- Всеволод Алексеевич?
В ответ тишина. А Сашка так надеялась проснуться наконец дома, в своей кровати. Чтоб сонное сокровище рядом, седое, медлительное, но мудрое и спокойное, понятное и привычное. А не хрен пойми что. А может, не просыпаться вовсе? Если сейчас не отзовётся, перевернуться на другой бок и спать дальше.
- Всеволод Алексеевич?
Он же мог раньше встать. Кто знает, сколько она уже дрыхнет. Может быть, он давно на кухне топчется, пытается сам себе завтрак приготовить.
Почти поверив в эту версию, Сашка открывает глаза и чуть не стонет от разочарования. Автобус. Старенький советский ПАЗик, какие ещё ходили в её детстве. То есть тут-то он не старенький, а вполне себе новенький, недавно с конвейера сошедший. Битком набитый людьми. Сашка поспешно закрывает глаза снова. Хорошо хоть она сидит, сидя есть шанс снова задремать. И кто знает, может, ей повезёт? А если никак нельзя проснуться дома, то можно хотя бы не быть опять врачом? Ей уже смертельно надоели медпункты и медсанчасти, а самое главное – необходимость лечить юного Туманова.
- Товарищ, а вы билетик взяли? А прокомпостировали?
- Пропустите меня, я на следующей выхожу.
- Уступите место пожилому человеку. Девушка, я к вам обращаюсь!
Сашка приоткрывает один глаз. Над ней нависает старик, с тростью и очень раздражённым взглядом.
- Что за молодёжь пошла, ни стыда, ни совести.
Фига себе молодёжь. Да Сашка его даже не видела. Ой, да садитесь, жалко что ли. Сашка встаёт и молча протискивается к выходу. Куда мы вообще едем-то?
- Доброе утро, Александра Николаевна, - раздаётся откуда-то сбоку.
Сашка поворачивается. Ей улыбаются две девушки. Симпатичные девушки, у одной кудри до плеч, вторая коротко стриженная. Но обеих портят убогие тяжёлые пальто серо-мышиного цвета. Сашка заодно и себя осматривает – чёрт, на ней точно такое же. И что у нас тут? Весна? Осень? А, листья жёлтые, значит, осень.
- А я как раз к вам сегодня зайти хотела, - говорит та, что с кудряшками. – После первой пары, можно? У нас окно будет.
Ага. Пары, окна. Институт, значит. И можно даже не сомневаться, какой именно. Вот только что там Сашке делать?
- Можно, - осторожно разрешает Сашка. – А зачем?
- Так подписать рекомендацию на перевод к другому педагогу же. Мне Астахов сказал, что переведёт к другому преподавателю вокала только если вы подтвердите, что у меня хронический ларингит. Он мне вообще заявил, что, если горло слабое, не надо было в вокалистки идти, представляете? А я считаю, это методика у Коваленко неправильная. Поэтому хочу перевестись к другому педагогу.
Ох, ёлки… Она штатный фониатр ГИТИСа, что ли? Всеволод Алексеевич рассказывал, что была такая должность в его альма матер. Практически всесильный человек, который росчерком пера мог освободить от занятий или даже сменить педагога будущему вокалисту. И который лечил связки. Блин! Что бы Сашка в связках понимала кроме того, что они есть! Слишком узкая специальность. Сашке даже Тумановские связки никогда лечить не приходилось, когда началась их со Всеволодом Алексеевичем история, ему уже не требовалось насиловать горло ежедневными концертами, а привести себя в рабочее состояние он и сам прекрасно умел всякими чаями с молоком и маслом, дыхательными упражнениями и распевками, Сашка в эту область даже не лезла.
- Ой, наша остановка. Пойдёмте же, Александра Николаевна.
Сашка выпрыгивает из автобуса, стараясь перемахнуть через лужу, и запоздало соображает, что взрослые степенные тётеньки-фониатры, наверное, так не прыгают. Ну лужа и лужа, наступи в неё советским ботинком марки «Скороход», он, скорее всего, не промокнет. А водитель, конечно, пи… Альтернативной моральной ориентации человек. Мог бы ещё два метра проехать, чтоб не в лужу…
До ГИТИСа от остановки минут десять, так что Сашка, следуя за девчонками, даже успевает обдумать план действий. Вероятно, всё по старой схеме: будет сидеть весь день, ожидая, пока явится сокровище. А оно наверняка явится. Что на сей раз? Тоже на связки пожалуется или справку попросит? Ну, что делать с его просьбами о липовых справках Сашка уже знает. А вот если у него и правда что-нибудь болит по части фониатра, придётся выписывать ему рецепты взрослого Туманова. Что ж он там глотает в таких случаях? Вроде, в горячее молоко добавляет сливочное масло и мёд. Ну, мёд уже давно не добавляет, понятное дело… И ещё же что-то капал, дрянь какую-то вонючую. Масло, масло… А, точно, льняное! Или облепиховое? Оно ещё мокрыми тряпками воняло.
Здание ГИТИСа Сашке хорошо знакомо, она не раз гуляла возле альма матер Туманова. Оно выглядит точно так же, как в привычном Сашкином времени, даже фасад покрашен в тот же светло-жёлтый цвет. Разве что охранников возле дверей не видно, заходи, кто хочешь.
В раздевалке все трое оставляют пальто, получив по номерку, после чего девчонки убегают по коридору, ещё раз пообещав заглянуть после первой пары. Сашка пожимает плечами и не торопясь идёт на разведку. Фониатр – не анестезиолог, вряд ли кому-то срочно понадобится. Даже если она найдёт свой кабинет через час после начала рабочего дня, ничего фатального не случится. А посмотреть на ГИТИС изнутри интересно.
Хотя, на самом деле – ничего выдающегося. Гулкие коридоры, выкрашенные белой краской двери в аудитории. Сашка заглянула в одну, пустую. Обычные столы и стулья, обычная кафедра. Ну портреты известных артистов на стене. Сашка узнала Качалова и Станиславского, не густо. Портеры тоже самые обычные, типографские. Бедненько и скромненько.
«А ты что ожидала увидеть? Хогвартс? – интересуется ехидный внутренний голос. – Или театральные подмостки в каждой комнате?
- Нет. Но хоть бы столы отмыли. Они все в чернильных разводах. Вы с таким придыханием рассказывали про свой ГИТИС, а тут шарашкина контора какая-то.
- Так дело в мастерах, наверное. В педагогах, а не в стульях».
Тянет чем-то вкусным, и Сашка вдруг понимает, что очень хочет есть. Ещё не хватало. Шарит по карманам шерстяного платья фасона «вечная девственница», но там ни копейки. Здорово. А ей на работе целый день торчать. И это тебе не военная часть, где солдатик принесёт товарищу майору завтрак, обед и ужин.
Но Сашка всё равно идёт на запах. Уже догадалась, что он приведёт её в столовую, а интересно же взглянуть, где сокровище столовалось пять лет.
« - И в туалет не забудь заглянуть, Сашенька! Только обязательно в мужской. Я там тоже бывал регулярно!
- И загляну! Я тут вообще врач, имею право осмотреть состояние санузлов.
- Но не санитарный же! Если что, мне всегда нравился крайний писсуар, возле окошка.
- Да тьфу на вас!»
Столовая ей даже нравится, уютненько так: столы цветастыми клеёнками накрыты, на окне занавески беленькие, за прилавком тётенька симпатичная, улыбается. И пахнет очень вкусно свежей сдобой. Сразу вспоминаются собственные институтские годы. У них готовили тётки с Кавказа, поэтому мясо всегда было пряным, подлива острой, а чай крепким. Но Сашке нравилось, особенно после унылой школьной столовой, где кроме сосисок в тесте ничего жрать нельзя было.
- Доброе утро, Александра Николаевна! Вам как обычно?
Сашка смущается. Она не ожидала, что тут всё так камерно и её сразу заметят. В столовой, кстати, не пусто, хотя Сашка слышала звонок на первую пару. За тремя столами сидят студенты, и все почему-то едят кашу. Сашка быстро пробегает взглядом по лицам, но Севы среди них нет. Даже удивительно.
- Я просто ищу одного студента, - почти не врёт Сашка.
- А позавтракать? – удивляется и, кажется, расстраивается тётка за прилавком. – Каша горячая, булочки вот только достала, косички с маком и сахаром.
- Да деньги дома забыла сегодня, - сочиняет Сашка на ходу. – Оставила и сумку, и кошелёк на столе.
- За кофе, что ли? – всплёскивает руками тётка. – Да завтра отдадите, в чём проблема?
И, не дожидаясь новых возражений, суёт Сашке поднос. На подносе тарелка дымящейся геркулесовой каши, булочка с маком и сахаром и гранёный стакан с кофе.
- Почему за кофе? За всё. Завтра занесу, - бормочет ошарашенная Сашка.
- А за что ещё? Каша и булки-то бесплатные, - в свою очередь удивляется тётка.
- Для преподавателей?
- Для всех. Александра Николаевна, а с вами всё в порядке?
- Что? А, да… Простите, заработалась совсем. Спасибо за кофе!
Сашка поскорее отходит от прилавка, устраивается за самый дальний столик и принимается за кашу. Вот вообще не любитель каш, а жизнь со Всеволодом Алексеевичем давно отучила жрать сладкие булки без особой причины. Но вкусно! И она с удовольствием наворачивает геркулес, не забывая посматривать по сторонам. Чутьё подсказывает, что должен появиться Севушка. Но появляется не он.
В столовую входит девчонка, подозрительно напоминающая саму Сашку. Короткие волосы, резкие черты и джинсы вместо всем привычных тут платьев: пошлых ситцевых летом и унылых шерстяных зимой. Возраст девчонки Сашка не берётся определять на глаз, уже поняла, что в прошлом возрастные границы стёрты: молодёжь выглядит свежее, чем их ровесники в Сашкином поколении, а взрослые, наоборот, стареют быстрее и естественнее без косметики и ботокса. Но примечательны в девчонке даже не джинсы и короткие волосы, а то, что она вот-вот заревёт. И Сашка это прекрасно видит.
- Кофе, пожалуйста.
- Кашу возьми, Лена. Кофе на пустой желудок вредно.
- Да какая каша, тёть Маш… Меня выгоняют.
И всё, слёзы ручьём. Получает свой стакан кофе вместе с жалостливым взглядом тёти Маши и идёт искать свободный столик. Свободный как раз напротив Сашкиного. Садится, отворачивается к окну. Кофе стынет на столе, слёзы текут по щекам. На улице ещё и дождь начинается, как будто без него сырости мало. Сашка мрачно наблюдает. И размышляет. Осень… Судя по листве и относительно тёплой погоде, сентябрь, ну октябрь. До ближайшей сессии как до расстрела. Кто её может отчислять и почему? Не сдала что-то в прошлую сессию, оставили пересдавать на осень? А разве так раньше делали?
- Что случилось? – негромко интересуется Сашка. – За что выгоняют?
Она сама не знает, почему спрашивает. Уж её-то какое дело. Не Севушка же. Ну подумаешь, одной актрисой в стране будет меньше. На Доронину девка не похожа, а других артисток, кого Сашке было бы жалко, она вспомнить не может.
- За посещаемость.
- Скорее, за не посещаемость, - хмыкает Сашка. – То есть за прогулы?
- Да я не прогуливала! Я не специально! Мы с родителями в Крым ездили, в августе, к тётке. А назад билетов не было, понимаете? Все же к сентябрю уезжают. И мы ждали билеты. На неделю опоздала на занятия. А потом заболела… Ещё неделя мимо…
- Справку из поликлиники приносила?
- Нет, - тут девка опять начинает рыдать, и у Сашки закрадываются нехорошие подозрения. – Я не так болела… А аборт делала, понимаете…
Сашка давится кофе. Ну да, стоит вспомнить, какими были аборты в это чудесное время. Тут не то, что на неделю, можно на месяц из строя вылететь. А если учесть, что речь об артистах, которые не только за партой сидят, но и у станка стоят, хореографического…
- И получается, что у меня куча пропусков. А я не виновата…
Ну да, родители не позаботились о билетах, а ты о средствах контрацепции. Хотя, Саша! Конец шестидесятых, аборт и есть средство контрацепции.
- Я ж говорю, я все пропуски отработаю. А они, мол, ты репетиции срываешь…
- Подожди, - вздыхает Сашка. – А ты пробовала к старосте подойти и через него вопрос решить?
Чёрт его знает, конечно, как в ГИТИСе всё устроено, но во времена Сашкиной учёбы вопрос с пропусками занятий решался как раз через старосту. То есть через саму Сашку. Она, всегда носившая журнал, и выставляла пропуски. И могла, если нужно, и подтереть лишние, и просто не вписать. И делала так, если знала, что человек нормально учится и обещает наверстать пропущенное. Да у них попробуй не наверстай, на первой же практике выгонят, и тогда уже староста ничем не поможет.
- Староста меня и заложил! – девка рыдает над стаканом с кофе так, что тот скоро перельётся. – Козлина! Пошёл к декану докладывать. Декан говорит, чтобы товарищеский суд устраивали. И если курс решит, то он подпишет приказ об отчислении.
Однако. Нет, ну а чему Сашка удивляется? Ты вспомни, в каком ты времени. Время правильных комсомольских мальчиков, которые батю родного заложат, чтобы выслужиться перед партией. А девку жалко. Затравят её «товарищи», можно не сомневаться. И за короткую стрижку, и за джинсы, явно купленные родителями за границей или в какой-нибудь «Берёзке», и за слишком свободную половую жизнь, ведущую к абортам. А говоря точнее, за то, что не похожа на общую серую массу. И две недели пропусков тут всего лишь предлог.
Сашка чувствует, как злость начинает закипать где-то внутри. Плавали, знаем. Времена меняются, а ненависть к тем, кто отличается от большинства, остаётся. И хочется чем-то помочь девчонке. Вот только она ещё не сообразила, чем может помочь фониатр в такой ситуации. Если только старосту найти и побеседовать с ним с позиции взрослого… Так они сами уже взрослые.
- А как фамилия вашего старосты? – на всякий случай уточняет Сашка.
- Туманов, - сквозь зубы выплёвывает девка.
***
«… - Убью козла!
- Плакать будешь!
- Буду. Ладно, просто морду набью…
- И почему сразу «козёл»? Я был молод и неопытен.
- Нет, я всё понимаю! Желание откосить от службы, попытки волочься за каждой юбкой. Но закладывать! Мне за вас стыдно!
- А ты выясни, сначала, может, у меня мотив был! Кстати, Сашенька, на перемене парни моего круга обычно толпятся в курилке.
- Вы мне помогаете или надеетесь, что при свидетелях я постесняюсь вас отмутузить?
- Да я вообще молчу!»
Найти курилку довольно просто – туда спешит большинство старшекурсников после звонка. Ещё проще оказывается найти смолящих парней и, к Сашкиному удивлению, даже девчонок Туманова. Вот он, звезда зоопарка! Стоит, окружённый толпой ребят и что-то громко рассказывает. В зубах папироса, на шее шарф, закинутый длинным концом на плечо. Ну просто Остап Бендер, белой кепки не хватает.
- В общем, мои уезжают на дачу, на два дня. И в воскресенье я привожу её домой. А там уже стол накрыт: селёдочка, картошечка, - вдохновенно вещает недоделанный Бендер, стряхивая пепел на землю.
- Водочка, - подхватывает кто-то из слушателей. – Ты нашёл, что даме на стол поставить!
- Что было, то и поставил! – огрызается Сева. – А то на нашу стипендию разгуляешься! Не водка была, а портвейн! После него-то самое интересное и началось…
Сашке становится тошно. Орангутанг. Натуральный. Упивается всеобщим вниманием и хвастает победами на любовном фронте. Интересно, начнёт рассказывать, как он свою даму сердца шпилил после селёдочки с картошечкой или всё-таки сумеет вовремя остановиться? То есть тьфу, совсем Сашке не интересно!
- Ребят, сигареткой не угостите? – нарочито громко и нарочито небрежно интересуется она, подходя поближе.
Вдохновлённый рассказ тут же обрывается. Парни оборачиваются и смотрят на неё во все глаза. Очевидно, штатный фониатр ГИТИСа не курит. По крайней мере, не в присутствии студентов. Но кто-то уже тянет ей пачку «Тройки». О, отец такие курил. Маленькой Сашке очень пачка нравилась, красивая, с конями. А сигареты дрянь редкостная.
- Студент Туманов, вы знаете, что шарфик вас не спасёт от ларингита, если на осеннем ветру в одной рубашке стоять, - как бы вникуда сообщает Сашка, прикуривая от любезно поднесённой кем-то спички. – Золотой голос курса, надежда всех преподавателей, и так себя бережёте. У вас же, если не ошибаюсь, скоро ответственное выступление?
Сашка уже успела выяснить у рыдающей Лены любопытные подробности. Заодно кое-как успокоила девчонку, так что рыдать она перестала и поскакала на занятия. В конце концов, приказа об отчислении ещё нет и товарищеский суд ещё не назначен. Рано биться в истерике.
- Да, в концерте к годовщине Октябрьской революции, - с гордостью подтверждает Сева, на всякий случай поправляя шарфик. – В Колонном зале Дома Союзов! Оратория Щедрина «Ленин в сердце народном»!
Нет, ну объективно есть, чем гордиться. Колонный зал – очень престижная площадка того времени, да и до сих пор. Концерт к годовщине Октября – одно из главных мероприятий того времени. И Сева молодец, ещё не получил диплом, а уже поёт на профессиональной сцене, да ораторию Щедрина – серьёзный репертуар. Но! Вести себя надо по-человечески!
- Наслышана, - кивает Сашка. – Партия Бельмаса. И произведение сложное. Именно поэтому, Всеволод, жду вас сегодня у себя в кабинете.
- Зачем? – обалдевает Сева.
- Ваш декан просил убедиться, что ваши бесценные связки в полном порядке и не подведут родной институт в последний момент, - бесстрастно врёт Сашка. – Тем более если учесть вашу вредную привычку курить на ветру.
Разворачивается и уходит, точным щелчком отправив окурок в урну.
- Но вы ведь сами курите. И тоже на улице, - доносится ей в спину.
- Так я и не пою, - хмыкает Сашка. – Бельмаса. В сердце народном.
Как она и предполагала, он появляется на пороге её кабинета через десять минут. Сашка как раз успевает этот самый кабинет найти и хоть немного осмотреться. Ничего выдающегося: стол, стулья, халат, который, похоже, надевают по большим праздникам. Из инструментов только зеркала и шпатели.
- Садись, - Сашка кивает на стул. – Рассказывай, на что жалуешься.
- Ни на что не жалуюсь, - Сева удивлённо на неё смотрит, но на предложенный стул садится. – Это же вы меня вызвали. Можно побыстрее? А то у меня занятие сейчас.
- По какому предмету?
- Исторический материализм.
Господи, это ещё что за зверь? И зачем оно нашему артисту?
- Ничего, пропустишь. Не специальность же.
- Вам легко говорить, - вздыхает Туманов. – Его Потапов преподаёт. А я ему ещё философию пересдать должен с прошлой сессии. Послезавтра пойду.
И на лице отражается такое страдание, как будто глюкометр показал десятку, а сокровище хочет жрать в ночи. Очень знакомое выражение, аж обнять потянуло. Но Сашка мысленно одёргивает себя.
- Не учил, что ли?
- А когда? У меня репетиции каждый день. То Бельмас в оратории, то Никита Батурин в «Холопке». Это для курсового спектакля.
- Ну, если ты завалишь пересдачу философии, то курсовой спектакль можно и не репетировать, - замечает Сашка. – А летом не было времени подготовиться?
- Да не понимаю я эту заумь! – вдруг взрывается Сева. – Вот зачем мне, артисту, философия? Знаете, на чём он меня завалил весной? На категорическом императиве Канта! Вот зачем мне его знать?
Да действительно. Главное, петь погромче и девок снимать покрасивее.
- Ну как же, - усмехается Сашка. – Станешь ты известным певцом, поедешь на гастроли в Калининград…
- Почему певцом? Я артистом оперетты буду.
Не будешь…
- Хорошо, станешь известным артистом оперетты, поедешь на гастроли в Калининград. Принимающая сторона обязательно захочет тебе достопримечательности города показать. И вот придёшь ты, Народный артист Всеволод Туманов на могилу Канта. И будешь над ней стоять дурак дураком и думать, чем же этот чувак известен… Чего он тут лежит за такой красивой оградкой… А директор местной филармонии, который тебя пригласил, будет стоять и думать, что в голове у нынешних артистов один резонатор…
Смотрит глазами синими, ресничками хлопает. Но по взгляду не похоже, чтобы Сашка его убедила. Ну да, тоже мне аргумент, чья-то там могила.
- Короче, - вздыхает Сашка. – Не сдашь философию, вылетишь из института и станешь дворником, а не артистом. И никто тебе могилу Канта показывать не захочет. А категорический императив Канта – это очень просто! Вот ты сейчас пропускаешь занятие, потому что у меня сидишь. Но ты же староста. Ты же можешь сам себе пропуск и не проставить в журнале.
- Могу, - соглашается Сева, не чувствуя подвоха. – Но Потапов всё равно заметит. У него своя тетрадка есть.
- То есть, не будь у него своей тетрадки, ты бы себе пропуск не проставил в журнал?
- Нет, конечно. Дурак я, что ли…
- А всем остальным ребятам и девчатам на курсе ты пропуски проставляешь?
До него постепенно доходит. Жираф ты, солнышко.
- Да я вообще не пропускаю, если хотите знать! Это вы меня сейчас задерживаете! Смотрите уже моё горло, и я пошёл.
- Сиди, - Сашка включает тот тон, которым с неадекватными дедами в военном госпитале разговаривала, но никогда – со Всеволодом Алексеевичем. – Я тебе категорический императив Канта объясняю. Себе ты пропуски не проставляешь. Своим друзьям, я полагаю, тоже. Да? В глаза мне смотри. Да. А вот, например, Лене Ильиной ты не просто поставил все пропуски, но и доложил о них декану.
- Потому что из-за Лены срывались репетиции! Ей дали роль, а она исчезла на неделю. А как мы должны без неё репетировать? Она же коллектив подводит!
- И сколько у вас репетиций было за неделю?
- Две.
- А всего сколько будет до курсового спектакля? Он же в декабре состоится?
- В январе. На сессии.
- Тем более.
Сашка спокойна как удав. На фоне эмоционального, взвинченного Туманова сохранять олимпийское спокойствие очень легко. Она примерно поняла, что у него в голове творится. Молодая версия куда проще взрослой, и Сашка чувствует превосходство возраста и опыта. Вероятно, так же ощущает себя Всеволод Алексеевич, когда сама Сашка истерит по какому-нибудь пустячному, с его точки зрения, поводу.
- Вот зачем ты пошёл к декану, если две репетиции ничего не решат?
- Но она же подводит коллектив! Это же неправильно, пропускать занятия, - кипятится Сева.
- Так. То есть, стуча декану и отмечая пропуски Лены, ты исходил из принципа нравственности. Ты считаешь, что это безусловно правильно. Все посещают занятия, готовятся к спектаклю. И все, кто не посещает занятия, получают пропуск в журнале, который грозит неприятностями вплоть до отчисления.
- Ну да…
Как-то не очень уверенно у него это «да» звучит.
- Но себе ты можешь «н» в журнал и не поставить.
- Но я же не подвожу при этом коллектив! Я не репетицию пропустил, а нудный, никому не нужный предмет.
- Так. То есть к себе ты относишься как к цели, если мы исходим из того, что человек, личность – это высшая цель в философском учении. А к Лене ты относишься как к средству. К своему личному средству хорошо сыграть спектакль и получить пятёрку. Как цель, как личность ко своей проблемой, из-за которой Лена пропускала занятия, Ильина тебя не волнует. А принцип нравственности заключается в том, чтобы к каждому человеку относиться как к цели. Императив же означает, что ты возводишь принцип нравственности в закон. И категорически принуждаешь себя ему следовать вне зависимости от того, идёт речь о тебе самом или о Лене Ильиной. В этом и заключается суть категорического императива Канта.
Фух. Аплодисменты, занавес. Что ж ты, солнышко, такой тупой-то… И когда уже поумнеешь…
Сидит. Осознаёт. Ну, по крайней мере, пытается.
- Что тебе плохого эта Лена сделала? – устало интересуется Сашка, отходя к окну и доставая сигареты.
Благородные студенты ей целую пачку подогнали. И коробок спичек. Интересно, если окно открыть, это недоразумение не простудится? Хотя, гуляет же он по двору раздетым.
- Она заносчивая. Всегда выделяется из коллектива, - охотно начинает перечислять Туманов. – В джинсах на занятия ходит. В Крым поехала отдыхать летом и задержалась. Все первого сентября на лекции пошли, а она на пляже там валялась, загорала.
То есть он так ничего и не понял.
- Это плохо по-твоему, из коллектива выделяться?
- А что хорошего? Коллектив – это же самое главное.
- Да? А почему ты тогда так радуешься, что тебе роль Бельмаса дали? Стоял бы в хоре и не выделялся.
Молчит.
- И вообще, зачем ты в артисты пошёл? Артисты всегда выделяются из толпы. Надо было на завод, механиком там или слесарем. В рабочий класс, как все. Вот где настоящий коллектив, вот где все равны. А артист – это всегда индивидуальность. Если артист «как все», то дерьмо это, а не артист.
На последней фразе Сашка понимает, что завелась. А так хорошо начинала. Ну что вот ты на мальчика кидаешься? Он в другом времени живёт, ему с детства мозги промывали, что надо строем ходить. И по большому счёту он из строя вышел, поступил же в театральный, роли вот уже получает, без пяти минут солист. Что ты его дрессируешь? Без тебя найдутся желающие. Да просто жизнь научит, пару раз приложив как следует.
« - Действительно, Сашенька, не ломай мальчику психику, - звучит такой любимый, мягкий, но в то же время с ехидцей голос.
- Ему сломаешь, конечно… Если только рельсом. Железнодорожным. Как дала бы по башке…
- Вот лучше бы взяла и поднатаскала его в философии. У тебя отлично получается. А то он три раза пересдавать будет Потапову, чтоб его на том свете черти ещё сто лет жарили.
- Добрый вы какой. Если я возьмусь с этим недоразумением всю философию учить, он, вы, тьфу, оба, короче, до старости не доживёте!
- Ой, можно подумать, ты философию с первого раза сдала!
- Я – с первого!
- И что тебе попалось на экзамене?
- Базис и надстройка в теории Маркса.
- Так это легкотня!
- Да? Вот я сейчас ваше юное альтер эго спрошу, спорим, он поплывёт?
- Всё, ушёл.
- Счастливо».
А юный Туманов так и не «отвис». Сидит, думает. Судя по всему, разговоры про него, любимого, как творческую единицу ему гораздо ближе, чем какие-то там императивы и нравственные законы.
- Я никогда не хотел «как все», - вдруг выдаёт он. – Как батя не хотел, чтоб с утра до ночи на службе. Как мои друзья не хотел, на стройке, весь день в грязи, в песке и бетоне. Или на заводе, в машинном масле. Один и тот же станок, одна и та же форма, одна и та же булка с кефиром на обед. У нас в подъезде, в квартире напротив, дядя Толя живёт. Он за сборную СССР в волейбол играет. Вот он не как все. Он за границу ездит, у него пиджак есть в синюю клеточку, и туфли замшевые, тоже синие. У нас синих замшевых нигде не найдёшь, я их раньше и не видел никогда, даже не знал, что бывают. И пластинки он привозит, а на них совсем другая музыка. Понимаете?
Сашка кивает. Отлично понимает.
- Не как все только спортсмены и артисты, - продолжает он. – И я занимался музыкой и спортом, с детства. Просто музыка пересилила.
Просто спортсмен из тебя, солнышко, как из говна пуля.
- Но, заметь, важно быть хорошим артистом. Или хорошим спортсменом. Потому что там своя серая масса. Не все выступают за сборную Союза.
- Я стараюсь. Мне вот Бельмаса дали.
- Да замучил ты со своим Бельмасом. Ты его хоть сыграй, ладно? Не просто спой. И вообще не парься, никому твой Бельмас не нужен, вместе со всей этой ораторией.
- Что?!
- Ничего. Философию, говорю, сдай. Иди сейчас домой и до послезавтра зубри билеты. А то вместо сборной Союза будет тебе станок и булка с кефиром.
Сева послушно встаёт и идёт к двери. Вдруг останавливается, поворачивается.
- Александра Николаевна…
- Что?
- Я тут подумал… У вас так хорошо объяснять получается. А вы со мной не позанимаетесь? Пожалуйста…