Сашка ухмыляется – этот голос «с неба», принадлежащий всесильному режиссёру, звучит невероятно пафосно. А тут ещё и свет притушили, в оркестре скрипки тревожно пропиликали «интро». Всеволод Алексеевич откинулся в кресле, насколько позволяла спинка, и даже глаза прикрыл, готовый внимать искусству участников. Сашка аж залюбовалась. Как он всё же красив в образе артиста: белая рубашка расстёгнута на две пуговки, голубой пиджак делает глаза чуть ярче, чем есть на самом деле. Тональник и прочие приблуды гримёров сделали лицо не то, чтобы моложе, но свежее, а черты чётче. Сашка его любым любит: и помятым с утра, и отёкшим, когда сахар зашкаливает, и небритым особенно. Но артист всё-таки очень красив, а главное, доволен собой, своим статусом и всем происходящим. Сашка чувствует волны позитива, исходящие от него сейчас.
Звучит вступление первой песни, на сцене появляется бабушка божий одуванчик. Седые волосы собраны в куль, очки с такими диоптриями, что глаз не видно. Платье шили, вероятно, в ателье ещё при Сталине. Сашка такие фасоны только на картинках в старых книгах видела. Бабушка запевает внезапно тонким-тонким голоском, что-то из итальянской классики. У Сашки глаза лезут на лоб, столь неожиданно это несоответствие формы и содержания.
Всеволод Алексеевич приоткрывает один глаз, одна бровь вопросительно лезет вверх. Это не к Сашке вопрос, он сам по себе озадачен, но Сашка всё равно заглядывает в блокнот. М-да, знать бы, что за песню бабушка исполняет. Сашка-то сильна только в отечественной эстраде. Но в блокноте, вроде бы, ничего итальянского не отмечено.
Песня подходит к концу, бабушка стоит, растерянная. То ли не понимает, что никто к ней не повернулся, то ли ещё надеется на чудо. Кресла наставников разворачиваются автоматически, и Сашка также автоматически дёргается. Что это ещё за карусель? Если так после каждого номера будет, они Всеволода Алексеевича укатают до тошноты. Но Туманов вполне бодро начинает анализировать выступление бабушки. Своим «сказочным» тембром рассказывает, как прекрасно она звучит в своём возрасте, как чудесно она пела.
- Так вы меня к себе берёте? – обрадованно перебивает его бабушка.
- К сожалению, нет, - Всеволод Алексеевич с благожелательной улыбкой разводит руками. – Я же не могу взять всех!
- А зачем тогда хвалите? Ой, а давайте, я вам другую песню спою! Я могу из вашего репертуара! «Ромашки спрятали-и-ись! Поникли лютики-и-и!».
Бабке даже музыкальное сопровождение не нужно, она сама себе оркестр. И споёт, и спляшет. Сашка смотрит на неё зачарованно: вот же человек без комплексов! Лица Всеволода Алексеевича ей сейчас не видно, но судя по подрагивающей руке, свисающей с подлокотника, он ржёт.
- Спасибо, мы вас услышали!
- Нет, подождите, Всеволод Алексеевич! Я ещё могу про нашу любимую Москву! «Дорогая моя столица». Вы её пели, помните?
- Да что я только не пел!
- А давайте вместе?
Бабушка так волнуется, так старается понравиться, что Сашке её уже жалко. И сокровище жалко, потому что он вдруг встаёт из своего кресла:
- Давайте, я вас провожу!
И идёт к ней на сцену. А сцена прозрачная, подсвеченная изнутри. И, судя по тому, как осторожно и медленно он идёт, скользкая. Или он просто не видит, куда наступает. Со стороны картинка получается печальная: пожилой артист ковыляет до не очень вменяемой бабули и под ручку выводит её со сцены. Под грохот аплодисментов и крики «браво», абсолютно не соответствующие ситуации. Зрителями модераторы руководят, которые показывают им, как надо реагировать на то или иное событие.
Всеволод Алексеевич возвращается в своё кресло, Сашка поглядывает на часы. В общей сложности выступление бабушки заняло двадцать минут. Если столько времени тратить на каждого участника, которого надо взять, да плюс те, кого не возьмут, они тут до утра просидят. И сразу начнут съёмку второго дня. И что от Туманова после этого останется?
Ко второй участнице, народнице в ярком красном платье потомственной казачки, практически сразу поворачивается «Томочка», осыпает её комплиментами, которым Всеволод Алексеевич охотно поддакивает, улыбаясь во весь рот. Третьего участника, мужика, которому никак не дашь шестьдесят плюс, с академическим вокалом, забирает к себе в команду «Коленька». Но когда Всеволод Алексеевич отвешивает дежурный комплимент и участнику, и его наставнику, вдруг слышит:
- А ты-то куда смотрел? Что ж не повернулся?
Сашку сразу напрягает тон Коленьки. Николая Петренко, если быть точной, она уже загуглила. Вспомнила, что дядька снимался в кино и пел на эстраде свои же песни из кинофильмов. Обычный с виду мужик, худощавый, чуть моложе Туманова, но не бодрее. Тоже наверняка с кучей болячек в этом возрасте. Сашка к нему абсолютно ровно относилась до начала шоу. Но теперь насторожилась.
- Коля, мне нечему его учить! – Всеволод Алексеевич разводит руками. – Он готовый профессионал!
Мужики обмениваются взглядами, за которыми жадно следят камеры. Тем временем выходит следующая участница. На этот раз цыганка, или просто дама в образе. И мотив звучит разухабистый, что-то такое Сашка на радио «Шансон» слышала, в такси играло. Это точно не ко Всеволоду Алексеевичу, он блатняк не переносит. Но на всякий случай Сашка заглядывает в блокнот и столбенеет. «Дым сигарет», четвёртый номер. И галочка стоит. Вашу ж мать. Сашка ловит взгляд Туманова, уже подёрнутый дымкой – то ли заслушался, то ли засыпает, - и еле заметно кивает. У него глаза на лоб лезут. Но кнопку послушно нажимает. Кресло разворачивается в самом начале песни. Теперь надо дослушать до конца и придумать какое-нибудь внятное обоснование, почему он повернулся. Сашке его даже жалко. Нет, лично ей песня вполне по душе, под настроение можно и шансон. Но Всеволод Алексеевич очень не любит «кабацкое творчество», как он сам выражается. Крайне консервативный товарищ.
- Спасибо за ваше прекрасное выступление! – начинает Всеволод Алексеевич. – Какая экспрессия! Сколько красок мы услышали в вашем голосе. Расскажите, пожалуйста, о себе.
Дальше следует традиционное «меня зовут, я приехала из…». Всё это время Сашке не видно лица Туманова, поэтому она любуется на его руки, подсвеченные сейчас прожекторами. Красивые, с узкими кистями и длинными пальцами. Слушать участников ей не очень интересно, Сашка никогда не увлекалась народным творчеством, и в этом смысле сноб ещё хуже Туманова. Руки куда интереснее.
- Я буду очень рад видеть вас в своей команде!
- Может, и она тебе полезной окажется, репертуар расширит! – вдруг раздаётся голос Тамары. – А что, Севушка? Споёшь дуэт. Шансон ты ещё никогда не исполнял!
- Настоящему художнику всё по плечу, могу и шансон, - не остаётся в долгу Туманов.
Так. У Сашки разыгралось воображение, или уважаемые наставники пытаются задеть её сокровище уже вдвоём? Что вообще происходит?
Кресла снова разворачиваются, она тревожно вглядывается в знакомое до каждой морщинки лицо, но не может ничего считать. Он в маске «Туманова». Благожелательная улыбка и абсолютно пустые глаза.
Участники идут один за другим, Сашка всё чаще поглядывает на часы, замечая, что Туманов уже ёрзает в кресле, реже из него встаёт, чтобы подойти к участникам, меньше и сдержаннее комментирует каждое выступление – устал. Мог бы попросить перерыв, но не попросит же. Сашка начинает нервничать. Она слишком хорошо знает его привычки и потребности, ему уже пора что-нибудь съесть, точно пора попить чаю и сходить до заведения. Но коллеги бодры и веселы, а он ни за что первым не сдастся.
Сашка потихоньку встаёт со своего места и подходит к редактору.
- Пора сделать перерыв, - спокойно сообщает она.
- Перерыв запланирован через два часа.
- Сейчас запланируйте. Артисту надо передохнуть, попить чаю.
Редактор оценивающе смотрит на Сашку. Что она может предъявить? Директора Туманова все наверняка знали в лицо. А она кто? Ну болтается у неё на шее бейджик, подумаешь. Но Сашка стоит, морда кирпичом, продавливает характером. И редактор пожимает плечами.
- Хорошо, сейчас скажу режиссёру, что Туманову нужен перерыв.
- Перерыв всем нужен, Петренко уже три раза микрофон ронял, - мрачно замечает Сашка. – А у вашей Тамары Александровны тушь потекла.
Редактор на неё косится, но куда-то убегает. Через пять минут объявляют перерыв.
Гримёрка одна на всех наставников, мальчиков и девочек, но большая. Но Сашка недовольно хмурится – при Томочке и Коленьке она не может откровенно допросить сокровище по поводу самочувствия. Да и он продолжает изображать жизнелюбие, улыбается, обменивается с коллегами впечатлениями.
- Ну, Тамара, тебе лучшие вокалюги достались! – шутит он. – И самые молодые! А у меня одной семьдесят, второму восемьдесят один. Что я с ними делать буду?
- Делиться опытом сценического долголетия, - хмыкает Петренко.
Сашка бросает на него очень тяжёлый взгляд. Старость, конечно, надо уважать, но… А тот словно ничего и не замечает, уселся в кресло, широко расставив ноги, в телефон полез. Всеволод Алексеевич делает вид, что не слышал шпильки. Устраивается перед зеркалом, причёску поправляет, которая без лака вся рассыпалась, разумеется. Сашка встаёт у него за спиной, помогает и внимательно смотрит через зеркало.
- Всё в порядке, Всеволод Алексеевич? Как вы?
- Прекрасно, Сашенька. Столько музыки сегодня, столько хороших песен. Я заряд бодрости на месяц вперёд получу.
- Надеюсь.
Вроде не играет, вроде искренне говорит.
- Сделаешь чайку, Саш?
Сашка кивает, идёт ставить чайник.
- И мне, - отрывается от телефона Петренко.
У Сашки очень характерно изгибается бровь.
- Я ещё уколы делать могу, вам не надо? В любые места.
Всеволод Алексеевич хмыкает. Петренко хлопает глазами. Чай Сашка всё же готовит на всех, но чашку подаёт только Туманову. Остальные пусть сами разбирают, тут им не ресторан. Тем более, что в гримёрку подтянулись девочки-редакторы, ещё какой-то персонал, и всех наставников окружили вниманием. Кроме Всеволода Алексеевича, потому что возле него уже была Сашка. И теперь она стоит напротив, опираясь на гримёрный столик, смотрит, как он пьёт, держа чашку обеими руками. Боится уронить на людях. Дома она давно не обращает внимания, если он что-то перевернул, разлил, пронёс мимо рта. И он давно перестал смущаться. А тут совсем другое дело. Да и костюм испортить не хотелось бы.
- Перекусить не хотите? Нет? Тогда давайте хотя бы яблочко. И пару печенек к чаю.
Перерыв длится полчаса, и Сашке кажется, что этого мало. Он не отдохнул, да и что это за отдых, в набитой людьми комнате? Где опять же ни расслабиться, ни раздеться. Но Всеволод Алексеевич сам рвётся в бой. Мол, давайте быстрее снимать, чего зря время вести.
Вернувшись в студию, Сашка понимает, что её уже подташнивает и от яркого света, и от громких звуков, и от необходимости постоянно держать лицо. Ещё и зрители беспрерывно вопят, скандируют «браво» даже после откровенно провальных выступлений, потому что им так подсказывают модераторы. Общая наигранность, от этих криков и пластиковых декораций до благожелательной улыбки Туманова в ответ на явные провокации других наставников, Сашку уже бесят. Да и формат шоу бесит тоже. Ну что это за команда? Семьдесят лет, восемьдесят один. Что с ними делать? Чему их учить? Петь? Для чего? Засветятся они три раза в телевизоре, что дальше? Никто не заключит контракт с бабушкой или дедушкой. Ни один продюсер не захочет раскручивать пенсионеров. Проект абсолютно бессмысленный, трата времени и ресурсов. Одна радость, что Всеволод Алексеевич доволен. Вроде бы доволен. Поговорить с ним Сашке так и не удалось.
До следующего перерыва они успевают прослушать ещё десять человек, в команду Туманова попадает третья участница, бабулечка, удачно косившая под Шульженко. На седьмом или восьмом участнике Сашка думает, что конкретно в этом варианте «Голоса» даже благо, что прослушивания слепые, ибо большую часть участников лучше не видеть. Сгорбленные, плохо двигающиеся, иногда и откровенно плохо одетые, с трясущимися руками и головами. Многие надеются сделать первый шаг на большую сцену будучи в куда более печальном состоянии, чем Туманов, со сцены ушедший. Сашка не может не размышлять в этом ключе, и настроение становится только хуже. К тому же она замечает, что Туманов сильно устал. Он почти не комментирует отказы, только хвалит каждого участника примерно одними и теми же фразами: «Прекрасный голос, как вы сохранили такой тембр, очень эмоциональное исполнение». Кончается это тем, что одна женщина, которую язык бы не повернулся назвать бабушкой, прямым текстом интересуется:
- Если я так хорошо пела, что ж вы ко мне не повернулись?
- Да, Севушка! Ты вот всех хвалишь, - подхватывает Петренко. – Но в команду не берёшь. Ты на ошибки тогда укажи!
Проблема была в том, что Петренко к женщине как раз повернулся. Так что перевести стрелки обратно Всеволод Алексеевич не мог. Как будто у Петренко на столе красный блокнотик не лежал.
- Коля, я не буду делать за тебя твою работу, - через паузу выдаёт наконец Туманов. – Теперь это твоя исполнительница. И я уверен, ты сможешь скорректировать верхние ноты, которые звучали абсолютно мимо. И ты наверняка слышал, что второй куплен неправильно интонирован, и…
И его достали, понимает Сашка. Когда у него становится такой, словно сквозь тебя смотрящий взгляд, а губы поджимаются, лучше бы искать пятый угол. Сашка его в подобные моменты старается не трогать.
- Перерыв сорок минут, - объявляет «глас божий». – Просьба зрителям покинуть помещение для проветривания.
Это отличная идея, потому что на съёмочной площадке довольно душно, Сашка замечает, что Туманов машинально теребит ворот рубашки.
- Пойдём на улицу, - просит он, беря её под локоть. – Не хочу опять в гримёрке толпиться.
Общаться он со своими расчудесными «коллегами» не хочет, понимает Сашка.
- Могли бы вам отдельную комнату предоставить, - ворчит она по дороге на задний двор Мосфильма. – Нашли мальчика. Простите, Всеволод Алексеевич, надо было мне заранее обсудить все эти вопросы с организаторами. Не получается из меня Ренат.
Он аж останавливается, изумлённо на неё смотрит.
- Бог с тобой, девочка. Ты не обязана, да никто и не требует. Я же сам вёл все переговоры по проекту, тебя перед фактом поставил. Ты и так прекрасно справляешься с ролью цербера, от тебя вон все редакторы шарахаются. А Коля меня уже спрашивал, что за чудесное создание меня сопровождает.
- Прям-таки чудесное создание? – хмыкает Сашка, залезая с ногами на какую-то оградку и закуривая. – Всеволод Алексеевич, садитесь, вот же лавочка.
- Да не хочу, насиделся уже. Ну, Коля высказался несколько жёстче, но общий смысл ты поняла. Зависть это, Сашенька. Банальная стариковская зависть.
- У него старая и страшная жена под девяносто килограммов? – Сашка намеренно язвит, чтобы немножко развеселить уставшее сокровище.
- Нет, он вообще один живёт. С женой разошёлся сто лет назад, потом просто гулял, пока было с кем. Дочка есть, но с отцом она не общается, насколько я знаю.
М-да, развеселила, называется. Сашке даже жалко становится этого Петренко.
- Ясно теперь, почему он такой токсичный.
- Какой? – изумляется Туманов.
- Токсичный. Ну, зловредный. Всё время вас задеть пытается. И Тамарочка эта ваша не лучше. Как будто вы ей в чай плюнули, честное слово. О, Всеволод Алексеевич, а вот там какой-то киоск. Смотрите, оттуда люди со стаканами идут. Пойдёмте, посмотрим, вдруг там чего вкусненькое дают?
Удивлённо смотрит на неё, но кивает, соглашается. Не спрашивает, можно ему или нельзя. И Сашка, пока они неторопливо, будто бы прогуливаясь, идут к киоску, очень надеется, что там найдётся что-нибудь для него не слишком опасное. Но его в любом случае надо покормить, а в гримёрке сто процентов начнётся «не хочу, не голоден», потому что там посторонние взгляды. Да и хилые нарезки бледного сыра и дешёвой колбасы, которые поставили артистам, Сашку не особо впечатлили.
Они бредут по аллейке, никуда не торопясь. Времени ещё много, да и без Туманова точно не начнут, погода хорошая, в Москве уже ощущается осень, тогда как в Прибрежный она придёт не раньше октября. Сашка хотела по привычке взять его под локоть, но передумала, отдёрнула руку. Манёвр не остался незамеченным.
- Это что ещё такое, Александра Николаевна? У вас снова приступ туманофобии?
- Чего у меня приступ?!
- Ты снова боишься до меня дотронуться? Что-то новенькое. То есть хорошо забытое старенькое!
- Да ну вас! Я думала, вы застесняетесь. Ну, мол, под руку ведут, сейчас люди увидят.
- Люди пускай молча завидуют!
И сам приобнимает её за плечи на глазах у всех: зрителей, вышедших прогуляться, редакторов, курящих возле мусорок. И идёт себе спокойненько, ни на кого не смотрит. Сашка за ним. Так идти не очень удобно, зато приятно.
Выбор в киоске весьма приличный: десять видов кофе, начиная с банального латте и заканчивая пижонским лавандовым рафом. Пряничного, правда, нет, - Сашка его теперь всегда ищет, машинально. В качестве перекуса предлагаются горячие бутерброды, пончики и роллы с овощами и мясом.
- Давайте по роллу? – предлагает Сашка, хотя без него выбрала бы пончик, а сейчас так ей вообще ничего не хочется. – С курицей есть, и с лососем.
Всеволод Алексеевич отрицательно качает головой.
- Сашенька, я не буду есть во время съёмок. Потому что мозги отключаться начнут, в сон потянет. А мне надо внятно рассказывать, почему мне то выступление понравилось, а это не понравилось. Закончим съёмку, поужинаю.
- Вам так нельзя теперь, - тихо говорит Сашка. – Вы же знаете. И при падении глюкозы мозги тоже отключаться будут, поверьте. Давайте, со мной за компанию. И кофе, чтобы лучше соображалось. Мне лавандовый раф возьмёте?
Он ей вообще ни разу не упал, раф этот, лавандовый. Ладно пряничный, но кофе с полевой травкой, серьёзно? Совсем они тут, в Москве, с ума посходили. Жалко, что не с коноплёй. Но Сашка знает, как привести его в чувство. Вроде улыбнулся, полез за бумажником.
Едят тут же, за столиком возле киоска. Всеволод Алексеевич жуёт без особого аппетита, что странно. Правда не хочет? За целый день не проголодался? Как-то ненормально на него сцена действует. На обратном пути он вдруг сворачивает с дорожки к синей пластмассовой будочке, назначение которой вполне очевидно.
- На секунду, Саш. Тебе не нужно?
- Господи, а до павильона дойти никак? Там же нормальный.
- А ты в нём была? – хмыкает Всеволод Алексеевич. – Один на всех артистов, включая участников шоу, и по типу «дырка в полу», прощу прощения.
- Не была, - честно признаётся Сашка. – М-да, уровень, конечно… Не Голливуд, скажем честно. Всеволод Алексеевич, может быть, вы не будете на такое вот соглашаться? Как-то не по статусу это вам.
- Сортир не по статусу? – с улыбкой уточняет он, выходя из будочки. – Поэтому надо отказаться от эфира не федеральном канале? Или выкатывать организатором райдер с требованием персонального горшка?
- Ну хоть бы и так! Давайте в следующий раз я буду переговоры вести?
- Я представляю. «Золотой унитаз для Всеволода Алексеевича, трёхразовое питание с подсчётом хлебных единиц и двух рабов с перьевыми опахалами к его креслу».
- Примерно, - хмыкает Сашка.
Шутки шутками, а от мысли, что им ещё столько же времени предстоит сниматься, Сашку в дрожь бросает. Она уже устала как собака, что говорить о нём? И не остановишь же ничего, не отменишь, на завтра не перенесёшь. Задействованы сотни людей, аренда павильона, наверное, расписана на месяцы вперёд и стоит бешеных денег. Какой бы Туманов ни был звездой, это не его сольный концерт, где можно командовать. И то не получится, ибо зрители, проданные билеты и куча обязательств. Какая всё же несвободная профессия.
Съёмки длятся ещё четыре часа и проходят как-то совсем без огонька. Тамара и Петренко тоже подустали, комментарии дают всё более скудные, подпевают редко и неохотно. Между собой наставники переругиваются тоже вяло. А если добавить сюда возраст участников и подбор репертуара, половина которого такой нафталин, что даже Сашка его впервые слышит, получается совсем уж грустное зрелище. В команду Туманова больше никто не попадает, Сашка сверяется со списком. Оставшиеся двое, вероятно, будут выступать завтра. Так что Всеволоду Алексеевичу совсем скучно. Наконец объявляют о завершении съёмок. Туманов жмёт руку «Коленьке», ещё раз обнимается с «Тамарочкой» и спешит к машине. По дороге домой молчит, откинувшись на сидении, даже глаза прикрыв. Сашка его не трогает, ни о чём не спрашивает. И очень хорошо понимает. Ей тоже не хочется лишнего слова сейчас произносить. Хоть от неё и не требовалось весь день на камеру работать, а всё равно усталость дикая. Слишком много взглядов, людей, света. А они, поклонники, ещё чего-то от него хотели в своё время. Ловили вот так после концертов, надеялись на какое-то общение. Пусть не она лично, но её друзья-товарищи так точно. Им казалось, что это часть его профессии, что не так уж сложно уделить поклонникам десять минут, сфотографироваться, сказать какие-то добрые слова. И не понимали, обижались, если он проходил мимо и прятался в машине с тонированными стёклами. А сейчас Сашка сама готова отстреливать любого, кто потребует хоть секунду внимания от её сокровища. Потому что видит, как у него заострились черты, запали глаза, и даже рука, свисающая с подлокотника, как-то нехорошо подрагивает. Кормить, замерять сахар и укладывать спать, срочно. И надеяться, что всё обойдётся.
- Я в душ, - объявляет Всеволод Алексеевич, едва переступив порог квартиры.
- Набрать вам ванну?
- Нет, в кабинке постою.
- Двери не…
- Я знаю!
Таким тоном, что Сашка сразу пожалела, что вообще рот открыла. Всё, успокойся. Он устал, у него тоже нет желания любезничать. Сашка уходит на кухню, организовывать ужин. И минут через двадцать ловит себя на мысли, что он слишком долго купается. В ванной Всеволод Алексеевич может и час пролежать, да, но в душе-то стоять долго не захочется. Идёт на разведку, понимая, что имеет все шансы нарваться на скандал. Осторожно заглядывает в приоткрытую дверь. Душевая кабинка тут неудобная, с высоким подъёмом, зато большая, просторная. С прозрачными дверцами, через которые хорошо видно силуэт Туманова.
- Всеволод Алексеевич, у вас всё нормально? – громко, чтобы перекрыть шум воды, спрашивает она.
Не слышит, что ли? Как стоял, так и стоит. Как-то он странно стоит, кстати. Не моется, а просто покачивается под струями воды. Сашка начинает беспокоиться уже всерьёз. Плевать, если отругает, в конце концов. Она подходит и приоткрывает створку.
- Всеволод Алексеевич?
Даже не дёрнулся. Ну да, смущение – это не про него.
- Желаешь присоединиться, Сашенька? Залезай, места достаточно.
- Да тьфу на вас! Ужин остывает, между прочим! Вы решили до стерильности вымыться, что ли? Что так долго?
Стоит, молчит, как-то мрачно на неё смотрит. По волосам, по лицу, по плечам текут струи воды. Кажется, он даже не намыливался, все баночки и флакончики на полке в один ряд стоят, слишком ровно.
- Всеволод Алексеевич, вы чего?
Сашке уже страшно становится.
- С вами всё в порядке?
- Почти. У меня нет сил вылезти.
И Сашку дрожь пробирает от искренности и какой-то обречённости в его голосе. Он, конечно, вылез, сам, без посторонней помощи. Надеть халат она уже ему помогла. И до кровати дошёл. Насчёт ужина на кухне за столом Сашка и не заикнулась, в постель ему принесла, заставила хоть что-то проглотить прежде, чем уснёт. А потом сидела рядом с ним, спящим, и смотрела в планшете, полностью прикрутив звук, предыдущий сезон «Голоса». И искренне не понимала, как из такого унылого действа, которое она сегодня наблюдала, получается вполне приличное шоу. И почему Всеволоду Алексеевичу так важно в нём участвовать. Впрочем, нет. Последнее понимала, конечно. Но легче от этого не становилось.
***
Сашка боялась, что наутро он просто не встанет. Дома часто бывало, что после больших физических нагрузок следующий день он проводил в постели. И даже любила такие постельные дни: устраивалась на мягком плече, и они смотрели какую-нибудь ерунду по телевизору, болтали обо всём на свете, ели яблоки и его печеньки, просто дремали. Но здесь, в Москве они себе такой роскоши позволить не могли.
Однако Сашка зря переживала, Всеволод Алексеевич встаёт, и встаёт сам, по первому звонку будильника. Бледный, конечно, и не слишком энергичный, но ни на что не жалуется. Идёт умываться, и Сашка подрывается на кухню готовить завтрак. Ничего особенного: выложить на тарелки творог из пачки, залить сиропом из стевии со вкусом пломбира, заварить свежий чай. Когда Всеволод Алексеевич заходит на кухню, Сашка замечает, что он прихрамывает. Господи, только не колено опять. Они, конечно, в Москве, далеко ехать не придётся, но как же это сейчас не вовремя. Туманов ловит её озабоченный взгляд и качает головой.
- Всё в порядке, Сашенька. Ноги отекли вчера сильно, за ночь не прошло. Сегодня придётся обувь сменить, в туфли я не влезу, пожалуй.
Чёрт! Сашка вчера сама так устала, что даже не обратила внимания. А ведь он действительно весь день провёл в узких туфлях. Ладно, не таких уж и узких, тоже на размер больше его обыкновенного, но в любом случае жёстких. И надо было вечером хоть намазать ему ступни чем-нибудь, снимающим отёки, мазью какой-нибудь, их сейчас в любой аптеке сто видов. Да уж, совмещать обязанности директора и тёти доктора оказалось не так просто. Не тянете, Александра Николаевна.
А он, кажется, не замечает её сеанса самоуничижения. Меланхолично жуёт, смотря в окно. В окне ничего интересного, кроме дождя, не показывают. И Сашка подозревает, что мыслями он уже на телестудии.
- Давайте мокасины наденем. Я надеюсь, вы ничего не натёрли вчера?
Он рассеянно кивает, и Сашке совсем перестаёт нравиться происходящее. Он уже замученный, а ему придётся ещё целый день общаться, оценивать каждого участника, работать на камеры. И отменить ничего уже нельзя, перенести.
Сашка помогает ему одеться и особенно обуться. В растоптанные мягкие мокасины ноги еле-еле влезают. Но Сашка замечает кое-что похуже отёков. Он всё-таки растёр левую ногу – красный воспалённый ободок идёт от подъёма до лодыжки.
- Всеволод Алексеевич, присядьте-ка куда-нибудь, это надо обработать.
- Саш, машина уже стоит.
- Машина постоит.
У Туманова вопросительно выгибается бровь. То ли от её тона, то ли от самого факта. Сашка редко ему возражает, особенно так решительно.
- Всё настолько серьёзно, Саш? Я не маленький мальчик Сева, который натёр ножку сандаликом, и это трагедия. Впрочем, в те времена никто бы внимания и не обратил.
Сашка молча его усаживает и идёт за аптечкой, где у неё точно лежало что-то заживляющее и пластырь. Серьёзно, Всеволод Алексеевич. У маленького мальчика Севы не было диабета как минимум.
По крайней мере, они перестали друг друга смущаться. Сашка вспоминает, как прошлый раз, здесь, в квартире на Арбате она помогала ему обуться, и оба стеснялись, пытаясь перевести неловкую ситуацию в шутку. Сейчас на такие мелочи никто и внимания не обращает. И волнует Туманова исключительно время – как бы на съёмку не опоздать.
- Без вас вряд ли начнут, - замечает Сашка, когда они спускаются в лифте к машине.
- Перед коллегами неудобно будет.
- Перед которыми? Этими двумя, которые вас вчера весь день троллили?
- Что делали?
- Поддевали.
Удивлённый взгляд. Не заметил он, что ли? Или не принял близко к сердцу?
Всеволод Алексеевич пожимает плечами:
- Терпеть не могу наплевательское отношение ко времени других. Помню, снимали мы какую-то новогоднюю передачу, финальную сцену, где все артисты, принимавшие участие в проекте, должны были вместе петь. А одного нет. Уже довольно популярного в те времена, но самого молодого из нас. Фамилию я тебе не скажу, Сашенька, а то ты на него взъешься.
- Его фан-клуб не переживёт такой потери.
- Язва. Так вот, ждём мы его полчаса, час. Человек двадцать артистов, и народных, и заслуженных. Декабрь, замечу, у всех график жёстко расписан: другие съёмки, концерты, корпоративы.
- Это самое главное!
- Разумеется! Заработок на полгода вперёд.
Сашка усмехается. Они уже в машине, едут на Мосфильм и наверняка веселят шофёра своими разговорами и шуточной перепалкой. Как недавно сказал про них Всеволод Алексеевич, хорошо сыгранная пара. Если выражаться актёрскими терминами. Хорошо притёрлись друг к другу, хорошо сыгрались.
- Так вот, наконец он появляется. Весёлый, жизнерадостный. Всем кивнул и спрашивает, мол, когда начнём съёмку. Не извинился даже, Саш! Ну я и не выдержал, встал, подошёл к нему и сказал всё, что о нём думаю. А думал я много интересного. Что ты хихикаешь?
- Представляю. В морду хоть не дали?
- Очень хотелось. Но я младших не бью.
- А в газетах написали, что дали.
Смотрит на неё озадаченно.
- Так ты знаешь эту историю? А, ну да… Всё время забываю. Так даже не интересно, Саш.
- Очень даже интересно. Когда вещает первоисточник, да ещё и с живыми эмоциями, всегда интересно.
Почему-то вдруг захотелось прижаться к нему, обнять. Он такой бледный сидит, под глазами тени. Вроде и одет нарядно, и причёсан, и морально собрался. Осталось только загримировать, и будет артист Туманов, парадно-выходная версия. А всё равно жалко его. И Сашка сама не знает, чувствует она его состояние или сама себе придумывает. Но свои желания сдерживает, конечно. В машине водитель, да и Всеволод Алексеевич настроен на работу, а не на обнимашки. К тому же они почти приехали.
Второй съёмочный день для Сашки оказывается даже легче. Привыкает она, что ли? И к свету, и к громкой музыке, и к необходимости следить за происходящим вокруг. Если б ещё не растущая тревога за Всеволода Алексеевича, было бы совсем нормально. Он вроде бы вошёл в образ, довольно живо комментирует выступления участников, подпевает, шутит. И Сашке остаётся надеяться, что его сил и энтузиазма хватит до конца съёмок. А ещё она надеется, что съёмки завершатся быстро – как только все наставники скомплектуют команды, действо закончится. Тамаре не хватает одного человека, Всеволод Алексеевич и Петренко должны взять ещё по двое. К одному Петренко уже повернулся. Тумановский кандидат, если верить блокнотику, тоже на подходе. Сашка так увлекается изучением списка, что даже не замечает, как на сцене разгорается скандал. Она поднимает голову, когда улавливает раздражение в любимом голосе. Что за дела? Вроде всё было мирно: какая-то приятная тётушка со странно знакомым Сашке лицом пела весёленькую песню про весну. Песенка тоже была знакомой, пела тётушка неплохо. Ну дребезжал голос по-старчески на верхах, но у кого он тут не дребезжит.
- Поймите, мы не можем взять всех, - объясняет Всеволод Алексеевич.
- Так объясни мне, хотя бы, Севушка, что не так было в моём выступлении? «Лена, когда ты поёшь про весну, она наступает даже в декабре». Не твои ли это были слова?
У Сашки челюсть отвисает. Да тут какая-то личная история началась. Или продолжается?
- Это были мои слова, Лена. Но сказанные тридцать с лишним лет назад!
А в голосе Туманова уже металл звенит. Сашка таких интонаций от него и не слышала, наверное, никогда. В их обычной жизни никогда. А вот сценический Туманов таким тоном отчитывал коллектив или полоскал Рената.
- Что же изменилось? Постарела? Так и ты, мой хороший, не помолодел!
В студии стоит звенящая тишина. Сашка не понимает, почему не вмешается режиссёр? Ведь происходящее явно выходит за рамки телешоу. И очень хочется надеяться, что не попадёт в эфир. Остальные наставники тоже примолкли, переглядываются. И Сашка не знает, надо ли ей вмешаться? Что бы сделал Ренат? Наверняка потребовал прекратить съёмку и увести странную женщину за кулисы. Объявил бы перерыв, и пусть Всеволод Алексеевич разбирается с дамой. Но Сашка не Ренат. И они с Тумановым не коллеги. Пусть Ренат не был равным своему боссу, но всё же имел совершенно другой статус, чем она, тётя доктор. Ей с ним ещё жить, в конце концов. И она не знает, что сделать, чтобы не рассердить его ещё больше.
- Я и не лезу на сцену, заметь. С репертуаром столетней давности. Прости, Лена, но тебе следовало выбрать другую песню. Мы сидим к тебе спиной. Мы тебя банально не узнали!
- Да уж, идеальным слухом ты похвастать никогда не мог.
Да что ж такое-то! Что за токсичная бабка! Сашка понимает, что Туманов в ярости. Его публично унижают, а он скован рамками приличия, потому что наставник, потому что мужчина, в конце концов. Их беседа и так похожа на кухонные разборки старых супругов.
- Елена, я помню ваше выступление на «Песне года», - вдруг приходит на помощь Тамара. – Это было красиво, нежно, музыкально. И сейчас мы все, я уверена, с удовольствием вспомнили замечательную мелодию нашей юности. Спасибо вам за минутку ностальгии!
Тут просыпаются наконец модераторы, заставляя зрителей подскакивать и орать «Браво», как они делают после каждого номера. И странной тётушке ничего не остаётся, кроме как уйти со сцены под аплодисменты. Всеволод Алексеевич натянуто улыбается. Понимает, что все камеры сейчас сфокусированы на нём. Провожает тётушку взглядом, поворачивается к наставникам.
- Ну, ничего не поделаешь, друзья! Такова жизнь. Кто-то уходит со сцены, кто-то приходит. Творческое долголетие – штука очень редкая. Надо философски ко всему относиться.
Тамара согласно кивает с такой же вежливой улыбкой. Сашка уже вздыхает с облегчением, но в этот момент раздаётся голос Петренко.
- А я не согласен! Я лично не могу относиться философски, потому что ситуация отвратительная! Женщина была достойна пройти дальше! Она замечательно пела.
- Ну так и повернулся бы, Коль! – не выдерживает Всеволод Алексеевич.
И Сашка понимает, что он на пределе. Надо объявлять перерыв и как-то его успокаивать. Ему вообще такие нагрузки не нужны, а нервные – уж тем более. Сейчас и сахар, и астма, всё сразу начнётся. Хорошо, если ещё не давление в придачу.
- А то ты не понимаешь, почему я не повернулся!
- Ну вот и сиди молча!
- Перерыв! – раздаётся «голос с небес».
Сашка срывается со своего места к сокровищу и видит, как он сползает в кресле. Натурально сползает, откинувшись на спинку и безвольно свесив руки с подлокотников. Глаза прикрыл, лицо бледное-бледное.
- Всеволод Алексеевич! Что? Плохо?
Открывает глаза, а взгляд мутный, плавающий. Совсем нехорошо.
- Так, надо отменять съёмку и ехать домой немедленно.
- Нет, - голос звучит твёрдо и с внешним видом совсем не соотносится. – Даже не вздумай. Сейчас быстренько всё доснимем, чуть-чуть осталось. У тебя есть пшикалка?
- Чего? Какая ещё пшикалка? – Сашка даже растерялась. – Ингалятор, что ли?
Ингалятор есть, на всякий случай, но зачем ему? Дышит он как раз абсолютно нормально. Тут или сахар, или давление, или общая усталость. Или всё вместе.
- Нет. Которой сосед наш, таксист спасается.
- Нитроспрей, что ли? Господи, ещё не хватало. Вам зачем? Сердце болит?
Мотает головой.
- Нет. Но он вроде им хорошо так реа… Реанимируется, вот!
- Пошли в гримёрку. Чай вам надо, крепкий. И сахар проверить. А нитроспрей мне надо пшикать, с вами и вашими Леночками.
Сашка ворчит, чтобы хоть как-то отвлечь и его, и себя. Уводит в гримёрку, где, к счастью, никого нет. Тамара и Петренко, видимо, решили свежим воздухом подышать. Или в очереди стоят, в общий туалет. Сахар оказывается низким. Уже легче, поднять проще и быстрее, чем сбить. Сашка быстро заваривает ему крепкий и сладкий чай, ищет в сумке конфеты.
- Здесь шоколадки есть, - Всеволод Алексеевич тянется к вазочке на столе. – Я отсюда возьму, хорошо?
- На здоровье.
Сашка старается сохранять спокойствие. Молча и грустно смотрит, как он расправляется с шоколадкой, как пристраивает ноги на подножку гримировального кресла, чтобы были чуть повыше, как проводит руками по лицу, забыв, что накрашен.
- Завтра весь день будем лежать, - говорит Сашка. – Подъёмы только до туалета.
- Напугала ежа голой жопой. Да с удовольствием.
Сашка хмыкает. Не совсем всё плохо, раз звучат приколы в стиле Туманова.
- А когда вам надо будет репетировать с вашим собесом?
Туманов пожимает плечами.
- Я ещё не уточнял у организаторов, что там от нас требуется. Всё потом. Когда этот чёртов день закончится.
Под предлогом дамских надобностей Сашка выскальзывает из гримёрки, оставив Туманова допивать чай. Но идёт не в туалет, а к редактору. Самому главному из тех, что в зале. Выше него, насколько она понимала, только «голос с неба», а дальше директор канала.
- Всеволод Алексеевич плохо себя чувствует, - без предисловий начинает она. – Но не хочет срывать съёмку. Давайте как-нибудь так сделаем, чтобы для него всё закончилось сегодня побыстрее.
- Это невозможно, - пожимает плечами редактор. – Есть регламент слепых прослушиваний. Съёмки закончатся, когда все наставники…
- Съёмки закончатся прямо сейчас, если Туманов развернётся и уедет, - перебивает Сашка. – Вы мне ещё про беспристрастный отбор расскажите. Про честные выборы и доброго дедушку Ленина.
- Какого Ленина? – ошарашенно переспрашивает редактор.
- Который в Мавзолее. Лежит. Значит так. Меняйте местами ваших конкурсантов. Давайте быстренько отснимем два номера с Тумановым, он укомплектует свою команду, и мы поедем домой. Остальных доснимете без его бесценного мнения. Потом монтажом добавите его светлый лик. Я думаю, это не сложно.
- Но…
- Вы хотите, чтобы он тут свалился? Скорую вызывать, вот это всё? Завтра во всех газетах… Оно вам надо?
- Я понял…
- Чудесно!
В результате на съёмку ушло каких-то полчаса. После чего «голос с небес» объявил, что Всеволоду Алексеевичу нужно срочно уезжать на правительственный концерт, поэтому он может быть свободен, остальное доснимут без него. Надо было видеть изумлённое лицо Туманова. Но возражать не стал, позволил Сашке себя увести. В гримёрке она быстро покидала его вещи в сумку, подхватила кофр.
- Всё взяли, ничего не забыли? Поехали, машину нам уже подали.
- Куда поехали-то? На правительственный концерт? – усмехается он.
- Ага. В Кремль. А остальные пусть молча завидуют.
Всеволод Алексеевич качает головой, но улыбается.
- Далеко пойдёшь, девочка. Так даже Ренат не борзел.
- Личный интерес, Всеволод Алексеевич. Хочу быстрее оказаться с вами в постели. У Рената такой мотивации не было.
- И слава богу, - хмыкает Туманов и идёт к машине.
Вроде бы довольный жизнью. А это для Сашки самое главное.
Даже не знаю, может, про Леща такое и говорят в реальной жизни? А то всё больше видишь, как люди удивляются его живости и активности в таком возрасте. Кто там эстрадой из анонов интересуется, может, поделитесь?
Но если Сашка вконтакте читает комменты про Сокровище в поисках хвалебных од, то она просто ищет повода обидеться и ущемиться. Она бы ещё на одноклассники или двач зашла поискать, где кого красноречиво хвалят. А было бы неплохо, кстати. Похождения Сашки на дваче. Или в холиварке. Или на багине - искать и обсуждать мудроженщин 
Тончайший телемост получился бы.