Сашку будит настойчивый стук в дверь. Господи, ну кто так тарабанит? Стоп. А кто вообще может тарабанить? Всеволоду Алексеевичу вряд ли придёт в голову стучаться в собственную спальню. Может, дождь по крыше? Или… Твою ж мать… Когда это кончится уже?
Так, что у нас сегодня? Комната. Мрачная, тёмная. Первый этаж, на окне решётка. За окном снег… До самого подоконника. Потрясающе просто. Но в комнате не холодно, терпимо. Особенно в военной форме из плотного сукна. Что?!
Сашка вскакивает и оглядывает себя. Форма? Военная? С погонами? Майорскими погонами.
А дверь тем временем открывается.
- Товарищ майор медицинской службы, разрешите обратиться?
Ик…
- Обращайся…
Сашка разглядывает чудо, ввалившееся в дверь. А армия ему на пользу пошла. Вон как в плечах раздался, и знакомые щёки наметились. В здоровом парне с весёлыми синими глазами, подтянутом, перепоясанном портупеей, вытянувшемся перед ней по стойке «смирно» явственно проглядывают черты её любимого артиста. Кстати, уже артист и есть! У него лира по погонах. Да ты ещё и старшина, солнышко. Молодец!
- Я это… Температуру померить пришёл.
А сам радостный-радостный. Как будто он за конфетами пришёл.
Сашка смотрит на сокровище, задумчиво смотрит на стол, заваленный бумажками, на стетоскоп, висящий у неё на груди, на гранёный стакан, в котором карандаши соседствуют со шпателями и градусником. Итак, «you're in the army now». Прелесть какая. А значит, мы не в Москве, а где-то в районе Волгограда. Или он ещё Сталинград? Нет, уже Волгоград, да… А вы, Александра Николаевна, майор медицинской службы и начальник медсанчасти, судя по всему. Чудесно.
- Зачем? – спокойно интересуется Сашка, однако выуживает из стакана термометр и протягивает Туманову.
- Да ломает что-то. Командир роты к вам отправил.
- Садись, меряй. Что-нибудь болит? Горло, голова?
Странная история. Сашка рассматривает улыбчивого парня и не может ничего понять. Во-первых, она хорошо знает, как выглядит Всеволод Алексеевич с температурой. У него появляется нездоровый блеск в глазах, и он стелется ковриком по ближайшей кровати. А не скачет молодым лосем. Впрочем, чего это она. Лось-то перед ней и правда молодой. Откуда ей знать, как молодой Туманов справлялся с болячками. Ну да, внешне не похож на болезного. Но мало ли…
Во-вторых, Сашка пытается разобраться в своих ощущениях. Твой Всеволод Алексеевич пришёл в медсанчасть! Тётя доктор, давай, лечи быстрее! Бегай по потолку, ищи пятый угол, бейся в истерике (всё это мысленно, конечно, внешне надо излучать спокойствие). А Сашка не чувствует ничего, кроме лёгкого профессионального интереса. Ну да, Туманов. Ну простудился, подумаешь. Зима как бы, можно и простудиться. Маршировали вон по плацу на морозе, наверное, вспотели. Потом постояли на построении – продуло. Выпьет пару таблеток парацетамола, пройдёт.
- Горло болит, да, - сообщает тем временем Сева. – Мне бы чайку горяченького.
- Ресторан тебе тут, что ли, - фыркает Сашка и застывает в ужасе от самой себя.
То есть она только что нахамила персональному божеству? Отказала болезному в чашке чая?! Расскажет Всеволоду Алексеевичу, он же не поверит. Собственно, он во всю эту историю не поверит. Но Сашка просто не воспринимает его как «того самого Туманова». И в данный момент распределение ролей «майор – старшина» для неё оказалось гораздо более органичным, чем «тётя доктор – болеющее сокровище».
Сашка открывает дверь в смежную комнату, понятия не имея, что за ней. А за ней жилое помещение. Вероятно, здесь и живёт товарищ майор медицинской службы Александра Тамарина. Кухонька с плитой, газовой, между прочим, стол, кровать, даже телевизор есть! И чайник, само собой. Сашка ставит его на плиту, шарит по полкам шкафчика в поисках заварки и сахара. Ему же ещё можно с сахаром. Да уж, телевизор – это замечательно, но Сашка скорее предпочла бы заварку в пакетиках, а не в коробке со слоном. Слона она, кстати, ещё застала, память даже сохранила отчётливую картинку из детства: маленькая Сашка сосредоточенно вырезает маникюрными ножничками слона из жёлтой картонной коробки. Потом играла с ним, пока не обтрепался. Ностальгия, и чай пахнет вкусно. Но возиться с обыкновенной заваркой то ещё удовольствие.
А вот сахара на полках не наблюдается. Зато есть банка сгущёнки. Сашка прихватывает её и вместе с чашкой выносит в комнату, где сидит Туманов.
- Ну, сколько намерил?
- А? Что? Ой, а я забыл градусник засунуть.
Улыбается и суёт градусник под мышку. Жизнерадостный идиот. Сашка скептически поднимает бровь. Что с ним? Всеволод Алексеевич даже в его нынешнем состоянии не такой рассеянный.
- Чай, - Сашка ставит перед ним чашку. – Со сгущёнкой пей, для горла полезно. И вообще полезно. Вам тут, наверное, сладкого не хватает?
Откуда-то она помнит, что в армии срочники больше всего тоскуют по сладостям. Сева пожимает плечами.
- Да нет, в ансамбле хорошо кормят. Вот когда я в общевойсковых был, там да, голодно… А чем открыть?
Банка-то запечатана. Это тебе не современные пакетики с навинчивающейся крышечкой. И тефалевской открывашки, которая сама срезает верхнюю часть банки, тут не завалялось.
- Сейчас нож поищу.
Сашка уходит в жилую комнату. Нож обнаруживается быстро, он лежит на дощечке для хлеба рядом с половинкой буханки.
- Ты ножом сможешь открыть? Не нанеся себе увечий, старшина Тума…
Ехидная фраза повисает в воздухе, потому что Сашка успевает заметить, как старшина Туманов отдёргивает градусник от чашки с горячим чаем. Ах ты ж засранец!
Сашке даже смешно. Вот меньше всего ожидала тут-то! Ладно бы в пионерском лагере или школьном медпункте. Но здоровый лоб! Сколько ему там? Девятнадцать? Двадцать? Что за детские приколы?
- Ну и зачем? – интересуется она, усаживаясь напротив.
Хлопает ресницами. А ресницы длинные… За такие любая девчонка душу бы продала. Сашкино сокровище вообще без них уже давно.
Улыбается.
- Простите, товарищ майор. Мне очень надо сегодня в части остаться.
- В смысле? А варианты?
- Нас на стройку погонят, - признаётся Туманов, причём в его покаянно-трагичном голосе Сашка отчётливо слышит актёрство. – А там минус двадцать. Опять весь день лопатой махать. А я артист, у меня голос. Заработаю бронхит, вам же меня лечить придётся, только уже по-настоящему. В следующее воскресенье вон смотр художественной самодеятельности общевойсковой. Кто петь будет, если я с бронхитом слягу?
«Я тебе слягу», - мрачно думает Сашка.
- На какую ещё стройку? Ты же вроде в ансамбле, а не в стройбате.
Смотрит на неё удивлённо, и Сашка прикусывает язык. Если она тут служит не первый день, то должна бы знать, что за стройка. Так… Сталинград, Волгоград… Год у нас примерно шестидесятый – шестьдесят первый…
- Мамаев Курган, что ли?
- Ну конечно! Всех же гонят, и стройбат, и артистов, и даже вон артиллеристов.
Да уж от артиллеристов толку больше будет, чем от вас, певцов и музыкантов, надо думать.
- Ты чай допил?
Сашка заглядывает в его опустевшую чашку. Банка со сгущёнкой тоже опустела, кстати. Аппетит настоящий Тумановский.
- Молодец. Свободен, старшина.
У Севы вытягивается лицо.
- Товарищ майор! Ну может быть, напишете справочку, а? Что у меня температура? Всего один денёчек в части отсижусь. Ну у меня же голос.
- Артист, чтоб ты понимал, это не только голос, - назидательно сообщает Сашка. – Голос всего лишь инструмент. К нему мозги должны прилагаться. И эмоции, настоящие, неподдельные. Ты понимаешь, что тебе судьба даёт возможность прикоснуться к истории? Мамаев Курган! Там тридцать с лишним тысяч наших солдат захоронено! Там Вечный огонь ещё сто лет гореть будет, а ветераны до последнего дня своей жизни будут приходить туда девятого мая и плакать. Ты должен почувствовать это место, понимаешь? Чтобы потом все свои эмоции вкладывать в песни.
- Какие песни?
Сева смотрит на неё ошарашенно, явно не понимая, как связана карьера артиста и ковыряние лопатой промёрзшей земли.
- Да хоть какие! Об этой войне ещё петь и петь.
В памяти сразу всплывает: «Давным-давно прошла война, но у Мамаева Кургана сейчас такая тишина, что слышно всполохи тумана…». И её он тоже споёт. Проникновенно, трогательно, до мурашек и кома в горле. Но только в том случае, если не будет сачковать, нагревая термометры в кружке с чаем. Додумался, тоже мне. А если бы стекло лопнуло? Хлебнул бы потом чайку с ртутью?
- Всё, старшина, иди. И скажи спасибо, что я твоему командиру не докладываю…
Вспыхнул, аж до кончиков ушей покраснел. Вскочил с места.
- Разрешите идти?
- Сто раз уже сказала, вали отсюда, симулянт.
Когда за Севой хлопает дверь, Сашка подходит к окну и упирается лбом в холодное стекло. Да уж, суровы вы, Александра Николаевна. Ну а что? Жалеть его, засранца? Чтобы из него не мужик, а пародия выросла, что ли? Вот пусть сначала мужик вырастет, состарится, а потом она его пожалеет. Во всю широту души.
***
Сама выгнала и самой же теперь скучно. Сашка уже и чай три раза попила, и книжку, найденную в столе, почитала, и даже телевизор попробовала смотреть, но, во-первых, разглядывать нудящего про рекорды пятилетки диктора на крохотном экране через увеличительную и сильно искажающую линзу – то ещё удовольствие. А во-вторых, Сашка некстати вспомнила страшилку из детства, как в соседской квартире стоял старый, ещё советский телевизор, и одна девочка очень долго его смотрела, хотя ей не разрешали. Телевизор взорвался, и вся квартира сгорела. Сейчас Сашка понимала, что история наверняка была придумана родителями, дабы отвадить ребёнка от зомбоящика. Но чёрный проём окна и подпалины на стенах Сашка видела своими глазами.
И теперь Сашка мучается бездельем и угрызениями совести. Что на неё нашло? Ишь ты, Макаренко выискался. Каждый день тебе выпадает шанс с молодым Севушкой пообщаться? Выписала бы ему справку да оставила у себя в медпункте.
- И что? – сама с собой спорит Сашка. – О чём с ним говорить? Общих интересов – ноль. Ты уже с подростком пробовала пообщаться. Это у Всеволода Алексеевича за спиной целая жизнь, ты его можешь слушать часами. И спорить с ним можешь часами. И даже молчать вам с ним вместе интересно. А чем этот салага отличается от пацанов из твоего двора, с твоего потока в институте? От всех тех молодых людей, на которых ты смотрела как на пустое место.
Но и торчать в медпункте без всякого дела скучно. То ли спать ложиться, надеясь на новую локацию, то ли попробовать выйти за территорию военной части. Сашка не очень разбирается в своих должностных обязанностях, но даже если ей влепят рапорт за самоволку, то что? Завтра он потеряет всякое значение. Ну хорошо, а куда идти? На улице мороз, снега по колено, ещё и пасмурно. Идеальная погода для прогулок. Военная часть наверняка за городом. Ценой героических усилий добраться до центра города и… что? Посмотреть на стройку века вместо Мамаева Кургана? А разрушенное здание мельницы и скульптуры кружащихся детей ты и так видела своими глазами.
После обеда, который Сашке, к её огромному удивлению, принёс прямо в медсанчасть стеснительный солдатик, появляются настоящие пациенты. Сначала парень с порезанным и сильно кровящим пальцем – неудачно отрабатывал наряд на кухне, картошку чистил. Потом ещё один с температурой. На сей раз с настоящей температурой, Сашка глаз не сводит с робеющего под её тяжёлым взглядом пацана. Выдаёт таблетки и отправляет в лазарет – ещё одну примыкающую комнату. А ближе к вечеру, когда Сашка всерьёз раздумывает улечься спать и досрочно закончить скучное воплощение, вваливается толстяк с лирами на погонах. Вваливается как к себе домой и плюхается на стул возле Сашкиного стола.
- Здравия желаю, - выдыхает он и стягивает фуражку. – Померь давление, Александра Николавна.
На вид ему лет шестьдесят. Голова седая, одышка, вид замученный. Похоже, он тут частый гость. Сашка послушно достаёт тонометр. Ещё бы вспомнить, как с ним управляться. У них с Тумановым электронный, без фонендоскопа работающий. А таким мамонтом она последний раз в военном госпитале пользовалась.
- Ого. Сто на сто шестьдесят. Вам бы полежать, товарищ… э-э-э…
Вот Гугл бы не помешал. Сашка не все воинские звания наизусть помнит и по погонам определять умеет.
- Товарищ подполковник.
Не возражает, значит, правильно определила. Только устало головой качает.
- Таблетку дай какую-нибудь, само пройдёт.
Сашка приносит ему таблетку и чай. Жалко мужика, какой-то он затраханный. И с таким давлением действительно стоило бы полежать.
«Нашла-таки себе объект для сочувствия, да, Сашенька? Лечить мы можем только стареньких», - ехидно комментирует внутренний голос.
- Слушай, Александра Николаевна, - подполковник вдруг смотрит на неё с интересом, что-то вспомнив. – А к тебе сегодня мой Туманов не заходил? Старшина.
- Заходил, - кивает Сашка, судорожно соображая, как выгораживать симулянта, если что.
Одно дело не дать справку и отправить работать вместе со всеми. Другое – заложить перед командиром и обречь на наряды вне очереди. Так подставлять сокровище она не собирается.
- И что, здоров он?
- Ну так, лёгкое ОРВИ, выдала цитрамон и отправила дальше родине служить, - Сашка выбирает сказать полуправду. – А что?
- Да ротный докладывал, что смурной он какой-то, солист наш. Они ж сегодня на объекте были. Ну а что? Служба должна быть службой, у них и так то репетиция, то концерт. В крайнем случае политзанятия. Уже забыли, когда последний раз по плацу ходили. Ну вернулись, до отбоя свободное время у них. Помыться там, подшиться, впечатлениями обменяться. Устали всё-таки пацаны, замёрзли. А сейчас иду к тебе, и Туманов мне на глаза попался. Стоит у окна и чуть не плачет. Я ему говорю, старшина, ты вспомни вообще, где находишься. Это что, говорю, такое? Собрался, форму одёрнул, больше, говорит, не повторится. Но видно же, что с парнем что-то не так. А он у меня солист, понимаешь? И концерт скоро важный, общевойсковой смотр. Я ж вот и думаю, случилось что или заболел.
Сашка пытается сообразить, что могло произойти. Ну устал, ну замёрз. Молодой Туманов, конечно, сильно от её сокровища отличается, но вряд ли же он заплачет от усталости. Мужик всё-таки, не кисейная барышня. Может быть, эмоциональный перегруз? Мало ли, что он там, на Мамаевом Кургане мог увидеть. Или раскопать…
Да нет, бред. Там давно всех перезахоронили, и солдатики наверняка какие-нибудь подсобные работы выполняли, подай-принеси. Да и опять же, не кисейная барышня.
- Отправьте его ко мне, товарищ подполковник. Сам же не придёт ни за что. Может, температура, может, горло болит, - предлагает Сашка. – Второй раз лекарство надо выпить, опять же.
Подпол задумчиво кивает и встаёт. Сашка смотрит ему вслед. Странная какая-то военная часть. Больше на пионерский лагерь похожая. С Тумановым носятся как с писаной торбой. Вот ещё бы комдив обращал внимание на старшину. Но солист же! Надежда всего ансамбля.
Вспомнился некстати старый анекдот про Всеволода Алексеевича. Когда конферансье объявляет: «Выступает Всеволод Туманов. Без ансамбля». А замученный бесконечными гастролями Туманов выходит к микрофону: «Да один, бля. Как дурак, бля».
Может быть, в оригинале анекдот был и не про Туманова, но Сашка впервые услышала и запомнила его именно в этой версии. Ну и где там сокровище без ансамбля?
Сева появляется через полчаса. И куда делась утренняя весёлость. Взгляд потухший, уголки глаз опустились. Хм, а Сашка и забыла, что у него от природы верхние веки нависают. Лет в шестьдесят этот засранец сделал первую блефаропластику, и Сашка слишком привыкла к «обновлённой версии».
- Старшина Туманов по вашему приказанию…
- Да садись уже, господи. Чай будешь? У меня тут ещё пирожки от обеда остались, с мясом и с повидлом.
Смотрит удивлённо, но кивает. Правильно, солнышко. От любых расстройств помогает сладенькое. Кроме кишечных, конечно.
- Спасибо, что комдиву не рассказали про градусник, - говорит он, когда на столе появляются две чашки с чаем и тарелка с пирожками.
- Как поработал сегодня? Как впечатления?
Пожимает плечами.
- Нормально. Место такое, конечно… Сильное. Как подумаешь, что там творилось… Да мы особо ничего и не делали. «Подай-принеси». Там столько техники строительной работает, фундамент заливают. Говорят, будет огромная фигура женщины с мечом стоять.
Так. То есть ничего страшного на стройке с ним не произошло.
- Вы извините, что я так… С градусником. Я не лентяй, не подумайте. Просто я боялся по-настоящему заболеть, смотр же скоро. А я солист. И командир мне обещал, если выиграю, отпуск дать.
Отпуск? Ах, да… Раньше же служили три года, и даже срочникам полагался отпуск. Обалдеть, три года «рота, подъём», три года без мамкиных харчей, три года коту под хвост. Хотя, ладно, Всеволоду Алексеевичу служба явно пошла на пользу. Но три года!
- А если не выиграешь? – машинально спрашивает Сашка.
- Да выиграю, куда я денусь. Уже два раза выигрывал. Только отпуск мне теперь ни к чему.
Сашка не доносит свою чашку до рта. В смысле? Тебе тут нравится, что ли, родной? Прямо мечта всей жизни, в столовую по расписанию, в сортир по команде. Пирожки, правда, вкусные дают. Но, может, они только в офицерском пайке? Вон как Сева на них налегает, уже три штуки умял. А Екатерина Михайловна, поди, ещё вкуснее печёт.
- Почему? По дому не соскучился?
Может быть, у него дома проблемы? С отцом? Бьёт? Да глупости. Перед Сашкой здоровый мужик, такой сам сдачи даст, мало не покажется. С мачехой?
Сева смотрит на Сашку как-то странно, словно решает, можно ли ей доверить свою тайну. Потом переводит взгляд на последний оставшийся пирожок. Сашка придвигает к нему тарелку.
- Ешь, это все тебе. Так что случилось?
- Меня девушка бросила, - выдыхает он. – Я думал, приеду в отпуск, и мы распишемся. Она меня ждать обещала, письма писать. Сначала писала, а потом всё реже и реже. Месяца два ни одного письма не было. Ну я другу своему написал, мы в одном дворе живём. Мол, сходи, узнай, может, что случилось. А сегодня от него письмо пришло. Замуж, говорит, твоя Валька вышла.
Валька, значит. Сашка едва сдерживает улыбку. Нет, она не над ним смеётся, боже упаси. И не над его первой сердечной драмой. Хотя, знал бы ты, солнышко, сколько у тебя этих драм впереди. И скольким драмам ты сам станешь автором. Сашка над собой смеётся. Над тем, как кольнула её ревность в первую секунду. Ревность к незнакомой девке, от которой до Сашки пройдёт шестьдесят (о, господи!) лет.
- Вот я и думаю. Зачем мне отпуск? Ну приеду я в Москву, и что? Идти мужа её искать? Морду ему бить?
- Нет, - Сашка качает головой. – Какой смысл? Он же её не украл, силком в ЗАГС не потащил. Он ни в чём не виноват. Все вопросы к Вальке твоей.
Сева вскидывает голову, встречается с Сашкой взглядом. Ну извини, солнышко. Я уже стерва и циник. А ты пока нежная ромашка. Но ты вырастешь. И именно ты меня сделаешь такой, ага. Невольно. И потом сам будешь пугаться результатов.
- Раз не дождалась, значит, не любила, - припечатывает Сашка. – А зачем она тебе такая?
- Так я её люблю.
Ой, господи. Трамвай куплю! Любишь ты. Спермотоксикоз у тебя, а Валька, видимо, была первая, кто до своей василиски допустил. Если вообще допустил. Сашка не удивится, если сейчас выяснится, что они только целовались. Или она за сиськи себя подержать позволила. А этому дурню хватило, чтобы увериться в вечной и неземной любви. У тебя таких Валек будет…
- Фотка есть?
- Что?
- Фотокарточка, говорю, есть? Её.
- Есть, - удивлённо протягивает Сева и вытаскивает из кармана гимнастёрки кусочек картона.
Прямо по классике всё. Возле сердца носит фотографию возлюбленной Валентины. Сашка рассматривает снимок. Да, ей интересно. И да, как она и думала: светлые глаза (фото, увы, чёрно-белое, но Сашка не сомневается, что они голубые), высокие скулы, что-то в облике не славянское, скорее, прибалтийское. Вот он, типаж любимых женщин Всеволода Туманова. С Валентины всё и началось. «Мы в жизни любим только раз, а после ищем лишь похожих».
Нет, Сашка абсолютно уверена, что это не любовь. Но точно первая серьёзная психологическая травма, которая оставила отпечаток. И дальше он подсознательно выбирал женщин схожей внешности. Из-за этой сучки белобрысой Сашка столько слёз в подушку пролила. Потому что смотрела на себя в зеркало и понимала, что ни один пластический хирург не превратит её в утончённую прибалтийку, каковых раз за разом выбирал Туманов.
С Зариной, кстати, общие только скулы. Но Зарина, как и Сашка, исключение из всех правил.
Сашка кладёт фотографию на стол и наклоняется к Севе чуть ближе, смотря прямо в глаза.
- Ну вот давай представим. Валентина твоя сейчас счастлива. С другим мужиком. Потому что получила то, что хотела. А хотела она замуж. Не быть с тобой, а именно замуж. И как можно быстрее. Поэтому пошла с тем, кто первый позвал, потому что «часики тикали». В смысле, возраст уже поджимал. И не возражай, других поводов спешить у женщины нет. Если она не беременна, конечно. Но вы же не…
Судя по тому, как он вспыхнул, они «не». Ясно, понятно. Детский садик.
- На самом деле, и возраст не помеха. Замуж можно и в тридцать, и в сорок. А можно вообще не расписываться. Но твоей Вале нужен был штамп в паспорте и статус мужней жены. И это не очень умное желание. Ты как человек, как артист, как личность, как Всеволод Туманов её вообще не интересовал, понимаешь? Иначе дождалась бы.
- Три года – это долго, - тихо говорит Сева. – Долго ждать.
- Да что ты говоришь? Знаешь, сколько лет я своего мужчину ждала? Тридцать.
У него округляются глаза. Да, зайчик, ты офигеешь. А знал бы ты, кого именно я ждала. Неважно. И да, гадай теперь, сколько мне лет, и как так получилось.
- Так что три года – ни о чём. Но вернёмся к Валентине. Она счастлива, живёт в своё удовольствие, по вечерам любуется на штамп в паспорте, а по выходным стирает вонючие носки своего ненаглядного мужа. Муж её тоже счастлив, в дни получки бухает с мужиками и старательно производит новые вонючие носки. Что ты смеёшься? Правда жизни. А что делаешь в это время ты? Страдаешь. Отказываешься от отпуска, остаёшься в части и продолжаешь страдать. Вместо того, чтобы поехать домой, отоспаться в собственной кровати, наесться маминых пирожков, загулять с друзьями, которые по тебе соскучились, встретить рассвет на Москва-реке, а заодно встретить ещё пять таких же Валек и даже лучше, ты будешь сидеть тут, в унылой казарме под Волгоградом и страдать. Назло Вальке. Которая уже забыла о твоём существовании. А теперь скажи мне, какой во всём этом смысл?
«Саша, что ты делаешь? – поражается внутренний голос. – Он и так вырастет в самовлюблённое чудовище в итоге. И без твоей помощи. Он научится в первую очередь думать о себе, а потом обо всех остальных. Ему в этом помогут и его многочисленные пассии, и профессия артиста, предполагающая повышенное внимание. Но зачем потакать?
Знаю я, что делаю, - огрызается Сашка. – Я не хочу, чтобы он страдал. Из-за дуры какой-то белобрысой, для которой штамп в паспорте важнее моего сокровища. Эта сучка ему сердце разбила, а я потом всю жизнь огребаю из-за неё. Потому что у меня глаза карие и черты резкие. Тварь!
- Сашенька! – возмущается внутренний голос, но Сашка его уже не слушает».
- Никакого, - вздыхает Сева. – Но грустно…
- Грустно - стихи напиши. Грустные. Легче станет.
- Я не умею стихи писать.
- Так учись. Времени свободного у вас навалом. Ручку и бумажку найдёшь, я думаю.
Улыбается. Ну наконец-то.
- Всё, - Сашка поднимается, давая понять, что аудиенция окончена. – Иди, боец. И прекращай уже позорить советскую армию и светлый образ советского солдата. Из-за бабы… Совсем уж!
Встаёт, одёргивает китель. Красавчик такой…
- Спасибо, товарищ майор!
- Должен будешь, - негромко говорит Сашка, когда дверь за Севой закрывается.
. А во-вторых - вот что Сашка знает о мужиках? Она что, общалась с ними? С кем-то кроме отца-алкоголика и сволочного сокровища, плодящего бастардов и забивающего на них? Да щас. Почему она рассуждает о советской эпохе, как будто когда-то где-то чем-то интересовалась помимо того, а какого года эта фотка Туманова? Почему резонёрствует? Ах да... Юля её с собой перепутала, наверное.
Саша, а какие у Туманова с тобой общие интересы? Он насыщенную и разнообразную жизнь прожил, а ты? Это тебе интересно с ним. А что ты можешь ему рассказать? У него-то в жизни много чего было. А у тебя?
