— Трудно представить, но как интересно звучит — «невидимое солнце Тамаса»! —
воскликнул Рэр.
— И планета-невидимка, населенная такими же пытающимися проникнуть в
бездну нашего мира существами, как мы! — прозвенел из заднего ряда голос
Иветты.
— И целые звездные системы, галактики с минус-гравитацией, отрицательными
свойствами полей там, где они у нас положительные, мертвой недвижностью, где у
нас движение. И все вообще наоборот! — подхватила Айода, облокотившаяся на
мягкий выступ бортового окна.
Читецу тут же вспомнился какой-то советский стэндап, где обстёбывалось точно такое же безудержное фантазирование у обывателей, хлебнувших фантастики или научпопа.
— Кстати, о галактиках. Их классические спиральные формы были известны уже
первым изобретателям телескопов, — продолжал Кими, — но потребовалось
несколько столетий, чтобы понять в них реальное отражение структуры вселенной
— волокон, или, вернее, пластов, нашего мира, переслоенного с Тамасом и вместе с
ним закрученного в бесконечную спираль. И отдельные элементы, от галактик до
атомов, в каждой ступени со своими особыми качествами всеобщих законов.
Оказалось, что свет и другие излучения никогда не распространяются во
вселенной прямолинейно, а навиваются на спираль, одновременно скользя по
геликоиде и все более разворачиваясь по мере удаления от наблюдателя.
Получили объяснение сжатие и растягивание световых волн с укорочением их по
мере вхождения в глубь спирали и кажущееся разбегание звезд и галактик в
дальних витках.
Что же за реальные причины спиралевидной формы галактик скажут аноны-астрономы и астрофизики?
Разгадали Лоренцево уравнение с его кажущимся исчезновением
времени и возрастанием массы при скорости света. Еще шаг — и было понято нуль-
пространство, как граница между миром и антимиром, между миром Шакти и
Тамасом, где взаимно уравновешены и нейтрализованы полярные точки
пространства, времени и энергии. Нуль-пространство тоже скручено в спираль
соответственно обоим мирам, но… — Юноша запнулся. — Я еще не смог
сообразить, как возникает возможность передвигаться в нем, почти мгновенно
достигая любой точки нашей вселенной. Мне объяснили это приближенно, что
звездолет прямого луча идет не по спиральному ходу света, а как бы поперек него,
по продольной оси улитки, используя анизотропию пространства. Кроме того,
звездолет в отношении времени как бы стоит на месте, а вся спираль мира
вращается вокруг него… — Кими, краснея, беспомощно помотал головой под смех
своих товарищей.
— Напрасно вы так отблагодарили Кими, — недовольно поднял руку учитель, — в
новой картине вселенной еще многое доступно лишь математическому
«ощупыванию» отдельных явлений. Вы забыли, что наука движется во тьме
незнаемых глубин мира подобно слепцу с протянутыми руками, осязая неясные
контуры. И лишь после громадного труда создаются аппараты исследования,
могущие осветить неизвестное и приобщить его к познанному. — Учитель оглядел
притихших учеников и закончил: — Кими не сказал еще об одном, важном. Давно
были угаданы области отрицательной гравитации в космосе, но лишь три века
назад они получили свое объяснение, как провалы из нашего мира в Тамас или в
нуль-пространство.
А вообще, читецу жутчайше интересно, насколько хорошо Ефремов в принципе понимает индийскую мифологию (к мифу о разделении на Шакти и Тамас он аппелирует, кстати, не только в ЧБ, но и в "Лезвии бритвы"). Ведь в чём ключевая особенность любой карма-колы - что вся восточная духовность предстаёт в виде максимально попсовом и удобоваримом для представителей иных культур, нередко профанированном. Чёрт его знает, может, никаких Шакти и Тамаса в "ванильном" индуизме и нет на самом деле, и оба эти понятия могут оказаться таким же фейком XX в., как и любимые нашими долбославами Явь и Навь.
Иногда в них бесследно исчезали звездолеты иных
цивилизаций, не приспособленные для движения в нулевом пространстве. Еще
большей опасности подвергается звездолет прямого луча. При малейшей ошибке в
уравновешивании полей он рискует соскользнуть или в наше пространство Шакти,
или в пространство Тамаса. Из Тамаса вернуться невозможно. Мы просто не знаем,
что делается там с нашими предметами. Происходит ли мгновенная аннигиляция,
или же все активные процессы так же мгновенно замирают, превращая, например,
звездолет в глыбу абсолютно мертвого вещества (это новое понятие вещества тоже
явилось следствием открытия Тамаса). Теперь вы можете представить себе
опасность, какой подвергались первые ЗПЛ — Звездолеты Прямого Луча, — и
среди них «Темное Пламя». Но люди шли на этот чудовищный риск. Возможность
мгновенно проникнуть в нужную точку пространства стоила любого риска.
Под "мгновенно", позвольте мне небольшой спойлер, подразумевается преодоление около 1000 св. л. за примерно 8 земных суток. Первое сравнение звучит, конечно, впечатляюще, однако что, если эпоха затребует оперативных коммуникаций между гораздо более отдалёнными планетами и за гораздо более сжатые сроки, как в разного рода "эпических" космооперах с глубоко зрелым космическим сообществом, или повышения интенсивности транспортного потока? Последнему будут мешать, во-первых, слишком высокий порог требований к квалификации пилота, а во-вторых, то, что, как мы увидим в следующих главах, нырок в Тамас неплохо так плющит психику как экипажа, так и пассажиров: не на уровне, конечно, Осевого Измерения у Юрия Петухова, но тоже удовольствьице, мягко говоря, такое себе. А если ты какой-нибудь откомандированный, у которого, извините, профессия такая - носиться в мыле по всей вселенной?
А ведь
совсем недавно овладение бесконечностью космоса казалось абсолютно
невозможным, не было видно никаких путей к разрешению этого проклятия всех
времен и всех цивилизаций космоса, соединенных в Великом Кольце, но видевших
друг друга только на Экранах Внешних Станций. Триста лет прошло, как
человечество вступило в ЭВР — новую Эру. Осуществилась смелая мечта людей, и
дальние миры находятся от нас на расстоянии протянутой руки — по времени.
Конечно, практически передвижение ЗПЛ не мгновенно.
Вот и ещё один бляпсус, способный говорить за версию о бета-ридерах на службе у Ефремова, который на фазе ЧБ куда-то ливнули - некому стало отловить ещё на стадии написания противоречие следующего обзаца предыдущему.
Необходимо время на
удаление в нуль-пространство, время на очень сложный расчет точки выхода и
дотягивание звездолета из приближенной точки до цели на обычных анамезонных
моторах и субсветовой скорости. Но что такое два-три месяца этой работы по
сравнению с миллионами световых лет расстояний обычного спирально-светового
пути в нашем пространстве! Даже прирост скорости от черепахи до обычного
звездолета ничто по сравнению с ЗПЛ.
Ещё раз - за скорость, конечно, спасибо, но что насчёт безопасности (в т. ч. и для психики всех, кто на корабле) и стабильности транспортного потока? Чтобы не одних только единичных вестовых, заранее отобранных среди лучших из лучших, на во многом их собственный страх и риск на дальние концы вселенной слать.
Как будто иллюстрируя слова учителя, поезд нырнул в длинный туннель. Опаловый
свет зажегся в вагоне, оттеняя непроглядную тьму за окнами. Внезапно вспыхнула
и раскрылась необъятная равнина, поросшая серебристой травой. Широко
закрутились, разбегаясь в стороны, вихри, поднятые стремительным бегом вагонов.
Ярко-синяя полоса вдали обозначила ступенчатые древние горы, среди которых в
направлении Индийского океана находилось плоскогорье Реват. Оно было близко
от станции, и, чтобы достичь его, юным путешественникам не требовалось ничего,
кроме собственных, достаточно тренированных в ходьбе и беге ног.
Далекий берег угадывался лишь по оттенкам неба и опускавшегося к закату
солнца. Трава хлестала по голым ногам путников, вызывая обжигающий зуд, ветер
обвевал их спины сухим жаром. Восходящие токи воздуха мерцающей стеной
окружили кольцевую гряду плоских холмов. Взобравшись на перевальную точку,
молодые люди замерли. Неожиданная роща громадных секвой скрывала центр
плоскогорья. Тридцать четыре широкие дорожки — по числу главных векторов
Великого Кольца — разбегались из рощи к склонам окружающих холмов из
коричневого базальта, отвесно срезанных и покрытых какими-то барельефами.
Ученики не стали рассматривать их, устремляясь по белому камню главной дороги
к роще. Только две круглые колонны черного гранита отмечали вход. Под
протянутыми в огромной высоте ветвями секвой ослабло слепящее солнце и утих
шелест ветра. Суровая мощь высоченных стволов заставила умерить шаги и
понизить голоса, как будто ученики проникли в отдаленное от всего мира убежище
тайны. Они переглядывались с волнением и любопытством, ожидая чего-то
необыкновенного. Но когда они вышли на центральную поляну, под прежнюю
неумолимую яркость неба, памятник звездолету «Темное Пламя» показался им
слишком простым.
Модель корабля — полусферический купол из темно-зеленого металла —
рассекалась грубой прямой расщелиной, точно разрубленная колоссальным мечом.
Вокруг основания под кольцевым выступом располагались изваяния людей.
Площадка — подножие памятника — состояла из туго скрученной спирали
светлого, зеркально полированного металла, врезанного в черный матовый камень.
Число скульптур на каждом полукружии разруба оказалось неодинаковым: пять —
с западной, восемь — с восточной. Ученики быстро разгадали несложную
символику.
Ну, надо сказать, что именно скульптура, причём именно такая вот монументальная, пафосная, зеркало идеологии - как раз один из тех видов искусства, которые даются земным космокоммунистам будущего лучше всего. Совсем забыл, помните, в начале пролога бегленько упоминалось, насколько до хрена произведений было написано про экспедицию "Тёмного Пламени"? Так вот, это ж сколько, блин, изобретательности нужно, чтобы выработать своё художественное видение события, запротоколированного, как в следующих главах увидим, едва ли не до секунды!
— Это смерть, разделившая погибших на планете Торманс и тех, кто вернулся на
Землю, — тихо сказала Айода, слегка побледнев от охватившего ее чувства.
Учитель молча наклонил голову.
— А те, кто вернулись?
— Вернувшиеся жили недолго от сверхнапряжения пути и страшных испытаний.
Интересно, что читецу попадались некоторые фанфики по Великому Кольцу, где таких вот вернувшихся из своих поездок глубочайше психологически надломленными, с тяжёлым ПТСР эмиссаров в "разобщённые миры" называли прозвищем "мистер" (в прочем, такие вот гендерные маркеры добавляли, как правило, если эмиссар чётко принадлежал к виду с разделение на полы, пола этих было ровно 2, и оба хотя бы приблизительно соответствовали нашему мужскому и женскому) либо "мисс (ибо институт брака, как завещано ещё отцами марксизма, в привычном нам виде у Ефремова отмер) НочеНайтспор". И ниже - почему.
▼Описание мистера Найтспора у Линдси в переводе К. Егоровой, который не знаю, как в сравнении с оригиналом, но для русского уха звучит получше.⬍
Найтспор был среднего роста, однако выглядел таким жестким, словно изжил в себе все людские слабости и эмоции. Его безволосое лицо выражало сильный духовный голод, взгляд был диким и отстраненным.
Там вообще авторы очень полюбили давать каким-то психофеноменам названия родом из "Путешествия к Арктуру", чётко давая понять, что одним Тормансом не обойдётся - тут вам и Суртур, и Кристалмэн, и Крэг, и Пламя Маспела, и Барабаны Сорги, и Свейлонская Арфа... О том, какой смысл фикрайтеры по кольцу вкладывали в эти термины, с удовольствием расскажу отдельно.
В этот момент Ларк, приблизившийся к западному полукружию скульптур, поднял
перед собой скрещенные ладони — жест призыва к молчанию. Остальные
медленно подошли. Учитель остался позади, глядя на купол звездолета,
вздымавшийся из длинной тени рощи и похожий на сверкающее темное зеркало.
Рядом с разрубом, несколько отдаленная от других, стояла в спокойной подтянутой
позе женщина с книгой в руках. Легкие складки ее костюма с короткой юбкой
облегали ее тело. Только толстый сигнальный браслет астронавта выше локтя
левой руки выдавал ее отношение к сверхдальней космической экспедиции. Она
смотрела поверх книги, крупные пряди густых волос спадали на нахмуренный в
усилии мысли лоб. Та же напряженная дума отражалась в скорбном изгибе полных
губ и черточках вокруг глаз…
— Сама Фай Родис, командир экспедиции, — шепнула Пуна, первой подошедшая к
статуям. В молчании памятника шаги по гладкому металлу казались вызывающе
громкими, и ребята сбросили обувь.
Еще одна женщина стояла боком, выставив вперед левое плечо и погрузив руку в
пышную гриву волос жестом не то отвращения, не то тревоги. Ее лицо, правильно-
овальное, с явно монгольскими чертами, было обращено на зрителей. В раскосых
глазах таилось сильнейшее нервное напряжение. Казалось, что Тивиса Хенако,
биолог экспедиции, вот-вот крикнет: «Смотрите, как это плохо!»
И в противоположность тревоге биолога, рядом с ней, астрофизик звездолета Тор
Лик свободно и спокойно облокотился на раму люка, а правую руку жестом
успокоения и защиты положил на плечо Тивисы. Он стоял, беспечно скрестив
ноги, и от всей его фигуры исходила не физическая, для этого он был слишком
молод и тонок, а нервная сила. Отвернувшись от астрофизика и склонив крупную
голову, первый астронавигатор Вир Норин простер правую руку перед грудью
последнего из пятерки — инженера броневой защиты Гэн Атала.
Инженер высоко занес обе руки, держащие рукоять какого-то примитивного
оружия. Его длинное лицо с узкими, близко посаженными глазами было грозно.
Гэн Атал предстал перед памятью Земли как воин в усилии битвы с злобным
врагом.
Статуи навсегда оставшихся на безмерно далекой планете и отдавших свои жизни
неведомым людям Торманса резко освещались лучами заходящего солнца,
пробивавшимися через вершины секвой. Скульптуры восьми вернувшихся
оказались в сумеречной тени, точно подернутые покровом печали.
Если авторки ромфанта любят описывать внешность через вид в зеркале, то Ефремов выбрал способ ещё более всратый - через памятники. А уж когда описания идут так громоздко и подряд, то попросту перестаёшь различать, кто есть кто и как выглядит - более того, все персонажи одного пола потихоньку незаметно сливаются воедино. Ситуацию усугубляет также то, что у них практически нет своих речевых характеристик и очень слабо выражен собственный характер.
Почти на линии разруба, совсем близко от пяти погибших и несколько отступая от
всех остальных, стояли, крепко обнявшись, две женщины. Одна, в полном расцвете
сил, одетая в обтягивающую тонкую блузку с открытыми плечами и обычные
брюки астронавта. Она смотрела искоса из-под опущенных ресниц, горькая улыбка
трогала короткую верхнюю губу. К ней прижалась невысокая девушка в полном
костюме звездолетчицы, то есть легкой куртке со стоячим воротником и свободных
брюках. Она вся напряглась в полуобороте, как бы сдерживая прорывающиеся
чувства, и, упираясь бедром в часть какого-то прибора, смотрела на зрителей с
гневом, горем и редкой на Земле жалостью, в упрямом волевом усилии сжав твердо
очерченный крупноватый рот. «Врач Звездного Флота Эвиза Танет и антрополог-
лингвист Чеди Даан»— прочитали ученики на постаменте, медленно передвигаясь
к следующей скульптуре.
Бооооже, неужели задел на фемслэш?!!... 
читец блаженно потаял
Командир и самый ответственный специалист корабля —
инженер аннигиляционных установок Гриф Рифт был изображен в кресле пилота, с
руками, лежащими на условно намеченном пульте. Он повернул высоколобое,
полное суровой решимости лицо, исчерченное морщинами раздумья и воли, от
приборов к другим статуям, как если бы он внезапно собрался сказать своим
товарищам нечто очень важное. И не только важное — недобрая весть была ясно
выражена художником в лице инженера.
Рядом, тоже сидящий в кресле, выставив вперед руку с браслетом астронавта,
инженер пилотных устройств Див Симбел нагнулся, не сводя глаз с Гриф Рифта.
Он был изваян в профиль, боком к зрителю. Массивная голова с крепко сжатыми
челюстями в противоположность остальным, очень живым скульптурам, казалась
каменно неподвижной на склоненной могучей шее. Правая рука сжимала рукоять
прибора — Див Симбел ждал сигнала.
Три женские статуи на конце полукружия передавали совершенно иное
настроение.
Второй астронавигатор Мента Кор сидела, уютно свернувшись, поджав под себя
ноги, в углу чего-то вроде глубокого дивана. Ее широко открытые глаза под
низкими бровями были устремлены вдаль над лентой вычислительной машины.
Она держала ленту обеими руками почти вплотную к губам полуоткрытого в
задумчивости рта. Тонкое мастерство сумело выразить торжествующую
уверенность. Очевидно, астронавигатору удалось разрешить что-то очень трудное.
Нея Холли — инженер биозащиты, такая же юная, как Чеди Даан, присела на
краешек выступа, нагнувшись вперед и опираясь заложенными назад руками на
короткие рычаги. Резко повернув голову влево, она смотрела как бы на внезапно
появившегося врага. Суровая смелость выражалась во всей ее гибкой фигуре,
одетой в блузу с засученными рукавами, расстегнутую на груди. Ноги, обнаженные
по всей длине, были перекрещены в явном усилии, и левая, закинутая выше
правой, упиралась в педаль. Небрежные пряди волос спадали на правое плечо,
щеку и частично прикрывали лоб.
— Она мне нравится больше всех, — шепнул Ларк стоявшей рядом подруге. Та
промолчала, отрицательно качнув головой, и показала на третью звездолетчицу.
Почти обнаженная, с вызывающим сознанием особенной силы своего тела, она
выпрямилась с высоко поднятой грудью, обхватив ладонями немыслимо тонкую
талию и опустив глаза. Старинная короткая прическа обрамляла ее суживавшееся
к заостренному подбородку лицо. Всезнающая, неласковая усмешка играла на ее
губах с ямочками в углах рта. Одно плечо прикрывали тонкие складки высеченного
из черного камня шарфа, перекинутого из-под руки за спину. Может быть,
скульптор был влюблен в этот образ, во всяком случае, Олла Дез, инженер связи и
съемки, воплотилась в поразительно живую статую, полную чувства и
женственности.
Но помещенный за Оллой на конце полукружия последний член экипажа
звездолета Соль Саин не смотрел на нее. Высунувшись из-за пульта машины,
инженер-вычислитель сощурился в нежной усмешке, избороздившей лукавыми
морщинками его худое лицо. Казалось, он старался заглянуть на ту сторону
памятника, где стояла самая близкая и любимая, теперь навсегда скрытая от него.
Солнце окончательно село, купол погас, и тропическая ночь подкралась внезапно.
Но тотчас же, подчиняясь присутствию посетителей, автоматически вспыхнули
лампы оранжевого света, скрытые в кольцевом козырьке над статуями. В искусно
перекрещенных лучах изваяния сделались еще живее, в то время как все кругом
исчезло в непроглядном мраке. Ученики затаили дыхание — они словно остались
наедине с героями «Темного Пламени». Несколько минут ожидания, и
звездолетчики вздохнут, улыбнутся и протянут руки своим потомкам. Но время
шло, и застылая неподвижность фигур тяготила все больше. Может быть, впервые
чувство неизбежности смерти, невозвратной утраты проникло глубоко в сознание
молодых людей.
Кто-то шумно вздохнул. Кими потер виски, решительно шагнул к статуе Фай Родис
и склонился перед ней жестом прощания, едва не наткнувшись на угол каменной
книги, которую она держала перед собой. Его товарищи разбрелись,
останавливаясь в задумчивости перед наиболее понравившимися изваяниями.
Другие, отойдя подальше, рассматривали скульптурную группу целиком.
Большинство учеников задержалось перед западной группой. Эти люди так и не
вернулись на милую Землю, не прикоснулись снова к ее целительной природе, не
увидели в предсмертные часы ни единого человека родной планеты. Мир
Торманса, находившийся на не доступном ничему, кроме ЗПЛ, расстоянии, казался
еще безнадежнее, опаснее и тоскливее, чем мертвые планеты, обнаруженные у
близких солнц, или миры непонятной жизни на экранах Великого Кольца.
Молодые люди прониклись настроением тех времен, когда отправление первого
ЗПЛ было подобно нырку в неведомую бездну. Они забыли про то, что жертва
Земли на Тормансе не была напрасной, и стояли перед памятником, как
провожавшие «Темное Пламя» более века назад в его никем еще не пройденный
путь, полные смутной тревоги и вполне реального сознания великой опасности
экспедиции.
Учитель добился своего — ученики подготовились к просмотру «звездочки» Дома
Истории, стереофильма с описанием экспедиции, большей частью снятого на
натуре. Другие события были восстановлены по записи памятных приборов и
рассказам вернувшихся членов экспедиции. Молодым людям пришлось напомнить
о необходимости возвращения. Несколько человек предложили переночевать на
месте, но большинство приняли совет учителя — возвратиться ночным поездом,
чтобы завтра же просмотреть «звездочку», которая потребует дня с перерывом на
отдых.
Неохотно, часто оглядываясь, ученики собрались и пошли по дороге сквозь рощу.
Едва последний человек сошел с площадки подножия, как освещение памятника
погасло. Модель звездолета и статуи его команды исчезли во мраке, будто
провалились в черную бездну антимира Тамаса. Слабым фосфорическим сиянием
засветились края дороги. Путники могли уверенно идти и в непроглядной тьме
рощи, и под звездным небом через перевал круга холмов.
В сосредоточенном молчании они пришли к станции. Привычная обстановка
Спиральной Дороги, свет и множество людей ослабили впечатление, и молодежь
принялась возбужденно обсуждать увиденное. Вопрос: кто кому больше
понравился — горячо дебатировался, пока не пришел поезд и усталые
путешественники не прилегли на мягких сиденьях.
— А все-таки те пять, что погибли, лучше вернувшихся, и это не случайно! —
твердил Кими, устраиваясь поудобнее.
— Вовсе нет! — возразила свернувшаяся калачиком Пуна. — Мне Гриф Рифт
показался самым глубоким, твердым и умным!
— Зачем тогда он остался в корабле?
— Кто же, кроме него, мог справиться с аннигиляцией? Неужели ты не понял, что
«Темное Пламя» погиб бы на Тормансе или в пути и мы никогда ничего не узнали
бы!
— Это так! И все же…
— И все же я хочу спать и не спорить с тобой. Тем более что все по-разному
отнеслись к людям экспедиции. Дальве в восторге от боевого Гэн Атала и Неи
Холли, а ты не сводил глаз с Фай Родис и Див Симбела.
— Увидим, кто лучше! — возразили с другого ряда кресел. — Завтра, после
«звездочки».
— Увидим! — сонно пробормотала Пуна, но неугомонный Кими подошел к учителю,
устроившемуся в заднем конце салона. Юноша жестом спросил разрешения и
получил утвердительный наклон головы.
— Вы, с опытом жизни и углубленным пониманием, — сказал Кими, — кого из них
вы избрали бы своим другом?
— Ты думаешь о товарищах в подвигах или же менторе?
Кими покраснел и опустил глаза.
— Понимаю. Но в выборе подруги не может быть подражания, и я тебе не пример.
— Нет, конечно. Но я хотел узнать… думая о верности суждения и вкуса. Мы все
так разошлись…
— И хорошо. Независимость суждения мы, учителя, стараемся воспитать в вас с
первых шагов в жизни. Потом, после определенной суммы знаний, возникает
общность понимания.
— И вы?..
— Я, если бы мог выбирать, выбрал бы Фай Родис.
— О, да! И я…
— Или Оллу Дез!
— Почему же? — недоуменно воскликнул юноша. — Они такие разные, совсем
непохожие.
— В этом и дело. Видишь, я предупредил тебя. Пора спать, и мы не будем начинать
сложного разговора. Но скоро тебе придется узнать уже не разумом, а чувством
всю неизбежную полярность ощущений, диалектику жизни, гораздо более
сложную и трудную, чем все головоломные задачи творцов теорий в науке и новых
путей искусства. Помни всегда, что самое трудное в жизни — это сам человек,
потому что он вышел из дикой природы не предназначенным к той жизни, какую
он должен вести по силе своей мысли и благородству чувств.
Учитель умолк и ласково подтолкнул Кими к его месту. Эти заключительные слова
много раз возникали в памяти юноши в те часы, когда «звездочка» памятной
машины стала развертывать повесть о планете Торманс в почти подлинной жизни
экранов ТВФ.
Надеюсь, читец не слишком был рассеян и не пропустил моментов, когда девочки выбирали объектом своих восхитюшек именно дам?
Анон видел такие списки в паре YAшных книг и не только, иногда в конце, иногда в начале. Порой реально помогает, особенно когда много второстепенных персонажей, особенно когда у них непривычные имена.
