называется общественным
мнением. В эмигрантских кругах пошли горячие споры о том, как относиться к
немцам, напавшим на Россию, и в той обстановке русскому человеку ходить в
эсэсовцах было по меньшей мере не совсем ловко. Сабуров вышел из СС, но судьба
его уже прочно была связана с немцами, и в частности с Уве Клаубергом. В группу,
осуществлявшую «операцию Линц», первым взяли Клауберга. Еще в сороковом
году. Вот тогда-то он впервые и побывал в Италии. А позже, когда гитлеровцы
пошли на Восток, на Россию, в «операции», покинув ведомство Розенберга, стал
участвовать и он, Сабуров. В составе эйнзацштаба они прошли с зондеркомандами
доктора Ганса Поссе всю Польшу, тщательно обшаривая ее панские поместья,
полные драгоценных произведений искусств, прошагали всю Прибалтику, с
чудесными городами Вильнюсом, Каунасом, Ригой, Таллином, весь Северо-
Западный край оккупированной России и почти два года просидели под
Ленинградом в ожидании вступления немецких войск в Ленинград. Если с кем и
приходилось схватываться чуть ли не в рукопашную, то с такими же, поистине
вездесущими зондеркомандами хорошо знакомого Сабурову рейхслейтера
Розенберга, состав которых рядился не в черную, а в коричневую форму, с
командой господина Риббентропа, во главе которой стоял штурмбанфюрер СС
барон фон Кюнсберг, с отрядом рейхсмаршала Геринга, возглавлявшимся статс-
секретарем Каем Мюльманом. Но то были сражения особого рода, рукопашные тут
были символическими, а делалось все очень просто: кто кого опередит, кто кого
обманет, кто у кого вырвет из лап.
Что ж Уве? Сабуров искоса посматривал на своего спутника. Ему была известна
только одна смерть, в которой прямо и непосредственно был повинен Клауберг.
Это, было в селении Чудово под Ленинградом. В руки солдат зондеркоманды
попался русский парень, пытавшийся поджечь школу, в которой расположилось на
ночлег подразделение Клауберга. Клаубергу взбрело в голову, что парень подослан
партизанами, и Клауберг решил во что бы то ни стало добиться от парня
признаний в этом. Трудно сказать, зачем ему понадобилось соваться не в свое дело,
но вот сунулся. Парень, конечно, говорить ничего не стал, его принялись мучить, и
кончилось все весьма прискорбно: русский плюнул в лицо Клаубергу, а
взбешенный Клауберг не нашел ничего лучшего, как выхватить «вальтер» и
застрелить парня.

Херово подготовился парень - надо было взять на операцию инвалидное кресло, а ещё лучше парализовать свои ноги: если верить Вознесенской, это даёт +1000 к силе слюны.

Вежливый и просвещенный эсэсовский генерал —
группенфюрер Гиммельхебер говорил потом Клаубергу: «Это хорошо, это
замечательно, герр штурмбанфюрер, русских свиней надо уничтожать, стрелять
их, вешать, топить в колодцах — как угодно и где угодно, никто вам мешать не
будет. Но нельзя допускать, герр штурмбанфюрер, чтобы немецкому офицеру
плевали в лицо. Немецкий офицер с оплеванным лицом — это, это… не нахожу
слов, герр штурмбанфюрер. Все требует умения. Даже убивать, и особенно —
убивать, тоже уметь надо. Это надлежит делать изящно, красиво, артистично. Я не
доволен вами, прошу прощения».
Потом, когда их шеф доктор Поссе умер, кажется, в декабре 1942 года, и на его
место пришел доктор Фосс, комиссар картинной галереи в Дрездене, Клауберга из-
под Ленинграда вскоре перевели: это стало тем более возможным, что к тому
времени борьба групп и отрядов разных ведомств из-за ценной добычи
прекратилась, так как рейхслейтер Розенберг создал единый общий центр
ограбления культурных ценностей России и нужда в столь энергичных
исполнителях, каким был Клауберг, ослабла. Во главе всего дела был поставлен
рейхсамтлейтер Герхард Утикаль. Он считал, что людей на оккупированных
территориях надо как можно чаще перебрасывать с места на место, чтобы они не
сживались с определенным узким мирком и не утрачивали бы общих перспектив.
Что делал Клауберг после 1942 года, Сабуров не знал. Но до того времени вот
только одна смерть могла быть поставлена ему в вину непосредственно. Это тоже
не столь уж мало — убить хотя бы и одного человека. Но ведь война же,
столкновения двух народов, двух армий, — что поделаешь.
Границу Австрии с ФРГ пересекли возле Зальцбурга. Тут только Сабуров понял, как
хитроумно составил маршрут их поездки Клауберг. За окнами вагона стали
мелькать покрытые ухоженными лесами холмы, меж ними — светлые луга и
долины, реки и речки Баварии, так знакомой, так памятной им обоим. По сути
дела, здесь начиналась не только родина Клауберга, но и те места, где вырос и он
сам-то, Сабуров. Это были незаурядные места. К северу от Зальцбурга
простиралась Верхняя Австрия, там, в местечке Браунау, родился Гитлер: к югу от
Зальцбурга, рукой подать, был известный всем Берхтесгаден — «орлиное гнездо»
Гитлера; рядом и Линц, где немецкий фюрер предполагал создать свой мировой
музей сокровищ искусства.
Детство, юность, молодые годы вставали перед Сабуровым при виде баварских
лесистых холмов и долин, оживали времена наивных мечтаний, надежд, глупых
планов возвращения на родину под охраной немецких пехотных дивизий и тяжелых
артиллерийских батарей. С приходом Гитлера к власти русские эмигранты
массами уезжали из Германии во Францию, из Берлина и других немецких городов
в Париж, в Париж. Но отец Сабурова, связавший свою судьбу с генералом
Красновым, с подобными Краснову сторонниками германской ориентации, не
стронулся с места. «Да, они, немцы, всегда были врагами России, —

За тупорылую херь про "вечных врагов" уже поясняли.

говорил он упрямо. — Но в мире, как видите, все перемешалось. Сегодня главные враги
русского народа — большевики. И уже то со стороны немцев будет их дружеским
актом в отношении России, если они помогут русскому народу избавиться от
большевиков». Отец презирал и Керенского с его малочисленным эсеровским
окружением и Милюкова, который и в эмиграции воевал против монархистов,
возненавидел он и Деникина, на старости лет принявшегося призывать русских
эмигрантов к обороне отечества от немцев.

Нет, ну кто бы мог подумать, что коммунистический писатель признает, что и в антисоветском стану всё ещё окажется полно людей принципиальных и верных своим убеждениям!

«Все это болтуны, словолеи», — ворчал он, сухонький, желчный, ежась в старом кожаном кресле перед камином в давно не
ремонтированной, запущенной кобургской квартире. Он так и умер в этом кресле,
не дождавшись похода немцев на Россию, возвращения в свой петербургский дом
на Английском проспекте.
Бежали, неслись за вагонными окнами картины, обеспокоившие сердце Сабурова.
Поезд подходил к Мюнхену. На одном из участков ремонтировали
железнодорожный путь, и состав пустили по другой линии, в обход. Замелькали
предместья баварской столицы, ее пригороды, окраины. Указывая на группу
строений в густой, темной зелени, Клауберг сказал:
— Пуллах!
Для Сабурова это был звук пустой. Он пожал плечом.
— Чудак! — пояснил Клауберг. — Здесь центр разведывательной службы ФРГ.
Бундеснахрихтендинст! До выхода генерала Гелена в отставку ты мог бы встретить
его в одном из этих зданий. Вон, видишь, крыши?
— А сейчас кого бы встретил?
— Генерала Герхарда Весселя. Старые боевые силы Германии! -
Клауберг сделал такой жест, будто поправляет рукой невидимую портупею и
кобуру с пистолетом на поясе.
Они вместе принялись вспоминать детство, молодость, расчувствовались, пошли в
вагон-ресторан, заказали бутылку рейнского, и в конце концов Клауберг
предложил:
— Петер… тьфу, черт побери!.. Умберто! Давай-ка сойдем в Нюрнберге да скатаем
автомобилем в Кобург?! Сотня километров. Пустяк.
А то, кто знает, будет ли еще подходящий случай.
Сабуров согласился. Они сняли две комнаты в ближайшей от вокзала
нюрнбергской гостинице, наняли автомобиль с шофером и менее чем через два
часа были в Кобурге.
Никогда Сабурову не думалось, что его так взволнует встреча с местами детства, с
теми местами, где покоятся его родители, где все чужое, немецкое и вместе с тем
навечно связанное с его жизнью. Город вырос, изменился. Когда родители
привезли сюда его, Петю, прозванного соседскими мальчишками Петером, здесь
было двадцать с чем-то тысяч жителей; сейчас, как сказал Клауберг, успевший
осведомиться у портье в нюрнбергской гостинице, уже за шестьдесят или даже, все
семьдесят. Новые улицы, новые дома, новые магазины… И все же черты былого не
стерлись с лица маленькой столички герцогства Саксен-Кобург-Готского. По-
прежнему вокруг Дворцовой и Рыночной площадей стоят чудесные средневековые
здания.

Странно, почему в одних случаях Кочетов русифицирует топонимы европейских городов, а в других - нет? Впрочем, эта же зараза не миновала и советских переводчиков европейской литературной классики - когда в одном и том же переводе одного и того же произведения Площадь Богоматери-Победительницы могли потом назвать уже Сан-Мари де Виктуар, и наоборот.

Да, да, здесь носились они с Уве, оба с голыми коленками, в коротких
штанах, вокруг статуи Альберта, мужа английской королевы Виктории, немки,
рожденной в этих краях, родственницы русских цариц; отсюда бегали они к
набережной реки Ицы, совсем недалеко впадающей в Майн, или отправлялись на
холм к старому замку графов Ханнебергов и герцогов Саксонских, в котором
существовал интереснейший музей, полный старинного оружия, старых экипажей,
коллекций зеркал и еще всякой занимательной всячины. Кстати, в одной из комнат
этого замка почти четыре сотни лет назад жил Мартин Лютер.

Стопудово надёргано по разным рандомным книгам.

Нет, в замок они с Уве не пошли, и к Ице не пошли. Они побывали на кладбищах —
Клауберг возле своих могил, Сабуров — возле своих. Постояли молча, подумали. А
затем нашли и виллу «Эдинбург», где некогда был «двор» российского императора
Кирилла,

Только вот общепризнанным даже в изгнании он не был - ему пришлось противостоять ещё нескольким монархическим фракциям, видевшим больше прав на престолонаследие в представителях других ветвей Романовых.

где была конюшня, на которой ухаживал за лошадьми отец Клауберга и
где поблизости жили родители Сабурова и с ними он, десятилетний русский
мальчик, постепенно превращавшийся во взрослого человека без родины.
Экскурсия в прошлое, в детство, в юность радости Сабурову не принесла. Клауберг
на обратном пути в Нюрнберг болтал, вспоминал смешные мальчишеские истории.
Он же, Сабуров, всю дорогу делал вид, что задремывает, говорить ему не хотелось.
Когда уже были в Нюрнберге и готовились расположиться на отдых в гостинице,
чтобы с утренним поездом двинуться дальше, Клауберг сказал:
— Хватит, Петер, хлюпать носом. Это отвратительная славянская черта—
предаваться воспоминаниям вместо того, чтобы действовать. Жизнь— то идет! На,
полистай-ка лучше вот это. Купил в Кобурге. Совсем свеженький! — И бросил на
колени сидевшему в кресле Сабурову журнал с названием «Национ Ойропа». — В
нашем с тобой родном городе издается, — добавил он, — а имеет международное
значение. Вот куда шагнул старый, тихий Кобург!
Начав листать нехотя, лениво, Сабуров мало-помалу зачитался статьями,
помещенными в «Национ Ойропа», информациями, объявлениями. «В ресторане
„Лоэнгрин“ на Тюркенштрассе в Мюнхене состоялось собрание членов НДП». «В
ресторане „Хаккеркеллер“ в Мюнхене состоялось собрание членов НДП»…
«Лидеры НДП посетили кладбище в Ландсберге, возложили венки на могилы.
Потом было сделано следующее заявление по телевидению: „Мы здесь почтили
память всех тех, кто невинно погиб от насилия в результате произвола и жажды
власти. В то время как в Дахау и Берген-Бельзене чтят погибших, никто не
посещает могилы в Ландсберге, в которых покоятся некоторые совершенно
невинные жертвы“.
— А кто там покоится, ты не знаешь, Уве?
— И мы там могли покоиться, Петер, — с усмешкой ответил Клауберг. — Те,
которых в сорок шестом повесили по приговору союзнического трибунала в
Нюрнберге. Военные преступники!

Создаваемая Кочетовым пропагандная картинка порвалась с бьющим по ушам треском. Все "голоса" прекрасно понимали, что сколь бы ты ни был против СССР, а чтить память нацистов - уже откровенный зашквар. Потому и разных антисоветских деятелей старались по возможности отмазывать от нацизма, и наличие даже тех их связей с ним, что подтвердятся позже, спешили заранее объявить гнусной гэбэшной ложью.

— Так, значит, эта НДП…
— Ох, и отстал же ты! Просто мохом порос. У вас там, в Вариготте, газеты-то
читают или нет? Национально-демократическая партия, мой милый, наследница
партии фюрера! Она мала. Но и у фюрера вначале она была невелика. А потом
даже и ты хотел вступить в нее, но тебя, помнится, не приняли.
— Нет, я не хотел вступать, я против партий. Я принципиально беспартийный.
— Да, так вот учти: и подо льдом вода бежит. Но не пугайся, это нас с тобой не
касается. Мы в это впутываться не будем. У нас задача другая, совсем другая. Мы
едем в Лондон. Но все-таки, знаешь, приятно чувствовать подземный гул, который
предшествует извержениям вулканов.
После ночевки в Нюрнберге снова двинулись в путь. Поезд шел на север, выполняя
предначертания маршрута, составленного Клаубергом. Они видели Западную
Германию в стройках, в новых, очень новых заводах, они видели отряды
марширующих солдат бундесвера, ничем не отличимых от солдат вермахта;
немецкое небо резалось ревущими реактивными самолетами, затягивалось дымами
кузниц оружия; на станциях в репродукторах гремели бодрые марши, лязгающие
как железо об железо.

Ой, да ну! После денацификации (которую, кстати, на самом деле ещё большой вопрос, где проводили последовательнее - на западе или на востоке), в условиях в целом мирной, несмотря на все Берлинские Стены, политики ФРГ?

Клауберг смотрел на это и довольно потирал руки.
— Здорово, Петер, здорово!
Перед Ганновером он сказал:
— Нам здесь пересаживаться. Давай устроим еще одну небольшую остановочку и
побродим по городу. Ты бывал в нем?
— Однажды. Лет сорок пять назад. Приезжали зачем-то с отцом.
— Хороший город. Красивый. Хотя, по вашим русским понятиям, мрачный. Да,
конечно, он каменный, а не из дерева, на крышах — железо, а не солома.

А ещё там года за 4 до публикации романа возникла группа Scorpions. А лет 30 спустя после публикации и тихий Кобург получит дополнительную известность как место основания Crytek.

Клауберг явно задирался. Но отвечать ему не хотелось, пусть себе. Вскоре Сабуров
понял, что дело было не в том, что его спутнику захотелось осмотреть город. Выйдя
с вокзала, они не бродили из улицы в улицу, как делают туристы, а
целеустремленно отправились по какому-то известному Клаубергу адресу.
На одном из скрещений ганноверских улиц стоял массивный, хмурый домина с
каменными воротами.
— Подымемся на пятый этаж, — предложил Клауберг. — Это очень интересное
местечко.
На пятом этаже они увидели тяжелую дверь с несокрушимыми запорами. Когда
Клауберг распахнул ее, их глазам представилось большое развернутое красное
знамя с белым кругом посредине. В коридор, тянувшийся в глубь помещения,
выходило с десяток, а может быть, и с полтора десятка дверей, за ними стучали
телетайпы, пишущие машинки, слышались разговоры по телефонам; барышни в
юбочках в обтяжку, мужчины в деловых, строгих костюмах сновали из комнаты в
комнату; пахло сургучом, чернилами и свежими типографскими оттисками.

Выглядит даже не как шпионский боевик, а как пародия на жанр.

— Федеральное правление НДП! — приглушая голос, сказал Клауберг. — Здесь же
редакция партийной газеты «Дойче нахрихтен». Это центральная газета.
— А тот, кобургский, журнал — он чей же? — спросил Сабуров.
— Тот, я же говорил тебе, международный орган НДП.
Они заглянули в несколько первых комнат, не углубляясь в недра неонацистской
конторы, и Клауберг глазами подал знак на выход. На лестнице он сказал:
— Нам нельзя было лезть с разговорами, обнаруживать себя. У нас, снова и снова
напоминаю тебе, другая задача. Но все-таки хотелось взглянуть на то, как и где
заваривается каша. Центр здесь, понимаешь, в Ганновере, в этом доме. Партия
растет, хорошо растет. А знамя заметил? Совсем как старое. Только кое-чего нет в
белом круге?
— Свастики?
— Ты догадлив, Петер. Ее, конечно. Но дай срок, будет и она. Местечко
приготовлено не зря.

А ведь секта свидетелей нацистского реванша Германии, представителем которой был Кочетов, спустя все эти десятилетия никуда и не делась... Взять хотя бы Соловьёва, называющего бундесвер вермахтом (у него, впрочем, и российская армия - Красная, и вместо областей - губернии :dr_whos_booth: ).

Лицо Клауберга светилось, он шагал по улицам бодрее и крепче, чем до посещения
этого громоздкого ганноверского дома. Чувство ожидания чего-то рокового,
неизбежного, угнетавшее его долгие годы, стало отходить, ослабевать, выпадать из
памяти.
«Радуется, — раздумывал, посматривая на него, Сабуров, — приглашает и меня
радоваться вместе с ним». А чему вместе с Клаубергом должен радоваться он,
Сабуров? Тому, что под новой вывеской возрождается старый нацизм? Тому, что
вновь сколачивается колыбель, в которой будет выпестовано новое дитятя нацизма
— третья мировая война, и тогда вновь дивизии клаубергов, бауэров, мюллеров,
шванебахов попрутся на Восток, в Россию, завоевывать «жизненные
пространства»? И что же, и на этот раз ему, Сабурову, надо будет маршировать
вместе с ними? На это рассчитывает Клауберг?

Не того вы боитесь, товарищ Кочетов, чего следовало бы - ой, не того!

Нет уж. Позорное, трусливое бегство после Берлина, после пуль Гитлера и яда Геббельса, когда начался такой
национальный развал, какого, может быть, история человечества еще и не знала,
испытать сновa нечто подобное, прятаться в коровниках, в ямах из-под гнилого
турнепca, обрастать бородой, чтобы часом тебя не узнали, сжигать одни документы
и у растленных негодяев, отдавая им последнее, что у тебя было, получать другие,
еще более фальшивые, — увольте, увольте… Когда они добрались до Копенгагена и
остановились в гостинице авиа-компании «SAS» и когда в карманах у них уже
лежали билеты на самолет до Лондона, Клауберг тряхнул остатками своих
финансов и в ресторане, неподалеку от гостиницы, заказал обильный и, надо
отдать ему должное, довольно изысканный ужин.
Они сидели в полумраке при свечах, ровно и нездешне светившихся в стеклянных
цилиндрах, дабы потоки воздуха от взмаха рук гостей или движений официанта не
колебали слабые язычки пламени. В углу, в еще большем мраке, возле пианино
горбилась старая пианистка и тихо, еле слышно, исполняла что-то грустное,
мечтательное, располагающее к раздумьям, ослабляющее в человеке колки его
нервных струн.

Опять красивости...

— Я не способен, Петер, делать такие сногсшибательные заключения, как, скажем,
делал Шерлок Холмс. — заговорил подвыпивший Клауберг. — Помнишь, разглядев
гостиничную наклейку на чемодане, он ошеломлял человека, называя ему ту
страну и тот город, откуда человек только что приехал? Но я в какой-то мере
физиономист. По твоему лицу в Ганновере я понял, что внутренне ты не был тогда
со мной. Зачем тебе эти немцы с их идеями возрождения, думал ты. Разве я не
прав? Ну, можешь не отвечать. Это не допрос. Это логические рассуждения. Но,
дорогой мой, нам надо быть взаимопонимающими. Мы вас, русских беглецов,
понимали в свое время. Мы вас обогрели, пригрели, два десятка лет вы
пользовались нашим гостеприимством в ожидании возвращения в Россию. И мы
вам хотели вернуть эту вашу Россию. Не так ли? Можешь, говорю тебе, не
отвечать. Так почему же ты, русский, не хочешь понять сегодня немца,
жаждущего, чтобы его, то есть моя, родная Германия вновь заняла то место в
мире, которое у нее отняли в сорок пятом? Почему ты не отвечаешь тем же на то
же?
— А потому, Уве, что это совсем не то же. Во-первых, вы и не собирались
возвращать Россию нам. Теперь всем известно из опубликованных се кратных
планов, что вы хотели прикарманить ее для себя. Во-вторых, мы стремились в свой
дом совсем не для того, чтобы потом на кого-то нападать, брать кого-то за глотку. А
вы, вы… Вам что надо? Встать на ноги, вооружиться и опять лезть на соседей.
— Логично, логично, — одобрил его рассуждения Клауберг. — Один только есть
изъянец в твоих рассуждениях. Это сейчас ты блеешь таким ягненочком: нам бы
домой, мы бы тихонько сидели, никого не трогали. Брось чудить! Вам бы подай
вашу старую Россию, вы бы тотчас заговорили о Дарданеллах, об исконных
российских интересах там, да еще там, да вот здесь. Да ваши Милюковы, уже
будучи в эмиграции, не могли столковаться друг с другом по поводу не им
принадлежавших проливов, по поводу того, давать или не давать государственную
самостоятельность, скажем, Финляндии. Уж настолько-то я историю знаю, Петер.
Кое-чему меня учили, а кое-что я и сам прочел за свою жизнь. Словом, нехорошо,
когда ты на добро, сделанное тебе немцами, не хочешь ответить добром.
— Мне думается, я давно за все расплатился, и с лихвой, — сказал Сабуров. — И
настолько старательно расплачивался, что теперь своего истинного имени никому
не могу открыть.
Они ели, пили, слушали музыку, перебрасывались словами, атмосфера была такая,
что к спорам не располагала, напротив, звала к единению, к взаимному
пониманию. Клауберг сказал:
— Мне кажется, что ты не совсем отчетливо уяснил для себя, где мы находимся.
Это же Копенгаген! Родина вашей предпоследней царицы по имени Дагмар, но у
вас ставшей Марией Федоровной. Тут она и умерла, ускользнув своевременно из
России. Сколько страстей здесь кипело откипело лет сорок пять назад! Какие
строились планы! Можно сходить ее родственничкам во дворец. Скажешь, что ты
Сабуров. Вспомнят, примут.
— Обойдемся, — ответил Сабуров.
— Между прочим, тут ваших много. Убежден, что та бабуся, которая музицирует в
углу, твоя соотечественница. По репертуару сужу. Датчанка, даже престарелая,
преподносила бы нам современную музыку. А эта законсервированная сударыня,
слышишь, как на наших с тобой нервах играет. Пойду спрошу.
— Зачем? Сиди.
— Нет, все-таки. Интересно.
Клауберг поднялся и ушел к пианистке. Он пробыл возле нее несколько минут.
Когда шел обратно, пианистка уже играла «Очи черные». Лицо Клауберга
расплывалось от удовольствия.
— Ну что, видишь! Русская баронесса. Правда, с не очень-то русской фамилией —
Буксгевден. Ольга Павловна. Можешь поцеловать ручку.
Сабурову было стыдно. Стыдно, что в датском ресторане играют эти «Очи черные»,
ставшие среди русской эмиграции чуть ли не ее гимном, стыдно от сознания того,
что посетители ресторана прекрасно знают, в каких случаях исполняется одиозная
мелодия. Всем в эти минуты понятно, что в ресторане находятся русские, на
которых, конечно же, тотчас начнут оглядываться. Вот уже и оглядываются,
отыскивая их глазами. Стыдно и то, что восьмидесятилетняя старуха, взявшаяся за
цыганщину, делает это лишь потому, что давным-давно утратила чувство
человеческого достоинства и живет по единственному оставшемуся ей принципу
«чего-с изволите».
— Гадость, — сказал он, — мерзость, Клауберг. Напрасно мы так на пились. Сейчас
я ненавижу все и всех. И ту старую дуру в углу и тех глупых людей, которые
полвека назад стадами бежали из России, из своей родной России. Разве не могли
они договориться с большевиками? И тебя ненавижу, тебя, слышишь? У тебя
наполеоновские планы, обрадовавшая тебя контора новых наци в Ганновере, их
журнальчик в старом Кобурге. А что у меня? Ничего! Ровным счетом.
— Не распускай слюни, Петер, — миролюбиво ответил Клауберг. — Не меня надо
ненавидеть. А большевиков. Красных. Коммунистов. Это все из-за них. И ты из-за
них.
Ему остро хотелось рассказать Сабурову о своих предположениях по поводу их
поездки в Советский Союз, рассказать, что, насколько он понимает, репродукции
репродукциями, древнее искусство своим чередом, но они только камуфляж, а
главное в том, что надо будет преподнести какую-то солидную пилюлю красным.
Не зря же его, немолодого немца, мирно работавшего в мадридской торговой
конторе у одного из крупных нацистов, вдруг, после двадцатилетнего пребывания в
глухой неизвестности, пригласили приехать из Мадрида в Стокгольм и там, в
огромной нежилой квартире, подмигивая и намекая, рассказали о предложении
лондонского издательства, оговорясь при этом, что вся работа будет проводиться в
рамках международных организаций, чуть ли не в рамках ЮНЕСКО. Говорилось
туманно, расплывчато, но Клауберг многое понял и сверх сказанного. Прежде
всего он понял, что особенно-то рассуждать об этом не следовало. Следовало
действовать. То есть для начала подобрать верного человека — слово «верного»
подчеркнули, — и вместе с тем действительно хорошо знающего русское искусство.
Найдите этого человека, а все остальное — в Лондоне.
Что ж, завтра будет и Лондон.
Едва Сабуров улегся в постель в своей комнате с тщательно задернутыми шторами
— иначе пылающие всеми цветами огни реклам за окнами не дали бы уснуть, — в
дверь к нему постучали. По властному стуку он понял, что это Клауберг. Чего еще
ему надо? После ресторана Уве куда-то отправился, сказав, что на часик-полтора, и
вот, видимо, возвратился с очередной новостью или идеей.
Сунув ноги в мягкие комнатные туфли, Сабуров в одной пижаме пошел отмыкать
дверь.
— Ты бы хотел увидеть весьма интересного человечка? — сказал Клауберг, входя.
— А может быть, мне лучше поспать? — неуверенно ответил Сабуров, которому и в
самом деле не хотелось вставать в такой поздний час.
— Поспишь в Лондоне. Там подобного человечка ты не увидишь. Одевайся и
пойдем ко мне. Вот так. Жду через пять минут. — Он взглянул на часы.
В комнате Клауберга сидел действительно не человек, а человечек — маленький,
кругленький, розоволицый, добродушно улыбающийся.
— Ты знаешь, Петер, кто это? — спросил Клауберг, когда Сабуров и гость
Клауберга пожали друг другу руки. — Это же один из героев Копенгагена!
Полковник Ренке. Тогда, впрочем, он был, кажется, не полковником, а…
— Капитаном, — подсказал кругленький Ренке, которому на вид из-за его
округлости и моложавости было не более пятидесяти, скорее даже меньше.
Сабурову припомнились не столько официальные сообщения, сколько изустные
рассказы о том, как в 1940 году немцы мгновенно овладели Данией; это решилось
прежде всего тем, что в течение двух или трех часов уже захвачена была столица
Копенгаген. Но так как перед гитлеровской армией в те времена спешили
капитулировать и другие малые и большие государства Европы, то касавшееся
Дании припоминалось среди прочего весьма смутно.
— Расскажи-ка, Генрих, этому маловеру, как по правде-то было дело, — сказал
Клауберг, обращаясь к гостю. — Он думает, что наши времена, наш опыт, наш
натиск сданы в паршивые музейчики, с обгаженными голубями вывесками, с
благостными призывами типа: «Миру мир!», «Перекуем мечи на орала» — и
прочей словесной чепухой. Давай, Генрих, давай!
— А чего давать, Уве? В ночь на девятое апреля эти торговцы подтяжками мирно
дрыхли в своих фамильных перинах. А мы на пароходе «Ганзенштадт Данциг»,
впереди которого двигался ледокол «Штеттин», спокойно вошли в порт. Затем,
едва привалив к причалу — есть тут такой под названием Лангелиние… было это,
кстати сказать… я вел запись боевых действий… ровно в четыре часа двадцать
минут, — и тотчас пососкакивали на причальную стенку в полном своем
вооружении. С форта, замыкающего вход в гавань, наше движение заметили и
хотели было шарахнуть из пушки. Но уж какие датчане вояки! У них не то заело
пушку, не то кто-то ушел в город к бабе, захватив с собой ключи от порохового
погреба. Короче говоря, нам понадобилось всего пять минут, чтобы и таможня, и
полицейский участок порта, и другие портовые здания были в наших руках. Можно
было заняться цитаделью. Подорвали ее ворота, захватили спящие караулы,
ворвались в телефонную станцию и еще через пять минут, то есть через десять с
момента высадки на Лангелиние, уже загоняли толпу разоруженных, обмиравших
от страха датских солдат в подвалы форта.

Анонов-историков 2-й Мировой прошу протестить рассказ Ренке на пиздёж.

Ренке отпил пива из бокала, стоявшего перед ним на столе, усмехнулся своим явно
приятным воспоминаниям.
— Ну, конечно, в городе тоже все было подготовлено нами заблаговременно. Дней
за пяток до высадки под видом делового человека с необходимыми для такого дела
документами сюда, в Копенгаген, прилетел на рейсовом самолете командир
нашего батальона майор Глейн. Потолкался в штатской одежде, все разведал, все
прикинул — в порту, на пристани, всюду. Возле порта полисмен спросил его, что
господин иностранец делает, чего ему надо.

Откуда в речи немца применительно к датским реалиям внезапный англицизм?

Майор ответил, что пошел гулять и заблудился. Тот олух до того был пустоголов, что взялся провожать нашего
командира к остановке автобуса, чтобы помочь ему добраться до центра города.
Вот так, друзья! — Ренке еще посмаковал глоточек пива. — Майор Глейн нам
потом рассказывал все подробно, можно было умереть от смеха. В тот день он,
конечно, вновь вернулся в порт и, уже не задерживаясь для расспросов, деловым
шагом прошел прямо в цитадель. Дабы отвести подозрения, он двинулся от ворот к
церкви. Церковь была закрыта. Пробегавший по своим делам сержант из
гарнизона сказал нашему командиру, чтобы он не рассчитывал на осмотр церкви в
такой день, потому что ее открывают только по воскресеньям. Сержант был
словоохотлив, он с готовностью показывал иностранцу достопримечательности
копенгагенской цитадели. Он даже затащил посетителя в войсковую лавочку,
надулся там пива за счет майора Глейна, а тогда и вообще вывалил перед ним все.
Показывал майору помещения командного состава, здания военных учреждений,
телефонную станцию, места расположения караулов. Ну и понятно, что к моменту
высадки мы точно знали, кому как действовать, куда идти, что захватывать. К тому
же в городе были и еще наши. Они тоже делали свое дело. Какое? Ну, скажем,
именно они доставили в цитадель радиостанцию и подготовили ее к работе. Когда
начальник штаба войск, предназначавшихся для оккупации Дании, генерал-майор
Химер, сидевший в Копенгагене с седьмого апреля тоже под видом делового
человека, вышел из подполья и надел свою генеральскую форму, которую любезно
прятал для него в багаже один из наших дипломатических чиновников, он тотчас
связался по этой рации со штабом и попросил в небо над датской столицей
прислать эскадрилью бомбардировщиков для острастки. Самолеты заревели над
копенгагенскими крышами, и через два часа десять минут после того, как я
выскочил на здешний пирс с борта «Ганзенштадт Данцига», датское правительство
капитулировало. Вся операция по захвату Дании обошлась нам в двадцать человек
убитых и раненых. Правда, и со стороны датчан их было пустячок — тридцать
шесть человек. Нет, мы на западе воевали лучше, чем вы в России! — Ренке весело
рассмеялся.

Блин, кулстори, конечно... А что же скажут источники посерьёзнее?

Клауберг сказал:
— Я рад, Петер, что ты услышал это из уст непосредственного участника операции.
Все, как было, без примеси досужей болтовни. Когда мы готовимся по-настоящему,
нам неизменно сопутствует успех. К походу в Россию мы тогда не подготовились.
— А что было делать! — сказал Ренке. — Фюрер утверждал, что, про медли мы еще
два года или даже год, лезть на Советы было бы для нас самоубийством.
— Но и так для немцев и для самого фюрера получилось самоубийство, — сказал
Сабуров.
Клауберг и Ренке промолчали. Затем Ренке встал, сказав, что рано утром улетает в
Пакистан, там у него важные торговые дела. В Копенгагене он пролетом,

Теперь вопросы уже к маршруту Ренке и почему он именно такой.

он очень рад, что встретил Уве Клауберга, повспоминали былое, встряхнулись немножко,
боевыми рассказами подняли дух друг у друга. Улыбаясь, он выкатился в коридор и
исчез.
Сабуров ушел в свою комнату. Клауберг остался у себя допивать пиво из бутылок и
расхаживать по ковру из синтетической ворсистой ткани.

Анон · 2026-04-15 14:25:16

Анон пишет:

Анонов-историков 2-й Мировой прошу протестить рассказ Ренке на пиздёж.

Анон не специалист, но любитель истории этого периода; Датскую операцию знает не очень, но в целом высадка в Копенгагене описана плюс-минус как оно было. Другое дело, что датские солдаты весьма мужественно встретили немцев у границы и неплохо так пощипали, наколотив с десяток бронемашин и даже пару танков; воевали бы и дальше, но подоспела капитуляция (ну вот так неудачно расположена у датчан столица, ага). Мудак Кочетов, конечно, обсирает всех, кроме зовъетише юберзольдатен - как-то так выходит, что как ни встретишь совкодрочера, он рано или поздно начнет показывать те же нацистские яйца, только в профиль.

Анон · 2026-04-15 15:51:17

Забавная деталь о "Рок-лоботомии": в версии для "Научи Хорошему", помимо невключенных первых 2-х частей целиком, повырезали в основном участки, способные говорить о том, что Сёмин тоже рокер, пусть даже и "правильный", а также приведённые им "исключения" в мире якобы отрешённого ото всех насущных социальных проблем рурока 90-х - нулевых, вроде "Кирпичей", TequillaJazz и "Смысловых Галлюцинаций".

Анон · 2026-04-16 16:25:28

В своё время анона у Зерваса, среди прочего, позабавило, что Гарриетта-Гарри для полноценного транс-перехода отделалась одной гормонотерапией.
За f2m-переход вопрос уже отдельный, но вот прослышал анон про эпигенетическую медицину, и возникла у него мысль - никто из анонов случайно не знает, насколь на этот раз уже для m2f-перехода эффективнее традиционной гормонотерапии препараты, подавляющие активность Y-хромосомы?

Анон · 2026-04-17 17:11:20

Анон пишет:

Ты вообще понимаешь, что для любого американца вся музыка группы Чайф — натуральный цирк-шапито? Как китайский панк примерно.

А Scorpions и целая школа англоязычного германо-металла (Mad Max, ViVa, SCANNER, Ninja, Running Wild и т. д.) для Сёмина - тоже шапито?

Холиварофорум

#1 2021-01-16 21:15:01

Душеспасительные чтения

#21626 2026-04-12 13:31:28

Re: Душеспасительные чтения

#21627 2026-04-12 15:20:19

Re: Душеспасительные чтения

#21628 2026-04-12 15:29:04

Re: Душеспасительные чтения

#21629 2026-04-12 15:40:15

Re: Душеспасительные чтения

#21630 2026-04-12 15:43:24

Re: Душеспасительные чтения

#21631 2026-04-12 16:06:57

Re: Душеспасительные чтения

#21632 2026-04-12 23:16:54

Re: Душеспасительные чтения

#21633 2026-04-13 04:25:26

Re: Душеспасительные чтения

#21634 2026-04-13 12:44:11

Re: Душеспасительные чтения

#21635 2026-04-13 16:41:17

Re: Душеспасительные чтения

#21636 2026-04-13 16:51:01

Re: Душеспасительные чтения

#21637 2026-04-13 18:41:12

Re: Душеспасительные чтения

#21638 2026-04-14 14:16:10

Re: Душеспасительные чтения

#21639 2026-04-14 14:44:22

Re: Душеспасительные чтения

#21640 2026-04-14 15:45:49

Re: Душеспасительные чтения

#21641 2026-04-14 16:00:23

Re: Душеспасительные чтения

#21642 2026-04-14 18:24:55

Re: Душеспасительные чтения

#21643 2026-04-14 22:42:22

Re: Душеспасительные чтения

#21644 2026-04-15 07:05:50

Re: Душеспасительные чтения

#21645 2026-04-15 08:31:29

Re: Душеспасительные чтения

#21646 2026-04-15 13:08:44

Re: Душеспасительные чтения

#21647 2026-04-15 14:25:16

Re: Душеспасительные чтения

#21648 2026-04-15 15:51:17

Re: Душеспасительные чтения

#21649 2026-04-16 16:25:28

Re: Душеспасительные чтения

#21650 2026-04-17 17:11:20

Re: Душеспасительные чтения

Подвал форума