- Да ну глупости. Я уже много лет не… Да, я понимаю, что юбилей. Ну и что? Девушка, я давно на пенсии. И вообще живу в другом городе!
Сашка провожает взглядом полетевший на диван телефон. Ещё бы пять сантиметров, и пошли бы за новой говорилкой. Ну или стеклом для неё как минимум. Всеволод Алексеевич раздражённо плюхается в кресло и отгораживается газетой. Очки не взял.
- Куда позвали? – осторожно интересуется она. – У очередных Верхних Елей очередной юбилей?
- Если бы, - фыркает Туманов. – Там хоть денег заплатили бы. На «Песню года» меня позвали.
Сашка вопросительно поднимает брови.
- Вспомнили! Не прошло и пяти лет! – Всеволод Алексеевич с каждым словом заводится всё больше и больше. – Юбилей передачи, видите ли. И собирают всех «легенд». Так и сказала, зовём вас в качестве легенды. Какой-то там специальный приз учредили. И песен новых не надо петь, старую спойте. Легендам всё можно.
- Это плохо? – осторожно уточняет Сашка. – Вы не согласны с тем, что легенда?
- Сколько лет они меня не звали, Сашенька? А я в «Песне года» с самого её основания пел, чтобы ты понимала!
- Я понимаю. Вы становились лауреатом фестиваля сорок шесть раз, - спокойно отзывается Сашка. – Я не понимаю, чего вы беситесь? Станете лауреатом в сорок седьмой, в чём проблема?
- Предлагаешь поехать в Москву? - смотрит уже не возмущённо, а недоверчиво. – В декабре?
Сашка с самым непосредственным видом кивает. Мол, ничего необычного нет в идее метнуться из тёплого и солнечного Прибрежного в холодную и заснеженную столицу. Потому что она прекрасно знает, как плохо и тоскливо ему в последний месяц года. За всю жизнь он привык к бешеной предновогодней гонке съёмок и концертов, привык произносить тосты и поднимать бокалы с лимонадом, начиная с ноября. Привык растягивать празднование на месяц, а то и полтора, скрашивая хмурые декабрьские дни ярким блеском новогодних декораций. И никак не может отвыкнуть. И Сашка прекрасно знает, что с самого дня рождения и до боя Курантов сокровище будет традиционно не в духе. А «Песня года» и поездка в Москву наверняка его взбодрят.
- Сашенька, ты меня поражаешь. То готова костьми лечь, лишь бы я никуда не ехал, ни на какие сольники не соглашался, даже летом или весной. То предлагаешь лететь в зимнюю Москву ради одного выхода в сборном концерте.
А у самого уже блеск в глазах появился. Он же мысленно уже представляет, какой костюм наденет, что скажет зрителям. Уже слышит позывные «Песни года» и гром аплодисментов.
- Да у меня просто гештальт не закрытый, - Сашка встаёт с дивана, подбирает брошенный телефон, подходит к Туманову и устраивается на подлокотнике его кресла. – Я где только ни была, а вот на съёмках «Песни года» - ни разу. Очень хочу увидеть закулисье легендарного фестиваля. Покажете?
Озадачился. Бровки домиком. Видимо, пытается понять, что привлекательного может быть для Сашки в привычных ему рабочих буднях. Или программу будущей экскурсии составляет?
- Звоните, - Сашка протягивает ему телефон. – И соглашайтесь. Жить в гостинице будем или на Арбате?
- На Арбате, разумеется! Мало я по гостиницам в жизни тёрся!
- Я так и думала, - хмыкает Сашка. – Ну что ж, хозяйство тоже надо проверить. Может, там трубы текут? Или мыши завелись?
- Ты ещё предложи к Зарине Аркадьевне на чай заглянуть, - хмыкает Туманов. – Вы ж теперь почти подружки.
- Легко, - ухмыляется Сашка. – Звоните-звоните, пока они другую легенду не нашли.
- Что?! Вот несносное создание!
А сам смеётся и уже нажимает на «вызов».
***
Поразительно, но Сашка действительно радуется этой поездке. Казалось бы, Москва, которую она не слишком жалует. Ещё и самое мерзкое время года. Но Сашка разглядывает из окна такси мчащиеся по кольцу в четыре полосы грязные машины и проносящиеся мимо рекламные щиты, и они не вызывают привычного раздражения. И стоящий намертво Ленинский проспект не бесит. Может быть потому, что рядом уютное плечо, к которому можно прижаться? И впереди не унылые будни «работа – метро – съёмная конура», а пусть маленький, но праздник? Ей правда всегда хотелось побывать на «Песне года», увидеть закулисье легендарного фестиваля. На сам концерт не так уж сложно было попасть, билеты продавались по вполне приемлемым ценам. Но какой смысл сидеть в зале и ждать появления Туманова на три минуты, которые длится песня? Самое интересное – его встречи с другими, такими же легендарными артистами, посиделки в гримёрках с байками и розыгрышами, а может даже совместные пьянки, - всё это оставалось невидимым обычному зрителю. Конечно, она могла попросить Тоню, чтобы та её провела. Но где Сашка и где «попросить». Да и в последний месяц года коллектив Туманова с самим Тумановым во главе разрывался между съёмками и корпоративами, стараясь успеть везде, и было как-то неудобно напрягать вконец замотанную подругу.
Сашка оборачивается. Всеволод Алексеевич в окно не смотрит, он откинулся на сидении, прикрыл веки и, кажется, дремлет. Но, почувствовав на себе её взгляд, тут же открывает глаза.
- Я не сплю. Что, Сашенька? Столица не радует погодой?
Идёт снег. Вероятно, он и есть причина жутких пробок. Но Сашке нравится сидеть рядом с Тумановым в уютном тепле салона и рассматривать заснеженный город. Где бы она ещё на снег посмотрела? Главное, чтобы Всеволод Алексеевич не слишком устал от такой дороги.
- Нормально всё. Думаю, что в вашей компании даже златоглавая меня перестаёт бесить. Вы на меня благотворно влияете.
Туманов хмыкает.
- Нормальный город, ты к нему несправедлива. Просто очень большой. Чтобы в нём было комфортно, его надо хорошо знать. Вот тут, если я не ошибаюсь, продают очень вкусные горячие сосиски.
Он трёт рукавом пальто запотевшее стекло и довольно кивает.
- Да, точно. Вон там, метров через сто, видишь жёлтую вывеску? Вон, где ёлочка наряженная. Всегда, когда ехали по Ленинскому проспекту, заставлял водителя там останавливаться, и брал сосиску. Или две. Ты не голодная, кстати?
Таксист оглядывается на них. Вероятно, тоже сосиску захотел. Сашка смеётся.
- Найдёте, где припарковаться? Кажется, нам срочно нужно по сосиске.
Всеволод Алексеевич оказывается прав, сосиски невероятно вкусные. Горячие, сочные, сок капает на салфетки и на снег. Они едят на улице, стоя возле украшенной ёлочки. Можно и внутри, там есть столики, но Туманову не хочется привлекать лишнего внимания, посетителей в сосисочной хватает. На улице же прохожие больше смотрят под ноги, чтобы не поскользнуться на снегу.
- Обычно я посылал водителя, - отвечает на её невысказанный вопрос Туманов. – А жевал уже в машине.
- По дороге на концерт? Капая соком на концертный костюм и обивку дорогой машины?
- Ну откуда концертный костюм-то? Костюм отдельно едет, в кофре.
- Ну хорошо, просто на костюм. В джинсах и свитерах вы только на гастроли ездили.
- Не нуди, Сашенька, ты не Зарина Аркадьевна. Всё, - он вытирает руки последней салфеткой, комкает её и точным пассом отправляет в мусорное ведро. – Жизнь прекрасна и удивительна. Теперь я готов ещё час плестись по пробкам.
Водитель, тоже доевший сосиску, явно не разделяет его энтузиазма. Ему ещё весь день таксовать. А Сашка уже представляет, как нальёт сокровищу тёплую ванну, а сама вытянется на кровати, включит телевизор, чтобы трындел негромким фоном, и будет наблюдать в окно, как Арбат засыпает снегом.
Арбат не так уж и засыпало, или просто успели убрать. Так что Сашка совершенно зря ворчала на водителя, высадившего их за сто метров от подъезда. По просьбе Всеволода Алексеевича, так что на него она тоже ворчала, мол, скользко же, мы оба отвыкли гулять по снегу. Ну сделал бы водила лишний круг по дворам, ничего страшного.
- Лично я не отвык, - парирует Туманов и вполне уверенно шагает по припорошенной дорожке. – А если боишься поскользнуться, держись за меня.
Ну да, чтобы ещё его уронить, не дай бог. У Сашки в руках дорожная сумка, у Туманова чемодан, который неудобно катить по снегу, поэтому приходится нести. Много вещей они не брали, но на две сумки всё равно набралось: концертная одежда, лекарства, гримёрные принадлежности. И Сашка очень рада, что в его доме есть лифт.
Она ловит себя на мысли, что на Арбате ей вполне комфортно. Всеволод Алексеевич только отпирает дверь, а она уже планирует, что сейчас разберёт с ним сумки и пойдёт в супермаркет здорового питания, чтобы заполнить холодильник. Она уже знает, где какие магазины и аптеки, район больше не кажется ей неудобным и сугубо туристическим. А Туманов, между прочим, перестал оставлять ключи на ресепшене и возит их теперь с собой, что не укрылось от внимательного Сашкиного взгляда. И быстрая «дежурная» уборка больше не вызывает у Сашки паники: смахнуть пыль с поверхностей, тряпки в ванной под умывальником, сменить постельное бельё, а старое отправить в стирку, и как пользоваться его навороченной стиралкой она уже знает,
И Всеволод Алексеевич спокойно обустраивается, раскладывает вещи по полочкам, вешает костюм и рубашку, в которых собрался завтра выступать.
«Если придётся вернуться в Москву, мы быстро привыкнем, - вдруг думает Сашка, и эта мысль даже не приводит её в ужас. – Вряд ли будем счастливы, но привыкнем». В ужас приводит только причина, по которой они могут вернуться. Сашка очень боится, что в какой-то момент перестанет справляться с его болячками, а медицина Прибрежного… Можно считать, что её просто нет.
- Куда ты собралась? Посмотри, какой там снег валит! – Всеволод Алексеевич останавливает её уже в коридоре, когда Сашка снова пытается надеть куртку. – Закажи доставку!
- Ага, будем ждать курьера часа два или три, потом он принесёт что-нибудь не то, и мы останемся голодными. Я быстро и мне не сложно.
Когда Сашка возвращается, Всеволод Алексеевич с кем-то говорит по телефону. Сашка слышит обрывки разговора:
- Хорошо, мы подъедем к двум. Да, конечно. Две песни? А что ж вы не предупредили? Где я вам фонограмму… А, ладно, можно и две. И общую? Ну это уже сольный концерт какой-то.
Но по голосу Сашка слышит, что сокровище довольно. И радуется, что захватила ноутбук. Сейчас будем скачивать его фонограммы с его же сайта, к выступлению готовиться.
***
За ними присылают машину, и в два часа дня они уже в огромном здании «Мегаспорта». Даже слишком огромном на Сашкин вкус: ни коридоры, ни гримёрки толком не протапливаются, да и никакие тут не гримёрки, а непонятного назначения комнаты с офисной мебелью и фотографиями спортсменов на стенах. А Сашка спорт любит примерно как Туманов медицину.
Она шагает за ним по гулкому коридору, на шее болтается бейджик «Песня года. Артист». Туманов свой бейджик не надел, мол, по лицу узнавать должны, ещё я вам пропуски не таскал. Его и узнают, с ним постоянно кто-то здоровается. Народу за кулисами море: редакторы, директоры и прочий обслуживающий артистов персонал, балет. Сами артисты тоже попадаются, хотя в лицо Сашка мало кого знает. Догадывается по одежде: только артистка будет стоять в холодном коридоре в трёх сантиметрах блестящей ткани на всё тело. Редакторы в свитерах и джинсах.
- Вот сюда, Всеволод Алексеевич. Вот тут ваша гримёрка, - суетится редактор. – Вам будет удобно?
- Ещё дальше не могли? – шипит Сашка. – До сцены тут сколько? Два километра?
- Эта самая ближняя к сцене! И с туалетом! – оправдывается редактор. – Просто здание не приспособлено…
- А почему они проводят концерт в здании, которое не приспособлено? Почему не Кремль, не Крокус? – продолжает возмущаться Сашка, заходя в комнату. – Что за ангар вообще?
- Потому что фестиваль должен окупаться, - вздыхает Туманов. – А для этого надо продать много билетов. Кремль и Крокус слишком маленькие для такого события. И потом, организатор фестиваля не дружит с владельцами названных тобой площадок.
- У Кремля есть владелец?
Туманов ухмыляется, и Сашка понимает, как комично прозвучала её фраза. Ну у концертного зала, какая разница! Он же тоже на территории Кремля.
- Раньше «Песня года» вообще снималась в телестудии, а зрителями были композиторы и поэты, которых чествовали. Да, Сашенька, раньше именно они были главными героями фестиваля, а не мы, артисты. А теперь фестиваль превратился в шоу, и все думают о рейтингах. Сколько билетов продадут, сколько денег заработают на телеверсии. В общем, удивительно, что меня позвали, я им рейтинг вряд ли сделаю.
- Ну почему? Ваше присутствие автоматически повышает статус сего действа. «Песню года» смотрят взрослые зрители, а они хотят видеть знакомые лица, а не подкаченные жопы в трёх сантиметрах блёсток, - фыркает Сашка. – Переодеваться будете?
- Рано ещё, - качает головой Туманов. – На репетицию так пойду, чтобы концертные брюки лишний раз не мять. Да и зябко у них тут, а концертное совсем лёгкое. О, чаёк есть, бутербродики…
В гримёрке стоит электрический чайник, рядом пачка дешёвого чая и банка растворимого кофе, тарелка с бутербродами. Но Сашка не успевает поделиться бесценным мнением по поводу угощения, потому что в гримёрку стучат.
- Всеволод Алексеевич, ты тут?
Не дождавшись приглашения, в комнату вваливается какой-то мужик. Метр в кепке и прыжке, рожа какая-то уголовная. Сашка в жизни не опознала бы в нём артиста. Всеволод Алексеевич, кажется, тоже с трудом его узнаёт.
- Артём? Сколько лет! Заходи, дорогой.
А сам даже со стула не встал, так, вид сделал, что встаёт. Но руку Артёму пожал, на свободный стул кивнул. И судя по лицу Туманова, никакой Артём для него не «дорогой», Сашка хорошо умеет различать тумановские маски.
- А я увидел твоё имя на двери гримёрки, аж думал, померещилось. А говорили, ты со сцены ушёл.
- Народные не уходят, их выносят.
Сашку передёргивает. Не любит она такие его шутки. И когда глаза у него холодные не любит. Губы улыбаются, а в глазах лёд, он сквозь этого Артёма смотрит. Артёму лет пятьдесят, и Сашка никак не может понять, кто перед ней. Она может не знать совсем молодых артистов, но среднее поколение хотя бы узнавать должна. И голос незнакомый.
- А ты каким ветром здесь? – с самой доброжелательной интонацией интересуется Туманов. – С «Шансона года» забежал или у «Песни года» теперь коллаборации?
Сашка с трудом сдерживает хихиканье. Вот же тролль, слов модных понабрался. И, главное, улыбается, как дедушка Ленин на ёлке. А Артём аж позеленел.
- Обижаешь, Алексеич. У меня ж «Голуби» во все чарты вышли, по всем радиостанциям крутят день и ночь. Ты совсем не в материале, я смотрю. Из каждого утюга сейчас пою, представь. Корпоративы замучили, каждый день выступаю. Так что в «Песню года» не могли не позвать. Зашквар, конечно, но что делать, пошёл!
- Сочувствую, - хмыкает Туманов. – В вашей тусовке это и правда зашквар, пацаны не поймут. А что за песня-то, напомни? Это которая «Голуби летят над нашей зоной, снова я пишу тебе письмо»?
Он напевает, и Сашка чуть не уходит под стол от еле сдерживаемого смеха. Всеволод Туманов, причёсанный, подкрашенный, в костюме с галстуком, с фирменной улыбкой поёт про зону. Спешите видеть.
- Да ну тебя. Вообще не эти. «Голуби» - это про любовь! Услышишь сегодня. А я пошёл, моя репетиция через десять минут.
- «Летите, голуби, летите», - задумчиво напевает ему вслед Туманов, даже не пытаясь проводить. – Обиделся. Да, Сашенька, мельчает «Песня года», мельчает.
- Это кто? – ошарашенно уточняет Сашка, рассматривая захлопнувшуюся дверь.
- Артём Кольщик. Из шансона.
- Господи… А что он тут делает?
- Это я и пытался выяснить.
Дверь снова открывается и появляется голова редактора.
- Всеволод Алексеевич, пройдите на репетицию вступительной песни, пожалуйста.
Туманов поднимается, с сожалением глядя на тарелку бутербродов.
- Пошли, Сашенька. Покажу тебе изнанку легендарного фестиваля.
***
Лучше б не показывал, честное слово. В представлении Сашки «Песня года» - это наряженные ёлки и конфетти, весёлое закулисье, где народные любимцы поздравляют страну с Новым годом, это интересный концерт, в котором собираются самые-самые. По крайней мере, она помнит «Песню года» именно такой. В её детстве там, конечно, помимо Туманова и Рубинского уже пело немало попсы, но вся эта попса ей была хотя бы знакома. А теперь она сидит в пока что пустом зале и смотрит, как раз за разом пытаются отрепетировать открытие фестиваля. И вместо Рубинского, Сапфиры и других звёзд, которых знала вся страна, на сцене какие-то дети. Вон тому парню хоть восемнадцать-то есть? А это что за инстабарышня? Кто вообще все эти люди? Всеволод Алексеевич стоит среди них как Дед Мороз на утреннике в детском садике. И не очень понимает, что ему делать, потому что молодёжь сама по себе. Кто-то слов не знает, кто-то с камерой заигрывает, пропуская момент, когда надо всем вместе пройти по сцене. Один парень так затанцевался перед оператором, что толкнул Туманова, и Сашка видела, как тот на долю секунды потерял равновесие. Чуть не рванула на сцену убивать, сдержалась из последних сил и то только потому, что сокровище устояло на ногах и снова приняло невозмутимый вид. Зоопарк!
- Ещё раз, пожалуйста. Клава, держись поближе ко Всеволоду Алексеевичу, ты всё время вне кадра. Господа блогеры, вы все танцуете возле Туманова, а он как бы передаёт вам эстафету, это понятно?
А, блогеры. Потрясающе. Вот почему Сашка никого из них не знает. А они, похоже, не знают, кто тут Туманов. Просто по внешности догадались, что им надо тусить вокруг того старого дядечки.
- И поём, друзья мои, поём, - доносится голос режиссёра. – У вас текст песни идёт на телемониторе. Читать-то все умеют, я надеюсь?
- Они читать умеют, у них текст на ноты не накладывается, - фыркает Сашка.
- Какие ноты? Кто тут такие слова-то знает? – раздаётся в ответ.
Сашка поворачивает голову. В кресле рядом с ней сидит очень знакомая тётка. Глаза как угольки, и взгляд такой же острый и ехидный, как у самой Сашки. Как сейчас бы сказали, краш её детства. Сапфира.
- Ой, Сапфира Михайловна, - невольно произносит Сашка. – Не ожидала… А почему…
- Потому что наотрез отказалась с этим детским садом выступать. Если Севушке нравится, пусть один за «поколение легенд» отдувается.
- Да не то, чтобы ему нравится. По-моему, он в шоке, - хмыкает Сашка. – Но теперь уже не отступит.
- Всегда таким был, - кивает Сапфира. – Упёртым, но безотказным. То в тайгу какую-нибудь согласится с концертами ехать и поёт там среди палаток до усрачки, то подпишется на пятьдесят концертов в месяц по комсомольской линии. Здоровый был, чертяка, хоть паши на нём. Ну Росконцерт и пахал как мог. Да все мы были здоровые, весёлые, сейчас даже не верится. А теперь вон, Сева хромает, у меня спина болит. Диск межпозвонковый стёрся, понимаешь? И сделать ничего нельзя.
- Понимаю, - кивает Сашка, и от доверительности Сапфиры становится как-то теплей на душе. – Сделать-то можно, два позвонка соединяют, остатки диска убирают, и болеть перестаёт.
- Но это операция под наркозом, несколько часов. А лет нам уже столько, что…
- Что риск неоправданный, - кивает Сашка. – Особенно, если есть сопутствующие заболевания.
- Например, диабет.
- И у вас тоже?
- А у кого ещё? Ах, да, Севушка же. Он мне говорил. Ты же Саша?
У Сашки глаза на лоб лезут. Ещё бы такие люди, как Сапфира Михайловна, запоминали каких-то там чужих девочек-поклонниц и чужие болячки? Туманов, например, точно не запомнил бы детали чьей-то жизни, кроме своей.
- Он про тебя рассказывал. Вот сейчас, пока за кулисами стояли.
Глаза уже не на лбу, а где-то в районе затылка. Сашка спустилась в зал за пять минут до начала репетиции. А он, оказывается, уже Сапфиру встретил и все новости ей изложил. За те пять лет, что они не виделись.
- На последнем припеве спускаемся в зал, - командует режиссёр. – Лестница перед вами. Всеволод Алексеевич, вы проходите через зал под фанфары «Песни года» и объявление ведущих, блогеры выстраиваются перед сценой и аплодируют.
- А без лестницы никак? – шипит Сашка. – Нашли самого молодого. Тут темно, как в заднице, сейчас оступится и…
- Да бог с тобой, детка. Это же сцена, Севушка в свой родной стихии. Посмотри, он даже не хромает. А за кулисами хромал. Сцена лечит любые болячки.
Сашка косится на Сапфиру, тяжко вздыхает, но замолкает. Не рассказывать же, как однажды на съёмках он едва не свалился с этой вашей волшебно-святой сцены.
- Вот посмотри, как вальяжно он идёт! С каким чувством собственного достоинства, - ухмыляется Сапфира. – А я помню нашу первую «Песню года». Знаешь, как он волновался за кулисами? Как радовался, что его пригласили. По-моему, даже текст песни забыл от волнения, ему дирижёр подсказывал. Тогда ведь с настоящим оркестром выступали, живьём. Не как сейчас, когда оркестра или нет, или он делает вид, что играет, чужой фанере подыгрывает. Не помню, что пел Севушка. Я пела «Лебедей», у меня ещё платье такое было, белое с летящими рукавами, и ободок красный в волосах. А у Севы пиджак тёмно-бордовый, вельветовый. Где-то по большому блату достал, в «Берёзке», что ли. Очень его берёг, только на ответственные концерты надевал.
- Так он бордовый был? – удивляется Сашка. – А я думала, чёрный. Я же только записи видела, чёрно-белые.
- Бордовый. И бабочка бордовая. Такой был красивый мальчик, - мечтательно вздыхает Сапфира.
И Сашка вдруг понимает, что они знают друг друга целую жизнь. Сапфира помнит Туманова стройным мальчиком, который волновался перед выступлением и боялся испортить дорогой пиджак. А теперь видит его прихрамывающим стариком, у которого пиджаков этих завались, кому они теперь нужны, пиджаки-то. А он, наверное, помнит Сапфиру тоненькой девочкой в летящем белом платье, поющей «Лебедей». И Сашку завораживает сама мысль, что можно полвека прошагать бок о бок. Они не друзья, нет, и если Сашка правильно помнит, совместных фотографий с Сапфирой крайне мало, она изредка бывала на его концертах, он изредка на её. Но всё равно встречались на съёмках, на фестивалях, и вот в итоге встретились на «Песне года», две легенды, два уцелевших динозавра в толпе юных дарований. И у них есть огромное общее прошлое и целый ворох воспоминаний.
- Он даже пытался за мной ухаживать, - вдруг сообщает Сапфира. – Не подумай, ничего такого. Он всем артисткам знаки внимания оказывал, без намёка на продолжение. Такой смешной, такой трогательный был. Мы на совместные гастроли поехали, то ли на Кубань, то ли на Дон, не помню уже. И он мне после концерта свои цветы приносил в номер. Как будто у меня своих мало. Ужинать в ресторан водил. А в какой-то гостинице оказалось, что в моём номере отопление не работает, что-то там с трубами. Причём поняла я это ночью, проснувшись в лютой холодине. Что делать, кому жаловаться? Пошла к администратору, а она говорит, что свободных номеров нет, и сделать ничего нельзя. Злая иду обратно, а в коридоре Сева, он только возвращался в свой номер с какой-то гулянки. То ли друзья у него в том городе были, то ли поклонницы, поди его разбери. Ты чего, говорит. Ну я рассказываю ему про отопление. И он, ни секунды не сомневаясь, предлагает номерами поменяться. С ума, говорю, сошёл. Ты ещё бронхит свой не долечил, опять простудишься.
Сашка слушает рассказ Сапфиры, не забывая наблюдать, как сокровище репетирует финальную песню. Вполне ловко у него получилось со сцены спуститься, и зал он успешно пересёк под рассказ ведущей о том, какой он легендарный и как его любят и ценят. С непробиваемым покерфейсом. Знает он прекрасно, как его «любят», первый раз за столько лет вспомнили.
- А он упёрся. В итоге ночевал в моём номере, а я – в его. Джентльмен был. Да и остался. Сейчас таких не делают.
Сашка кивает, мысленно соглашаясь. Таких больше не делают.
- Спасибо, Всеволод Алексеевич и все молодые артисты! Ваша репетиция окончена.
- А сольные номера? – зычно уточняет Туманов в микрофон откуда-то из глубины зала.
- Зачем? – удивляется голос режиссёра. – Что вам-то репетировать? Вышли, спели. В вашем профессионализме никто не сомневается.
Сашка хмыкает, Сапфира тоже ухмыляется. Туманов подходит к ним.
- О, девочки, вы уже подружились? Сонечка, ты тоже отстрелялась? Тогда приглашаю всех к себе в гримёрку на чай с бутербродами.
- У меня диабет, - напоминает Сапфира, у которой, оказывается, есть человеческое имя.
- У меня тоже. Но у нас тут есть доктор.
- Ручной, ага, - не удерживается от шпильки Сашка.
- Я бы не сказал, - Туманов качает головой. – В меру дикий. Пойдёмте, пойдёмте скорее. А то сейчас юное поколение набежит с нами, такими легендарными, фотографироваться, а они все без прививок.
Но Сапфира отрицательно качает головой.
- Прости, Севушка, нет времени. Я в самом начале выступаю, уже надо одеваться, гримироваться.
- Тогда как отстреляешься – заходи!
- Я уеду сразу, Сева. Ты на календарь когда смотрел? Корпоративы каждый день. Сегодня то ли в «Сафисе», то ли в «Пушкине», я уже даже не помню. Завтра вообще в Подмосковье.
Всеволод Алексеевич кивает, дежурно целует Сафису, приобнимая на прощание, и Сашке видно, что его губы даже не коснулись её щеки. Поцелуй получился таким же ненастоящим, как декорации «Песни года», и как дружба между артистами, которую Сашка себе придумала.
***
Всеволоду Алексеевичу не надо ни долго одеваться, ни долго краситься. Что там? Рубашка, брюки, пиджак. Туфли он поменяет в последнюю очередь, сразу перед выходом на сцену. От услуг местных визажистов сам отказался наотрез. «Сашенька, ты меня сзади уложишь?». И Сашка укладывает седые волосы с помощью воска без отдушки, который привезла с собой. А он быстро подкрашивает брови и каким-то мудрёным полупрозрачным карандашом промазывает подглазья. С пяти шагов и правда кажется, что морщин вокруг глаз стало меньше.
- Всё, хватит с них, - ворчит Туманов, застёгивая косметичку. – Сколько у нас до выхода?
- Полчаса. Сделать вам чаю?
- Сделай, Сашенька. И включи мне тут футбол, пожалуйста. Сейчас «Динамо» с «Зенитом» играть будут, хоть начало посмотрю.
Он протягивает Сашке телефон. В планшете сам включать умеет, у него там ярлычки всех спортивных каналов выведены на экран. Но планшет с собой никто не брал, а в телефоне картинки мелковаты.
- Футбол? Вы серьёзно?
Сашка машинально открывает ему нужное приложение, запускает трансляцию и ставит телефон боком, прислонив к лишнему стакану. И с удивлением наблюдает, как Туманов тут же утыкается в экранчик. Сидит при полном параде, в бабочке, накрашенный, пьёт чай, жуёт бутерброд с колбасой, пользуясь моментом и отсутствием здоровой еды, и смотрит футбол. За кулисами «Песни года». За полчаса до выхода на сцену.
- Очки надо было взять, - отмечает с сожалением Туманов. – А лучше бы планшет. Как-то я и не подумал.
- Я вот тоже не подумала, что вам всё это настолько неинтересно, - бормочет Сашка. – А зачем мы тогда поехали?
- Выступление мне интересно. А до него что прикажешь делать? Ну могу выйти в коридор, потусоваться с молодыми коллегами. Большинство из которых даже не знает, как меня зовут. А я не знаю, как зовут их, и не особо хочу узнавать.
- Ну да, жалко, что Сапфира уехала, - соглашается Сашка. – Вам с ней хоть было о чём поговорить.
- Да не особо, - хмыкает Туманов. – Мы никогда близко не дружили.
«Ага, только встречались и ты, сокровище, явно пытался затащить её в койку. Триста лет тому назад», - думает Сашка, но от комментария воздерживается.
- Ой, ты смотри, он пенальти назначил! Да не было толчка, ну подумаешь, плеча коснулся! Ну откуда пенальти? Нет, ну что это такое! А можно мне ещё бутерброд, Сашенька? Что-то так есть хочется. Спасибо. Так вот, детонька, Сапфира абсолютно правильно поступила. На правах легенды выбила себе выход в начале концерта, отстрелялась и поехала зарабатывать деньги на корпоративах. Если б у меня были корпоративы, я бы сделал точно так же. А не соглашался бы выходить в финальной песне и, соответственно, ждать эту финальную песню весь концерт. Своё время надо беречь. Тем более, чай у них гадкий, а интернет плохой.
У него зависла трансляция, и Сашка забирает телефон, чтобы переключиться с вайфая на мобильный интернет.
- Вот так лучше будет, смотрите. Да, Всеволод Алексеевич… Мне почему-то казалось, что «Песня года» - это тусовка. Общение артистов за кулисами, обмен новостями, застолья.
- В советское время так и было, - кивает он с набитым ртом. – И даже в девяностые было, хотя состав артистов сильно поменялся. А сейчас артистов-то почти не осталось, Саша. Теперь либо звёзды, либо медиа-персоны. Какими новостями мне с ними обмениваться?
- Тук-тук-тук, к вам можно? – раздаётся преувеличенно весёлый женский голос.
И дверь тут же открывается. На пороге дама лет пятидесяти, ухоженная, в меховой жилетке, обтягивающих брюках и кепке, кокетливо сдвинутой на бок. Улыбается голливудской улыбкой и держит прямо перед собой телефон – снимает. Сашка подаётся вперёд, намереваясь прекратить съёмку. Ещё им тут журналистов не хватало. И что снимать? Как Туманов жуёт?
- Анечка! – восторженно восклицает Туманов и привстаёт. – Сколько лет! Ты всё так же прекрасна!
Сашка возвращается на своё место. «Анечка»? Ну ладно. В искренность его восторга она не поверила, но хотя бы понятно, что Анечка не журналист, которого надо выгонять из гримёрки.
- А мы продолжаем репортаж из закулисья самого главного музыкального фестиваля, нашей любимой «Песни года», - тараторит дама. – И сейчас мы в гримёрке самого Всеволода Туманова! Севушка, что ты можешь сказать нашим подписчикам?
Что в гробу он видел ваши инстаграмы и ваших подписчиков, мрачно думает Сашка. Ну хоть предупредила бы заранее! Кого другого Туманов за такие фокусы в два счёта из гримёрки бы выставил. Но, видимо, «Анечка» какой-то очень влиятельный персонаж, потому что Всеволод Алексеевич мгновенно собирается – откладывает в сторону бутерброд, приосанивается и надевает маску «добрый дедушка Мороз», она же «сценический Туманов». И улыбка до ушей, и голос мягкий, вкрадчивый.
- Что можно сказать в такой волшебный вечер? Только прочитать стихи! Например, моего любимого Шекспира!
Ик… Вот так можно и поверить, что между концертами он Шекспира читает. В подлиннике. А не материт судью, назначившего пенальти «Динамо».
- Ты музыка, но звукам музыкальным ты внемлешь с непонятною тоской, - начинает Туманов.
Сашка мрачно наблюдает. Стихотворение даже она знает наизусть, этот сонет Шекспира он, вероятно, ещё в институте выучил, и с тех пор исправно читает, когда надо блеснуть интеллектом. Нет, Сашка его в целом понимает. Какой смысл сейчас напрягаться и что-то на ходу придумывать для подписчиков неизвестной тётки? Говорить какие-то банальные слова про счастье в новом году. Проще стих прочитать. Другой вопрос, что на его месте Сашка просто послала бы и тётку, и её подписчиков.
- И на этом всё, - Туманов наклоняет голову, делая театральный жест рукой. – Спасибо за внимание!
- Спасибо, Севушка! А мы побежали дальше, нас ждут ещё сотни звёзд! Не отключайтесь!
За дамой захлопывается дверь, оставляя в комнате запах духов. К счастью, не слишком резкий.
- Ну вот, забили! – констатирует Всеволод Алексеевич, щурясь в экранчик. – Всё самое интересное пропустил!
- Я вам перемотаю. Дайте сюда.
- Так прямой же эфир.
- Трансляция. Потом нагоним.
Сашка уже даже не удивляется, как быстро он снял маску и снова сосредоточился на футболе. Перематывает ему эфир, находит момент, когда нашим забили гол.
- Вот смотрите. А кто это был-то?
- Где? А, Анечка? Сестра организатора всего этого действа.
- Хм. А кто она?
- Я же сказал, сестра. Погоди, сейчас бить будут. Да кто ж так ворота защищает! Да что ж ты столбом стоишь-то!!!
Сашка смотрит на него, увлечённого игрой, и думает, не правильнее ли было ездить в Москву не на концерты, а на важные футбольные матчи. И нагрузка меньше, и удовольствия больше.
Их зовут на сцену через пять минут, и Сашка клятвенно обещает, что трансляция сохранится, и он всё досмотрит. Провожает Туманова до сцены, и пока они идут по коридору, понимает, что с ним почти никто не здоровается. Молодёжь его и правда не знает. Несколько человек среднего возраста поздоровались, какой-то мужик руку пожал, обнял, хотел что-то сказать, но Всеволод Алексеевич замахал на него, мол, на сцену опаздываю, всё потом.
Обе его песни Сашка слушает из кулис, наблюдает за его выступлением сбоку. Всё нормально, всё ровненько. Вышел, не забыв нацепить маску благодушия, спел, поклонился. Цветы никто из зала не подарил, да и слава богу, ещё пришлось бы за ними тянуться. Начал вторую песню. Какой всё-таки неуютный зал, расстояния от сцены огромные. Дворец спорта рассчитан явно не на концерты. Интересно, что видно зрителям балконов? Крошечную точку, которая двигается по сцене? А что ей слышно? В спорткомплексе акустика должна быть отвратительная. И за что, спрашивается, люди платили деньги? За возможность поморозить жопу на трибунах и потом сказать, что видели живьём всех артистов?
- Отстрелялись, Сашенька, - он уже за кулисами, с дипломом фестиваля и какой-то статуэткой. – Пошли в гримёрку, финала ждать. Ты же мне включишь игру, да? С того места, где остановились?
Сашка кивает, уже ничему не удивляясь.
Домой они возвращаются около полуночи. Чёртову финальную песню пришлось ждать почти три часа. Всеволод Алексеевич успел три раза попить чай с вредными бутербродами и досмотреть матч. Но «Динамо» выиграло, поэтому он почти не заметил неудобств. Спел финальную песню с «юным поколением», выслушал, какая он легенда, и что без него ничего бы тут не стояло, ушёл через зал под аплодисменты и через пять минут уже сидел в машине и обсуждал с Сашкой исключительно футбол.
Дома он тоже включает спортивный канал. Теперь ему интересно посмотреть разбор прошедшего матча, послушать футбольных экспертов, проанализировать самые сильные моменты. Футбольного матча. А не «Песни года». Он даже не спросил Сашку, понравилось ли ей всё, что она сегодня увидела.
Сашка приносит ему творог и горячее какао. Убеждается, что у него всё в порядке и уходит на кухню, чтобы включить в своём телефоне старую, ещё чёрно-белую «Песню года». Где стройный мальчик в бардовом, как выяснилось, пиджаке волнуется перед первым выходом в таком ответственном концерте. А на стройной Сапфире ещё сходится белое платье, делающее её похожей на лебедя из собственной песни. И всем им ещё не наплевать на то, что они изображают на сцене.
Юля комплексует, что сама интересный жанровый сюжет придумать не может, и поэтому ушла в защитную реакцию "это я просто атмосферу делаю и психологию, а сюжеты это вот пусть в детективах кто куда побежал и кого пристрелили". И она перепутала собственную защитную реакцию со своим мнением: ведь если она такая умная и не пишет жанровую литературу, то и остальным это должно казаться зашкваром.
, при которых пенопласт делали из молочной пены, можно было детей кормить, - а праздничная Юля всё так же празднична и косноязычна. И главное, стабильна. По ощущениям, крайняя работа настолько типичная, что даже питательного здесь мало. Не "попаданка".
