Холиварофорум

Анон✓

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

ПОВ Олега-лани, АУ. Не вычитано.
Олег вытаскивает Сережу из тюрьмы и отвозит лечиться. Потом они убивают Игоря и уродуют труп.

▼Скрытый текст⬍

— Мне здесь скучно!
Олег всматривался в движения, вслушивался в голос, в интонации, но не мог понять: Птица? Нет?..
Сережа прошелся из угла в угол. Боднул лбом мягкую стену. Сел на пол, передернул плечами, будто замерз. Его кожа побледнела, глаза запали, огненно-рыжие волосы потускнели.
— Прогулки по расписанию, еда полезная, таблетки, от которых хочется спать… Лучше бы ты оставил меня в тюрьме! — Он уставился в маленькое окно. Из палаты был виден только кусок клумбы с тюльпанами и высокий забор. — Пока я торчу здесь, Гром наслаждается жизнью… Он должен страдать. Должен ответить. Я так хочу! Как ты не понимаешь?! Он забрал мое будущее, я заберу его настоящее!
Эту фразу Сережа повторял с завидным упорством. Не проговаривал даже, а шипел, как змея.
— Тебе не понравился мой план? Да? Не хочешь взрывать Площадь Восстания? Хорошо, можно выбрать что-то другое… Я готов к предложениям!
Олег покачал головой. Он признавал мрачную красоту «плана»: паника, разруха, маска Чумного Доктора над пылающим Питером. Эффектно. Сережа умел делать зрелища.
— Проблема не в плане.
— Конечно нет! Он потрясающий, мой лучший! — Сережа сложил руки на груди, гордо вздернув подбородок, и стал похож на себя прежнего. — Что тогда тебе не нравится? Тебя волнуют жертвы? Там нет невинных. Они не поняли меня. Они все виновны!
Олегу было плевать на жертв. Он уже устранял гражданских. Старики, женщины, дети — объекты, безликие точки на карте. Время, когда его мучила совесть, давно прошло.
— Ты предатель. Я ждал от тебя помощи!
— Я пытаюсь помочь. Тебе сейчас нужен врач, а не наемник.
Губы Сережи исказились в злой ухмылке.
— Кем ты себя возомнил, чтобы решать? Ты никто, просто давний знакомый! С чего ты взял, что ты имеешь право…
Один и тот же разговор. Из раза в раз. Иногда Олегу казалось, что он сам сошел с ума или застрял в матрице, в бесконечном дежавю. Но интуиция молчала, и Олег ждал.
В отличие от богов, которым молились его сослуживцы, интуиция Олега никогда не подводила.
— Слушай, — зашептал вдруг Сережа. Он сел рядом, коснулся колена. — Ты все еще обижен на меня? В этом дело? — По внутренней стороне бедра его ладонь поднялась выше. — Извини. Мы начали не с того. Я могу быть очень ласковым, ты же знаешь… — Он прижался к шее Олега губами, обжег горячим выдохом. — Ты хочешь отомстить за меня? Хочешь, чтобы Гром страдал? Хватит, забери меня отсюда. Будет весело…
— Когда поправишься.
Рыжая голова печально опустилась. Захотелось ее погладить, но Олег сдержался и успел перехватить руку Сережи с зажатым карандашом.
Еще мгновение — остался бы без глаза.
— Хорошо, что я тебя бросил! — раздалось змеиное шипение. — Ты просто трус. Я перетрахался с целой толпой за эти годы. И каждый был лучше тебя. Даже бомжи, которых я резал, как свиней, были смелее, чем ты!
Олег поднялся и подошел к двери, постучал три раза.
— Приведи ко мне Игоря Грома! — донеслось в спину. — С ним не скучно! И член у него в два раза больше!
Дверь за Олегом закрылась. Он перестал слышать голос, но сережин злой хохот все равно застрял в ушах.
Все-таки Птица.
Или нет?..
Выйдя наружу, Олег остановился под широким раскидистым дубом. Началась весна, воздух был прохладным и свежим, в ветвях чирикали мелкие пташки. Частную лечебницу окружал сад, вдоль забора цвели тюльпаны.
Олег приходил сюда почти каждый день, чаще, чем к себе домой. Он запомнил каждый цветок, каждое дерево, но ни разу не увидел других пациентов  — за анонимностью тут следили строго. Все медсестры были «Сюзаннами», все медбратья отзывались на «Ганс». Главной врач, который занимался Сережей, был просто «Доктором».
При первой встрече Олег намекнул ему, что знает и настоящее имя, и фамилию, и где живут его родные, но Доктор даже бровью не повел.
— Я не могу ускорить процесс лечения, — ответил он. — Я сделаю все, что способна предложить современная наука. Но если вам нужен волшебник, отвезите вашего друга к экстрасенсам.
В волшебников Олег не верил. И не так уж много психиатров готовы были работать с Сергеем Разумовским, а профессионалов с опытом и рекомендациями среди них нашлось и того меньше.
— Когда он войдет в ремиссию, насколько сильно он изменится? — спросил Олег.
— Мы не в детском саду. Я не занимаюсь перевоспитанием.
Это внушало одежду. Олег не хотел в Сереже ничего менять.
Даже когда тот вел себя как последняя скотина.
В свой следующий свой визит Олег привез пакет со сладостями: конфеты, донаты, макаруны, мармелад — все, что попалось под руку. Но Сережа встретил его, забившись в угол и уткнувшись в колени лбом. Худые плечи вздрагивали. Он бормотал, слов было не разобрать, только всхлипы.
— Может, — осторожно начал Олег, — хочешь что-то еще? Что-то из еды или одежды? Или книги?
Сережа поднял заплаканное лицо — глаза были красные, опухшие, из носа текло.
— Ты меня предал.
— Что?..
— Ты бросил меня тогда. Бросил сейчас. Ты все время меня бросаешь. Я верил тебе, никому в жизни не верил так, как тебе! А ты...
— Я не…
Сережа обхватил себя за плечи. Его трясло, слезы текли и текли, ворот майки, кажется, был мокрым насквозь.
Олег опустился рядом на корточки и попытался поймать безумный полный боли взгляд.
— Серый, я все для тебя сделаю. Когда ты поправишься, мы найдем Грома и…
— Нет! Не хочу тебя знать! Оставь меня в покое! Уходи! Уходи! Уходи!
Олег трусливо сбежал. Даже с агрессивной злобной Птицей говорить было проще, чем с этим беспомощным рыдающим существом. После встреч с Тряпкой Олег выкуривал по пять сигарет за раз, а ночью ворочался, не в силах заснуть. Слезы Сережи пробуждали в нем давно забытое чувство вины и бессилия, ранили что-то, до чего не не могла добраться никакая пуля. Что-то очень слабое и человеческое. Олег отвык от таких чувств и не знал, как с ними бороться.
Он не решался прийти в лечебницу почти неделю, а когда решился, Сережа коротко кивнул ему, глядя в потолок задумчивым мрачным взглядом. Слез не было, крика и хохота тоже. На стенах он рисовать перестал.
— Дай сигарету.
Сделав первую затяжку, Сережа задержал дыхание.
— Ты раньше не курил.
— Я раньше и в психушке не сидел.
Синяки под глазами почти прошли, на впалых щеках выступил румянец, к волосам вернулся огненно-алый цвет. Сережа казался слишком ярким для бледно-серой скучной палаты.
— Выполни всего один приказ, — сказал он, — как наемник.
— Это сейчас ты или не ты?
— Птицы тут нет, — Сережа стряхнул пепел в пустую упаковку из-под макарун. — Тряпки, как видишь, тоже. И заказ у меня стандартный, без изысков. Хочу, чтобы Игорь Гром сдох.
— Ты на нем зациклился.
— Я в курсе. — Сережа выпустил из губ колечко дыма. — Врач говорит, нужно уметь отпускать. Я отпущу. Когда он подохнет. А пока он жив… пока он жив, я не могу перестать думать о мести, не могу сосредоточиться на терапии. Я не сплю, я каждую ночь представляю, как он страдает, как смотрит на смерти всех, кто ему дорог, я столько сценариев придумал… Птица жрет их и разрастается.
— Убийство вряд ли впишется в терапию.
— Будь другом, не говори Доктору.
У Олега тоскливо засосало под ложечкой. На манипуляции Сережи он велся всегда, хотя и разгадывал их сразу.
— Ты определись, друг я тебе, наемник или кто там еще.
— Ты все, что у меня сейчас есть. — Сережа раздавил сигарету о стену, оставив на серой ткани черное пятно. — Но пока Гром жив, лечение бесполезно.
— Я пристрелю его. Сделаю фото.
— Нет. Я должен видеть, как он умрет. Мне станет легче. Можешь связать меня, если хочешь.
Олег знал, что на его лице ничего не дрогнуло, но что внутри он уже сломался. У него не хватало сил отказать. За последнее время он устал сильнее, чем в самых сложных спецоперациях, сильнее, чем в самых мучительных, самых тяжелых походах по сирийским пескам.
— Скажи мне что-то, что не сказала бы ни Тряпка, ни Птица.
Сережа намотал на палец прядь волос. Этот жест у него был и в детстве.
— Бей попсарей — Ария зверь.
— Ты так никогда не говорил.
— Значит, я выполнил задание, — уголки его губ дрогнули, и Олег понял, что тоже улыбается. — Теперь ты выполни мое.
— Ладно.
Ладно. Одна небольшая уступка. Сережа ее заслужил — он не пытался сбежать из лечебницы, никого здесь не убил и не покалечил и за разговор ни разу не назвал Олега «предателем».

Какое все-таки мерзкое слово.

Когда Олег вышел из самолета и впервые за долгие годы вдохнул сырой питерский воздух, он почувствовал себя обманутым. Он думал, что ощутит радость, ностальгию или тоску, но их не было. Питер перестал быть домом. В нем не хватало чего-то критически важного. Не хватало Сережи. Олег прошелся по набережной, глядя в мутные серые воды, потом зашел в парк. Дом Грома был в нескольких кварталах. Злой почти зимний ветер забирался под одежду, и Олег поднял ворот плаща. Он мог бы поручить все ребятам, но захотел поймать Грома сам, захотел притащить в зубах, как подарок. Как добычу. Наверное, так ведут себя собаки, а не волки…
В руку Олега ткнулось что-то мокрое и холодное, и он вздрогнул. У его ног топтался ярко-рыжий щенок. Длинный хвост ходил из стороны в сторону, из открытой пасти вылетали облачка пара. Олег потрепал его по загривку, и пес доверчиво подставился под ласку. Домашний. На ошейнике было: «Гроза».
— Что, малышка, потерялась?
Олег достал из сумки кусок сушеного мяса — он всегда носил с собой пачку. Собака проглотила угощение, не жуя, обслюнявив руку длинным розовым языком. Олег опустился на корточки и потрогал мягкие смешные уши с пушистыми кисточками. Вот теперь ностальгия почти пришла: в детстве он много раз воровал из столовки молоко и кормил уличных слепых щенят…
— Милый?
Олег обернулся. К нему шла девушка в ярко-зеленом пуховике, ее короткие огненно-алые волосы трепал ветер.
— Ох, простите. Обозналась. — Она улыбнулась и заправила прядь за ухо. — Наверное, Гроза тоже решила, что вы похожи на хозяина. Она обычно не убегает.
— Я хорошо лажу с собаками. — Он погладил длинную рыжую морду. — Ирландский сеттер?
— Да. Мы думали, будет защитница… А она даже не лает.
— Для защиты лучше брать овчарку.
Девушка вздохнула. На ее черных густых ресницах блестели снежинки, на щеках розовел румянец. Она казалась слишком яркой для серой питерской весны.
— Муж тоже хотел овчарку, но эта была такая милая, такая нежная… — Она потянулась к Грозе, и та подалась к хозяйке, повертелась, подставляясь под ласку.
— Не бывает плохих собак.
— Гроза, скажи спасибо за угощение. Ну? Скажи гав!
Гроза недоуменное наклонила голову. Встала на задние лапы, а передними оперлась о хозяйку, оставляя мокрые грязные следы. Девушка не разозлилась, наоборот, — рассмеялась. Ее глаза сияли.
Олег давно не встречал настолько счастливых людей.
— Дурочка! Пошли мыться и хозяина будить. Потом еще погуляем. — Она перевела на Олега взгляд и вдруг подмигнула. — Сегодня обещали солнце. Хорошего вам дня!
Ее волосы растрепал ветер, рыжие пряди закрыли лицо. На мгновение осталась видна только мягкая улыбка, и Олега прошибло дежавю. У незнакомки были нежные округлые черты, совсем не мужские, но с этого ракурса она вдруг напомнила Сережу. Он тоже улыбался так. Очень давно, лет десять-пятнадцать назад.
Гроза побежала вперед, прыгая по лужам и радостно махая хвостом. Хозяйка шла следом, осторожно глядя под ноги и держась за спину.
Олег смотрел им вслед. На рукавах у него остались длинных рыжие шерстинки.
Он никогда не завидовал «нормальным» людям. Если бы ему пришлось завести семью, работать в офисе, а по вечерам выгуливать детей и других домашних питомцев, он бы застрелился от скуки. Но почему-то сейчас Олег ощущал странную иррациональную тоску. Может, он скучал по собаке, которая была у него давным-давно. Может, по родителям, которые тоже давным-давно были.
Когда он думал о них в последний раз? Детство стерлось из памяти, остался только кулон и одно яркое воспоминание. Оно иногда приходило во снах. Олег не помнил лиц, не помнил дома и вещей, не помнил даже, какой породы была его собака, но помнил намертво сцепленные ладони.
Родители все время держались за руки. Кажется, они и умерли так.
Ветер угомонился. Людей не было, машины не гудели, стало совсем тихо. Олег опустил ворот.
Мелкие колючие льдинки таяли на его лице.

Объект он взял вечером, у темного подъезда. Игорь Гром тащил в руках детскую коляску и незаметно подойти к нему было легко. Стало сложнее, когда в машине он вдруг заехал локтем Олегу в висок и чуть не вышиб дверь. Пришлось вколоть вторую — лошадиную — дозу препарата, чтобы Гром, наконец, угомонился. Себе Олег тоже сделал укол. С обезболом. Голова раскалывалась.
Не такой тупой был мент — знал, куда бить.

Когда Гром очнулся снова, он уже был доставлен и упакован. Его крепко связали, рот заклеили скотчем. Гром замычал, задергался, но быстро затих — Олег вытащил из его кошелька фотографию, на которой широко улыбалась рыжая девушка с ирландским сеттером. Юлия Пчелкина. С этого ракурса она тоже немного — самую малость — была похожа на Сережу.
— Я уберу скотч, — предупредил Олег, — но за каждый звук твоей девке будут отрезать по пальцу. А если будешь сопротивляться, мои ребята ее пристрелят. Понял?
Зрачки у Грома расширились. Он запаниковал. Забегал взглядом из угла в угол. Несколько секунд он искал варианты, но вариантов не было, и он сдался. Кивнул.
Вот еще один минус нормальной жизни: ты становишься уязвим.
Олег снял с пальца Грома обручальное кольцо. Тот нахмурился, взглянул из-за густых бровей: «зачем?»
Затем, что не стоит провоцировать Сережу, напоминая о твоих уязвимостях. И, может, если ты будешь вести себя послушно, молчаливо и скучно, то все закончится быстро.
Но объяснять Олег ничего не стал. Он поставил Грома на колени, поднес к его виску пистолет и крикнул:
— Очнулся!
По комнате гулял сквозняк. В разбитых окнах дребезжали стекла. Дом был старый, заброшенный, и лампа под потолком все время мигала, как в фильмах ужасов.
Атмосферно. Сережа оценил.
— Наконец-то! — сказал он, ступая по скрипучим доскам. — Не хочешь поприветствовать давнего врага?
Гром не поднял головы. Глаза у него словно остекленели, на лбу вздулась синяя вена. Он не произнес ни слова ни когда Сережа рассмеялся, ни когда осыпал его оскорблениями, ни когда, разозлившись, влепил звонкую пощечину. И еще одну. И еще, прицельно заехав кулаком в правый глаз. По щеке Грома побежала кровь, но он даже не зашипел от боли. Только стиснул челюсти так, что проступили желваки.
В другой ситуации Олег восхитился бы такой стойкостью.
— Ты всего лишь тупоголовый мент! — распалялся Сережа. Он скалился, голос изменился, зазвучал ниже, с хрипотцой: — Ты победил меня, потому что тебе повезло, только и всего! Я думал просто убить тебя. Но вижу, это слишком легко. Я хочу, чтобы до тебя дошло, какое ты ничтожество. Чтобы ты понял все свое убожество. Чтобы ты страдал и чтобы все твои друзья увидели твое поражение. Поэтому мы с тобой сыграем в игру…
Когда Олег выстрелил, Сережа отступил на шаг. Тело Грома завалилось набок, и по деревянным доскам растеклось алое пятно.
Где-то вдалеке раздался гул поезда — рядом проходила железная дорога.
— Зачем… — Сережа вытаращил глаза. — Зачем ты?! Какого хрена?! Он должен был страдать! Он должен был…
— Ты теряешь контроль.
Его ноздри гневно раздувались. Олег ждал, что Сережа вот-вот закричит, бросится на него с кулаками, воткнет нож в горло, но, сделав несколько глубоких вдохов, Сережа опустился рядом с Громом на корточки. Взял его за подбородок, повернул лицо к свету. Провел пальцем по линии челюсти.
— С определенного ракурса… — вдруг прошептал он, — Гром очень похож на тебя.
Он воткнул нож в переносицу трупа. С усилием потащил лезвие вниз, рассекая плоть, а Олег зашарил по карманам. Блядь. Даже не заметил. Беспечный дурак…
Когда Сережа закончил, его руки, лицо и грудь были заляпаны кровью.
— Ну вот, — сказал он. — Больше не похож.
— Отдай нож.
— И член у него не больше твоего. Хочешь проверить?
— Отдай мой нож!
Сережа вздохнул и выполнил приказ. Молча позволил отвести себя в ванную, молча стянул пиджак и взглянул в грязное треснувшее зеркало. Вздрогнув, уткнулся в плечо Олега лбом.
Под потолком мигала и качалась тусклая лампочка.
— Ты от меня сбежал, — сказал Сережа. — Я хотел тебя убить. Много лет.
— Убил?
Он кивнул. Прижался теснее. Олег взял его ладонь в свою и переплел пальцы. Сережа вцепился в ответ мертвой хваткой.
Лампочка, мигнув в последний раз, погасла, и пришлось включить фонарик на телефоне. В темном стекле их с Сережей фигуры слились в одну. Слабый свет выхватывал все кусками: наплечник кожаного плаща, длинная рыжая прядь, капли крови. Лица утопали во тьме.
Ни с какого ракурса никто из них не был похож на человека.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Муви сероволки, вместо похоронки к Сереге вернулся Олег.
Бессмысленный шаблонный флафф, Олег снизу, не графично.

▼Скрытый текст⬍

Сережа не сразу реагирует на звук сообщения. Перечитывает письмо еще раз, отпивает газировку из банки и только после этого тянется проверить телефон. Этот - личный, номер знают немногие, значит, возможно, что-то важное и стоит отложить работу... На экране короткое “Буду в Питере через пару часов.” Действительно важное.
Сережа тянется на кресле, улыбается. В этом весь Волков - коротко, по делу и почти в последний момент, паршивец. Хорошо, что не как в прошлый раз, когда он позвонил и сказал, что подходит к парадной и, Сереж, я без ключей, но ты же дома, восьмой час уже? Сидел тогда ждал его на скамейке, благо дождя не было, обаял трех соседских бабушек, мамочку с коляской и строгую консьержку.
Сережа не может перестать улыбаться, пока оставляет задания разработчикам, пока переносит встречи, пока пишет своим замам, что ближайшие дни поработает из дома, нет-нет, я не заболел, просто надо сменить обстановку, да, я помню про встречу с инвесторами послезавтра, конечно же я приеду в офис (Сережа не может дождаться когда доделает ее, когда можно будет делегировать подобные задачи интеллекту в перспективе более совершенному, чем его собственный), Сережа улыбается и почти не верит, что все взаправду.
Через час после получения сообщения он уже в квартире - казалось бы, невозможный прежде рекорд. Спешит в душ, пока не приехала доставка - о пустом холодильнике вспомнил в дороге.
Чуть позже, с еще влажными волосами, Сережа поминутно косится на часы, пока раскладывает продукты в холодильнике. Доставку из ресторана решает оставить в термоупаковке. Время тянется невообразимо медленно.
Все же “пара часов” понятие растяжимое. Закончив с продуктами, Сережа нервно проходится по квартире, в спальне стягивает покрывало с кровати, открывает на проветривание окно в гостиной, возвращается на кухню, включает и тут же выключает чайник (зачем, рано еще, успеет остыть, ждиждижди), и в итоге падает на диван с рабочим ноутом. Привычное дело отвлекает, затягивает, от долгожданного звонка в дверь Сережа даже вздрагивает. Он вскакивает, отставляя ноут, краем глаза цепляет время в углу экрана (три часа семнадцать минут от сообщения), спешит к двери. Щелкает замком и почти сразу виснет на Олеге, дав тому лишь переступить порог.
— Ну куда ты, Сереж, Сережа, я же грязный весь, мокрый, — а сам крепко обнимает в ответ, прижимает ближе. Олег и правда весь запыленный с дороги, обросший. Сережа отстраняется немного, трогает закудрявившуюся бороду.
— Ты там что, к моджахедам внедрялся? — вроде хочет шутить, но голос ломкий и улыбка дрожит. Олег вместо ответа почти невесомо ведет кончиками пальцев по Сережиной щеке, заправляет волосы ему за ухо. Они улыбаются оба, и глаза предательски блестят у обоих. Сережа справляется с собой, отстраняется, решительно забирает у Олега из рук дорожную сумку.
— Раздевайся и в душ иди. Сейчас принесу тебе полотенце и халат.
Олег послушно снимает куртку, а потом снова ловит Сережу в короткое объятие, прижимается лбом ко лбу.
— Так хорошо вернуться домой, — шепчет почти неслышно. Сережа слышит несказанное - мой дом это ты. Мажет сухими губами по заросшей щеке и все же отстраняется. Унести сумку, принести полотенце - это просто, это ненадолго.
Когда возвращается, то куртка аккуратно висит на вешалке, берцы стоят на полке ровно, как по линейке, в ванной уже шумит вода. Сережа заходит без стука и стеснений, оставляет обещанное на крючках. За дверцей душевой силуэт Олега немного размытый, но такой желанный. Сережа выходит. Растягивает удовольствие от предвкушения.
Сережа прислушивается к звукам из ванной, пока вскрывает упаковки и раскладывает еду по тарелкам. Старательно сосредотачивается на простых действиях, чтобы не замечтаться, представляя, как отставляет сейчас тарелки в сторону, как возвращается в ванную, раздеваясь по дороге, как распахивает решительно дверцу душевой кабины, шагает внутрь, прижимает Олега грудью к стене, обнимает, трогает везде, пока сверху льется горячая вода...
Вода перестает течь. Сережа вздрагивает, как резко проснувшись, сглатывает тяжело. Возвращается к сервировке, путается в руках и приборах. В ванной Олег включает триммер. Сережа заставляет себя остановиться, успокоиться. Они оба здесь, все хорошо.
Когда Олег заходит на кухню - с влажными, зачесанными назад волосами, с щетиной вместо бороды, в длинном темном халате, - Сережа уже взял себя в руки, улыбается светло и спокойно, так, что Олег не может не улыбнуться в ответ.
За едой они говорят. В начале немного неловко (Сережа не спрашивает, что было с Олегом там, Олег не спрашивает, как Сережа был здесь один), но с каждой минутой - все лучше и легче, они говорят и не могут наговориться, забывают о еде, о зажатом в руке бокале, не могут насмотреться друг на друга, так счастливы снова быть вместе.
Убирают со стола, сталкиваются ладонями. Взгляд у Олега становится ощутимо тяжелее. Сережа облизывает пересохшие губы, и кажется что Олег на миг забывает как дышать. Они ведут себя так, словно не было ничего до, только одна лишь долгая разлука и долгожданная встреча. У Сережи от предвкушения сосет под ложечкой, он срывается первым, шагает к Олегу, целует сразу глубоко и жадно. Тот словно только этого и ждал - отвечает голодно, лезет горячими ладонями под футболку. Сережа стонет в поцелуй.
— Олег, — отрывается через силу, путается пальцами в темных волосах, в глаза насмотреться не может, — Олеголеголег, — все слова, кроме имени Олега словно вылетели из головы, Сережу переполняет счастье, как гелий - воздушный шарик, он то ли взлетит вот-вот, то ли лопнет, невозможно почти быть таким счастливым.
У Олега глаза такие же дурные и счастливые, Он тяжело дышит, Сережа чувствует кожей, как подрагивают у него руки.
— Так скучал по тебе, — Олег все же отмирает первым, идет спиной вперед, тянет Сережу за  собой в спальню, — Пойдем.
Сережа с готовностью идет. По пути стаскивает с себя футболку - Олег тормозит на мгновенье, сглатывает тяжело. Сережа ухмыляется и сам подталкивает его вперед, роняет спиной на кровать, нависает сверху, развязывает пояс халата. Олег с готовностью раздевается, тянет Сережу на себя, чтобы вот так - как можно ближе, кожа к коже. Сережа охотно поддается, прижимается всем телом, целует колючие щеки, прикусывает и лижет губы, трогает все, до чего может дотянуться. Олег не отстает, пальцами словно пересчитывает выступающие позвонки, подлезает ладонями под пояс домашних штанов, сжимает в руках ягодицы. Желание туманит разум, Сережа заставляет себя отстранится на мгновенье, чтобы взять необходимое. Почти сразу же возвращается обратно, локтем опирается на постель. Заполошный стук сердца отдается в ушах, губы горят от поцелуев, Сереже кажется, что он сейчас задохнется от восторга. Олег под ним разводит ноги шире, подается на каждое прикосновение, дышит рвано. Сережа не может перестать прикасаться. Скользит губами и руками, прижимается ближе и вжимает в себя желанное, сильное тело. Крышу сносит от того, какой Олег податливый. Олег стонет низко, пяткой упирается Сереже в поясницу, обвивает руками так крепко, словно боится отпустить. Они движутся навстречу друг другу, стонут почти в унисон, шепчут нежности и признания в любви.
После лежат разгоряченные, сплетясь конечностями. Сережа упирается подбородком Олегу в ключицу, легко поглаживает его грудь в редких завитках темных волос.
— Надолго у тебя отпуск, Олеж? — Сережа старается звучать небрежно, но на лицо Олега не смотрит. Не хочется портить момент, но знать - необходимо.
Олег молчит долго, медитативно перебирает волосы Сереже на затылке. Словно не хочет отвечать. Словно сейчас прозвучит очередным приговором “Через два дня - назад”. Сережа заставляет себя дышать ровно. Сейчас им хорошо, не стоит все портить, спрашивать сейчас не стоило...
— Не знаю пока, Сереж, — Олег наконец отвечает, пальцы из Сережиных волос выпутывает, мягким движением просит его повернуться лицом к лицу. Олег хмурится немного, пока пытается подобрать слова, — Я не подписывал еще новый контракт. Сереж, я... Помнишь, в начале года ты говорил про свою СБ? Я тут подумал, что может....
Олег не продолжает, выдыхает как-то растеряно, отводит взгляд. Сережа садится на кровати, смотрит на Олега во все глаза. Наконец улыбается снова, спокойно и счастливо. Теперь действительно все хорошо.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

никольт в совок-ау с характерными брачными обычаями:

подрочено 
первый парень в городе Хольт, ухаживает за красавицей-сиротой Никой, а она отвергает его раз за разом, но каждый раз дает надежду

Простите, но я представил себе это в колхозАУ

▼Скрытый текст⬍

За романом главного механика Хольта и завсклада Чайкиной с замиранием сердца и огромным интересом следило все Пузырьково (и даже жители пузырьковского леса, которым новости из первого ряда оперативно приносила Мико). Говоря откровенно, романа как такового еще не было, было лишь его зарождение, но зато по всем канонам ухаживания (со стороны Хольта конечно же). Чайкина, как девушка крайне приличная и благовоспитанная, ухаживания сразу не принимала, но смотрела благосклонно, и даже улыбалась теплее, чем другим. Но до дома провожать наедине после субботних танцев себя не позволяла, только если шли они вместе в компании Мико, к которой Чайкина относилась со старшесестренской нежностью (что делало ее в глазах Хольта совершенно идеальной).
Однажды под конец рабочего дня в зооцех влетела Юлька Пчелкина - главная в колхозе по новостям (и сплетням, которые тоже в своем роде новости). Совершенно наглым образом проигнорировала замерших рядом друг с другом зоотехника Разумовского и сторожа Волкова (а ведь хороший вопрос, что он тут делал, кладбище-то на другом конце села), сразу поспешила в кабинетик к Макаровой, тараторя прямо с порога:
- Нет, Лерочка, ты не представляешь!
- Не представляю, - покорно согласилась Лерочка, выныривая из-под груды отчетов. Она не сомневалась, что Юлька сама все расскажет и подыгрывать ей не надо.
- Сегодня же планерка была, квартальная, ну знаешь, - Юлька плюхнулась на стул, взмахнула пространно рукой. Лерочка кивнула, - Так вот, была планерка, а после нее, когда все уходили, Хольт сначала Чайкину задержал. Как сказал, поблагодарить за оперативность поставок необходимого для работы цеха инвентаря и за качество расходников. А потом, - Юля сделала почти театральную паузу и страшные глаза. Лерочка сделала как можно более заинтересованное выражение лица, - А потом на прощание он ей не руку пожал, как товарищу, а поцеловал!
- Не может быть! - в один голос воскликнули и Лера, и Сережа с Олегом, которые, как оказалось, тоже внимательно слушали Юльку. Та, довольная эффектом, кивнула.
- А Ника что? Она же... приличная девушка, - Сережа постарался не ухмыляться на последней фразе.
- Конечно же, Ника приличная девушка! И как приличная девушка она залепила ему пощечину, умница!
Сережа, Олег и Лера обреченно переглянулись между собой. Им начинало становится жалко Хольта.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Дваумовские. Хэллоуинский однострочник. 1. Хижина в лесу.

▼Скрытый текст⬍

Они ездили по этой дороге и по этому лесу много раз, по ней они добирались до своего секретного места — небольшого пляжа. Никогда на ней не было никаких оврагов. Дорога была неровная, но без сюрпризов.
Однако, отрицать очевидное смысла мало: они провалились в не очень глубокий, но овраг. Сами чудом не поранились, даже головой никто не приложился, зато их машина беспомощно заглохла.
— Я ничего не вижу, — сказал Сергей и  ударил руками по рулю, — Блядь! Вот и скатались на пляж.
Серёжа поёжился. Можно было бы подсветить телефоном, если бы оба их телефона, как назло, не разрядились где-то час назад. И ничего такой напасти не предвещало — оба новенькие, заряд держали хорошо, и должны были спокойно работать ещё часов двенадцать.
— Ничего, — сказал Серёжа дипломатично, — Мы не так далеко уехали. Сейчас действительно слишком темно. Утром попытаемся выйти к деревне и починить машину. Думаю, мы просто не туда свернули.
Сергей возмущённо цокнул языком.
— Я не буду тут ждать до утра! — возмутился он.
— Я тебя не пущу гулять по лесу сейчас, — в голосе Серёжи послышалась назревающая паника, — Ты так никуда не дойдёшь, только заблудишься.
— Серёж, ты прав: мы не так далеко, а тут холодно.
— Мы в лесу! Ночью. У тебя ведь должна быть хоть капля благоразумия?
— И это говоришь мне ты! Да знаю я, знаю, — махнул рукой Сергей, — Я просто схожу на разведку.  Ничего со мной не случится.
— Тогда я с тобой, — тихо сказал Серёжа. Сергей отчётливо услышал: «если меня съедят местные призраки, то это будет твоя вина».
Почувствовал лёгкий укол совести и благополучно забил. Никто его Серёжу не съест.
Они вышли из машины и огляделись: как ни странно, вокруг не было ничего, что напоминало бы подъём. Только деревья и трава. Серёжа нервно огляделся.
— М-мне это не нравится, — сказал он тихо, — Мы точно откуда-то упали.
— Смотри, — Сергей указал вперёд, — Там огни. Там какая-то хижина. Или небольшой дом. Давай туда?
Серёжа ухватился за предплечье Сергея, словно боялся, что тот убежит.
— Я н-не хочу с-сейчас так шутить, но я видел ужастик, который начинался так же. Давай просто подождём до утра в машине? — попросил Серёжа.
—  Тебе разве не интересно узнать, что там?
Серёжа помотал головой. Сергей почувствовал, что тот дрожит:
— Пожалуйста. У меня очень плохое предчувствие. Я не могу объяснить. Но это несколько часов... просто несколько часов в машине. Давай в шахматы сыграем? — вдруг предложил Серёжа, — В уме. Или... или... — он судорожно пытался придумать что-нибудь ещё.
— Ладно, — быстро сдался Сергей, — Давай обратно в машину. Пофиг на огни. Утром разберемся.
Они забрались обратно. Отопление не работало, и они прижались друг к другу. Пытались сидеть тихо, поняли, что уснуть не смогут, и стали играть в шахматы, как Серёжа предложил. Первая партия почти подошла к концу, когда они услышали шум — хруст веток, шелест травы, шёпот и топот ног. Со стороны хижины к ним шла толпа. Множество полупрозрачных голых людей. Серёжа побелел и схватился с Сергея:
— Они ненастоящие, — прошептал он, — Да? Ты их не видишь?
Сергей смотрел широко распахнутыми глазами.
— Вижу.
Они оба наблюдали. Полупрозрачные люди обступили их машину, но проникнуть внутрь не пытались. Походу, внутри они были в безопасности.
— Почему вы не выходите? — одними губами спросило множество ртов одновременно, — У нас тепло. У нас есть дом.
— Неужели ты не хочешь знать его тайну? Выходи, мы тебе скажем.
Серёжа вскинул голову. Он был белее мела. Он хотел знать. Но, конечно, он не вышел.

На рассвете их машина заработала; телефоны тоже. Ни в каком овраге, тем не менее, они не стояли. Хижины, из которой вышли полупрозрачные голые люди, они тоже не нашли.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Дваумовские. Хэллоуинский однострочник. 8. Кладбище.

▼Скрытый текст⬍

Серёжа остановился около могильного камня. Однофамилец, значит. Сергей Разумовский. Умер в тридцать четыре года. Серёжа присел на корточки и внимательно осмотрел могилу, хотя рассматривать было нечего. Ни одного цветочка. Ни венка, ни статуэтки. Никаких «он был хорошим человеком» или «вечная память».

Просто могильная плита с именем и годами жизни.  Ровная и гладкая.

Интересно, кем был этот Сергей Разумовский?

Серёжа погладил холодный камень. На пальцах осталась пыль и грязь.

— Ты тоже очень одинокий, да? — он грустно улыбнулся, — Или твои близкие не любят глупые традиции?

Он снова погладил могильный камень.

— Может, хочешь цветов? Или... что тебе нравится? Я принесу.

Серёжа действительно принёс. Красивые белые нарциссы. Могилы Олега в России не было, а заботиться о чьей-то могиле после известия о его смерти хотелось. Сергей Разумовский, умерший в тридцать четыре года, просто попал под горячую руку.

— Тебе нравится? — доверительно спросил Серёжа, наклоняя голову набок, — Я бы хотел знать о тебе больше. Ты умер рано. Ты болел? Или тебя убили? Или ты убил себя? Может, это был страшный несчастный случай?

Осенний ветер растрепал волосы Серёжи.

— Знаешь... я пытался тебя найти в базах. Если бы у меня была твоя страничка во Вместе, я бы мог принести тебе что-нибудь, что тебе действительно нравилось. Я бы даже взломал твою личку. Ты бы не обиделся, правда? Я не стал бы никому показывать. Просто не хочу приносить тебе то, что ты при жизни ненавидел.

Серёжа снова сел рядом с могилой, часто заморгал и пробормотал:

— Это очень глупо.

Серёжа закрыл лицо руками и замолчал. Он просидел так долгие пять минут. Потом встал, поправил пальто и пошёл прочь.

Он приходил с букетами ещё несколько раз. Больше не говорил с могилой: просто клал рядом букет и уходил быстрым шагом. Однажды,  ветром ему под ноги принесло несколько белых цветов с другой могилы. Серёжа пытался вспомнить, как они называются, но не смог.

Он снова засиделся допоздна только в конце ноября. Он сидел на промёрзлой земле спиной к могиле, пока вокруг сгущались сумерки.

— Хочешь ко мне? — тихо спросил голос.

Серёжа обернулся. Ему стоило испугаться, но он не испугался.
На могильной плите развалился красивый мужчина с длинными огненными волосами и тонкими чертами лица.

— Здравствуй, Сергей. Точно, — Серёжа слабо усмехнулся ему и покачал головой, — Сегодня же Хэллоуин. Как ты?

— Отлично. Ты мне нравишься, — Сергей звонко рассмеялся, — Так что. Хочешь ко мне?

— В могилу? В землю? — уточнил Серёжа.

Сергей снова хохотнул.

— Не уверен. Как получится. Возможно, в землю, возможно, в другой мир. Попытаешь удачу, Серёжа?

Серёжа посмотрел на него внимательно и медленно кивнул. 

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Макрайли, постканон и флаффный флафф, продолжение однострочника с ролевыми играми.

▼Скрытый текст⬍

— Видишь, Макдона, — горячее дыхание обжигает кожу шеи, больше не прикрытую проклятой бронёй, лишь тонким воротником рубашки, — и двуличная крыса вроде тебя может на что-то сгодиться. Послужишь, так сказать, на благо науки.
Он слышит скрип замка, и затем его грубо вталкивают внутрь, так, что он с трудом удерживается на ногах, сделав автоматически несколько шагов.
— Не сдерживай себя, — издевательски напутствует его голос. — Мы ведь будем внимательно наблюдать за вами. Очень внимательно.
Дверь захлопывается — отрезав его от мира, оставив наедине с...
Он сглатывает, отступает назад, пока не касается стянутыми за спиной руками холодного (металла) двери. Бесполезно, конечно. С этой стороны даже зацепиться не за что, открываемый картой замок утоплен глубоко. Даже без повязки на глазах и наручников на запястьях сделать ничего нельзя.
( — Просто и эффективно, — хмыкает он, поглаживая пальцами зиплок. — Обычные ведь мне вообще не помеха, ты ж знаешь. Я их могу скинуть за пять секунд, чисто на автомате.
Мёрдок переворачивает страницу.
— Если «на автомате» вывихнешь себе палец ради большей аутентичности, на продолжение можешь не рассчитывать, — невозмутимо сообщает он. Поднимает глаза на невинно таращащегося на него Кирка. — Даже не делай вид, что не думал в эту сторону. Со мной это не пройдёт.
— Да блин, — Кирк нервно фыркает, — ты меня пугаешь. Уверен, что не подцепил от Донато чтение мыслей?
— С тобой и читать ничего не надо, — Мёрдок спокоен, но в глубине глаз мелькает предательская усмешка. — Всё на лице написано.
— Неужели, — откинув наручники, Кирк прищуривается, приподнимается, опираясь об горячее бедро Мёрдока. — Ну и о чём же я сейчас думаю?
Мёрдок откладывает томик Оруэлла на тумбочку.
— Давай покажу, — довольно улыбается он, опрокидывая Кирка на спину.)
Несколько секунд стоит гнетущая тишина, нарушаемая лишь его собственным нервным дыханием, слишком быстрым стуком норовящего выпрыгнуть из груди сердца.
И затем он слышит шаги — глухие, тяжёлые.
Неумолимо приближающиеся к нему.
Кирк закусывает губу.
Это ведь он, это просто он, пусть выглядящий по-другому, пусть... Он ведь его узнает. Не может не узнать. Бояться нечего.
Правда же?
Шаги замирают. Пол гулко ухает, словно с него приподняли что-то тяжёлое.
И лицо обдаёт тяжёлое горячее дыхание огромного зверя. По щеке медленно проходятся костяшки длинных согнутых пальцев.
Он задыхается, ещё сильнее инстинктивно вжавшись в дверь.
— Мёрдок, — севшим, будто чужим голосом выдавливает он, — Мёрдок, пожалуйста...
Ответом следует короткий, злой взрык.
И затем когтистая лапа хватает его за воротник и с силой швыряет вперёд. Удержаться нет никакого шанса, и он падает на колени, ахнув от неожиданности.
(— Уверен?
— В том, что не видел в твоей камере ковров? Абсолютно.
— Не паясничай. Ты понял, о чём я.
Кирк вздыхает, прижавшись щекой к его колену.
— Начинать заботиться о целостности моей шкуры немного поздновато, не находишь? — он поднимает глаза и тут же жалеет о сказанном: от горького выражения на лице Мёрдока у него сжимается сердце. Он вновь вздыхает.
— Я хочу сказать, — он накрывает руку Мёрдока, которую тот запустил ему в волосы, своей, сдвигает, чтобы коснуться её губами, — мои коленки не развалятся от резкого соприкосновения с полом, честно. Они переживали вещи куда как хуже.
— Знаю, — Мёрдок ещё хмурится, но в ответной ласке поглаживает его по щеке чуть согнутыми пальцами, проводит мизинцем по губам. — Знаю, — повторяет он, и за произнесённым вслух тенью тянется невысказанное «это не помогает».
Кирку хочется сцеловать эту досадливую горечь.
Так что, последний раз нежно потеревшись об его ладонь, он поднимается на ноги и, опираясь одним коленом об кровать, принимается за дело.)
Шаги обходят его полукругом, их обладатель довольно втягивает воздух, будто наслаждаясь исходящей от него паникой. Какое, должно быть, жалкое сейчас из него зрелище: на коленях, со склонённой, словно в ожидании удара палача, головой. В ушах молотом бьёт кровь, веки наливаются влагой под повязкой. Он абсолютно беспомощен, хуже просто быть не может.
От тяжёлого стука лапы вздрагивает пол слева. Потом справа. В шею довольно и жадно фыркают.
И Кирк с какой-то обречённостью осознаёт, что он навис над ним, будто готовящийся к совокуплению самец над самкой.
Надо же. Ещё как может, оказывается.
Из горла против воли вырывается придушенный трусливый всхлип, и он словно воспринимает его как сигнал к началу действия: резко вдавливает между лопаток, прижимая Кирка грудью к полу, и тот едва успевает повернуть голову. Когти вцепляются в воротник и одним рывком разрывают рубашку, с треском разошедшуюся под звериным напором, легко, как лист бумаги. Подцепленные же под пояс брюки, судя по ощущениям, остались целы, он просто рывком стягивает их к коленям. Кирк истерично фыркает, осознав своё нелепое, неуместное облегчение из-за этого факта: как будто его собираются отсюда выпустить, ей-Богу.
У Кирка дрожат ноги.
По оголённому плечу медленно, будто пробуя его на вкус, проходится язык, оставляя горячий, мокрый след.
И на него накатывает новая волна ужаса, вперемешку со жгучим стыдом, когда он понимает, что теперь его потряхивает не только от страха.
( — Ты совсем не боялся в тот момент, когда обнял меня? — тихо спрашивает Мёрдок, выводя кончиками пальцев круги у него на лопатке.
Кирк усмехается ему в шею.
— Это было бы очень тупым финалом, правда? Стать едой для того, кого пытался спасти. — Он несколько секунд молчит. — Не уверен точно, честно говоря. Кажется, я тогда уже устал бояться. Устал вообще от всего. Я просто знал, что умру, если наконец не прикоснусь к тебе. Раньше, в самом начале... может, боялся бы. А потом мне уже было всё равно.
Мёрдок перекатывает Кирка на спину и отстраняется, нависает над ним; в какой-то момент Кирку кажется, что его глаза сейчас блеснут в темноте.
— Значит, — он прижимается поцелуем к его ключице и затем быстро, почти невесомо проводит языком по коже, — грозное чудовище какое-то время всё же внушало тебе трепет.
— О, — хихикает Кирк, обхватив его за плечи, — безусловно.)
Он не церемонится: его спина и плечи вскоре оказываются все покрыты укусами, болезненными, наверняка кровоточащими, и проходящийся по горящей от боли коже язык слизывает эту кровь. От этой мысли бросает в ещё больший жар, он нервно поёживается, и это не ускользает от внимания утробно порыкивающего зверя: он в очередной раз прихватывает его зубами, теперь — нежное место у основания шеи и, не отпуская, пристраивается наконец бёдрами. Кирк успевает понять, что последует за этим, но не успевает приготовиться морально, не успевает сдержать болезненный вскрик.
( — Я не шучу, — голос Мёрдока спокоен, но он вдавливает сигарету в пепельницу с такой яростью, будто она средоточие всех его бед. — Подготовься как следует. И не вздумай молчать, если что-то пойдёт не так.
— Повтори это ещё пару сотен раз, пожалуйста, а то я не расслышал, — морщится Кирк. — Серьёзно, мне казалось, мы уже проехали эту тему. Я не стеклянный, твоей невротичной сверхзаботливой душеньке придётся признать это, Макалистер.
Мёрдок всё равно отворачивается.
— Конечно, не стеклянный, — говорит он в пустоту. — В этом и проблема.
Кирк хочет ответить. Что-нибудь серьёзное и весомое.
Но в мыслях лишь тошнотная, сжимающая горло пустота, так что он прислоняется к Мёрдоку, обнимает его и просто ждёт, когда тот обнимет в ответ.
Долго ждать не приходится.)
Чужое колено давит на его, вынуждая ещё больше разъехаться ноги.
И внезапно, в одно мгновение, разрушая прекрасную иллюзию, всё перечёркивает настоящая, ослепляющая боль.
Долбаный шрам от химожога. Чтоб мудака, который его им наградил, до конца веков черти в аду вилами драли!
Он за секунду просчитывает все варианты. Разумеется, боль не такая, чтоб нельзя было не перетерпеть. Но, если сразу не позаботиться о ней, она никуда не денется, не утихнет сама, и будет труднее скрыть её потом, когда уже не отвлечься на другие... ощущения. И Мёрдок всё поймёт.
Он не умеет врать Мёрдоку.
Что важнее — он не хочет врать Мёрдоку.
Поэтому, вдохнув, он негромко произносит:
— Стой.
( — Просто «стой»? Знаешь, — он кивает на экран ноутбука, — все эти умные сайты советуют слово, которое точно не скажешь в обычных обстоятельствах. Может, что-нибудь...
— Просто «стой», — прерывает его Кирк, глядя в глаза. — Потому что даже в таком случае я никогда не попрошу тебя остановиться.
Зрачки Мёрдока расширяются.
Не говоря ни слова, он аккуратно откладывает ноутбук.)
«Стой».
И Мёрдок мгновенно замирает.
Он не ожидал ничего другого, но... это всё равно приятно.
Слишком долго в его жизни не было возможности сказать это, и ожидать, что кому-то будет не всё равно.
— Да? Что такое? — Мёрдок пытается оставаться спокойным, но волнение всё равно просачивается в голос.
— Колено, — коротко поясняет Кирк, и спустя пару секунд до Мёрдока доходит.
— Ох, — он выходит из него, отодвигается, бережно переворачивает Кирка на спину и затем спешит к шкафу. — Извини, совсем забыл.
— Оно меня давно не беспокоило, — пожимает плечами Кирк, стараясь не поморщиться. Он слышит, как Мёрдок роется на полке и, быстро найдя искомое, возвращается, присаживается рядом. Выдавливает на кожу облегчающе прохладный гель и мягко, едва касаясь, принимается растирать его.
— Блин, — с досадой выдыхает Кирк.
— Развязать тебя? Или хочешь попробовать продолжить?
— Не, настроения больше нет, — он приподнимается, давая Мёрдоку возможность освободить себя, помассировать запястья — не так уж они затекли, но это тоже... приятно. Снимает повязку, и, пока Кирк промаргивается и трёт глаза, пытаясь собрать расплывающиеся пятна в одну картину, возвращается к шраму.
Впрочем, Кирку не нужно хорошо видеть, чтобы знать, что Мёрдок улыбается.
Минут пять спустя боль окончательно утихает, и Кирк сообщает об этом.
— Хорошо, — проведя кончиками пальцев по ноге, Мёрдок касается губами чуть ниже шрама и вновь говорит: — Прости.
Кирк притягивает его к себе, прикрыв глаза, обнимает одной рукой за плечи, а вторую запускает в
(густую рыжую шерсть, неожиданно мягкую, пахнущую чем-то странным, но безошибочно родным)
густые рыжие волосы, всё ещё слишком короткие, но как всегда мягкие, пахнущие мятным шампунем и чем-то ещё, неуловимым, но безошибочно родным.
— За что? — выдыхает он, наслаждаясь ответными объятиями. — Ты был великолепен.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Неистово хочу оладик, где пьяный Олег очень нежно трахает Вадика, и Вадик радуется, мол, наконец-то этого упрямого засранца затащил в постель, зря ты, Поварешкин, ломался, вон, как тащишься от удовольствия, аж глаза закатываются...
Ну вы понимаете, что будет дальше. Можете проверить свое знание штампов.

▼Скрытый текст⬍

В момент оргазма Олег называет Вадика Сережей. Можно даже Сереженькой 

ты разбил мне сердце, анон, теперь страдай от моих пописов

▼Скрытый текст⬍

— Тебя… бе… тебе вообще, ну, не западло?
— Че? Трахаться?
— Подставляться.
— Бля, Волк. Бросай свои казеные понятия. Сексом трахаться — всегда заебись. Тоже мне «западло».
— Смотри, если пойдет динамо, я…
— Ты что? Ты в такую говнину, что залезь я на тебя, мог бы смело писать «заяву на износ» с отягчающими в виде алкогольного опьянения.
— Па-шел ты на х-й.
— Я готов!
— Че?..
— Идти на хуй, Волков, блять, хорош тупить. Иди сюда.

***
— Ух е. Хорошо целуешься, Вадь.
— Ну а хули. Сейчас еще кое-что для бодрости, так сказать, духа покажу. Из умений.
— Ух е. Ух бля! Ва-а-а-адь!..

***
— Откуда у тебя все? Наш Дракон всегда с собой несет гондоны, смазку, как герой?
— Н-да, рифмоплет ты хуже чем танцор.
— Че-е-е? Нормально я..!
— Заткнись и займись делом, а. Я тебя в койку тащу сколько, уже полтора года, как твой ебанутый башки лишился. Нет, ничего, давай, говорю!

***
— Пиздец-пиздец, блять, как… хо-ро-шо, а!
— Во-от, Поварё-о-о-шкин, а ты отказывался.
— Тебе не больно?
— Не.
— Точно? Я аккуратно буду, правда, т-ш-ш, расслабься, тише, я правда осторожно и медленно…
— Да все нормально!
— Хороший мой, родной… как хорошо с тобой… как я скучал…
— Волков!
— Я сейчас, я…!
— …
— Мне так хорошо с тобой, Сереж, так хорошо, д-д-д-а!!
— …
— Все хорошо, тебе не больно?
— Нет, мне не больно. Спи.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Сероволки и Мухтар, джен, две с небольшим тыщи слов, Гром упоминается, все живы, у Мухтара все хорошо.

▼Скрытый текст⬍

Олег закинул пакеты с продуктами в багажник и взглянул на часы. Времени оставалось достаточно, чтобы немного пройтись. Вокруг все дышало весенним теплом, под непривычно ярким солнцем исчезал последний снег, хотелось ненадолго забыть обо всем и позволить себе несколько беззаботных минут.
Они вернулись в Питер почти три месяца назад, но за это время Олег так ни разу и не прогулялся по городу. Поначалу его обострившаяся тревога удерживала их обоих в четырех стенах. Олегу казалось, что стоит им выйти за порог, их узнает в лицо первая же собака. На легкомысленные замечания Сергея: "Расслабься, нас давно не ищут", Олег только хмурился, недовольно складывал тонкие губы в еще более тонкую линию и заказывал доставку вместо похода за продуктами или в кафе.
Со временем чувство опасности немного притупилось. Сергей дополнял свой броский гардероб головными уборами, скрывающими лицо. Олег же не выходил из дома без темных очков, хоть над ним и посмеивались, что он похож на гангстера из 90-х и привлекает так больше внимания. Олег молча пожимал плечами и эктравагантные шляпы и кепки Сергея не комментировал.
Олег не спеша прошел пару-тройку кварталов, свернул безлюдный тихий парк, присел на скамейку и закурил. Телефон тренькнул сообщением от Сергея: "Возьми чипсы". Олег усмехнулся, набирая в ответ: "Уже взял". Господи, когда они успели превратиться в женатую лет двадцать пару?... Только собаки не хватает, чтобы гулять вместе по вечерам. Он докурил, щелчком отправил бычок в урну и поднялся. Что-то сзади коснулось его открытой ладони, и инстинкты мгновенно взревели. Олег резко развернулся и выдохнул. Перед ним на дорожке стоял пес - здоровая немецкая оврачка - и смотрел на него спокойным умным взглядом, слегка повиливая хвостом. Олег опустился на одно колено, вытянул перед собой обе руки, показывая, что не опасен, и пес потянулся ближе.
- Ты чей, парень? Ты потерялся? - Олег погладил его и осмотрел ошейник. На маленьком медальоне только кличка - Мухтар. Ни номера телефона, ни других координат, по которым можно отыскать владельца, не было.
- Мухтар, значит. Ну, будем знакомы. Дай лапу, - в его руку легла собачья лапа, и Олег легонько ее пожал. - Пойдем, поищем твоего хозяина.
Пока они несколько раз обходили парк и соседние улицы, Олег присматривался к псу. Мухтар шел с ним рядом, не обгоняя и не отставая, не отвлекался на других людей, игнорировал кошек и голубей. Его воспитанием явно занимались, выглядел он ухоженно, не похоже, чтобы он долго провел на улице. Таких собак не выбрасывают, а значит, хозяин найдется.
Спустя пару часов блужданий Олег сделал вывод, что Мухтар, видимо, проделал приличный путь от дома или того места, где он расстался со своим хозяином. Начинало темнеть, пора было возвращаться домой. Мухтар проводил Олега до машины, возле которой тот опять закурил, ведя короткий спор с самим собой. В голове почему-то голосом Серого звучало: "Ты спятил? Только собаки нам сейчас и не хватало". "Это временно, - мысленно отвечал Олег, - мы найдем хозяина и вернем его". Договорившись с собой, он распахнул пассажирскую дверь, Мухтар вопросительно взглянул на него, получил легкий подталкивающий шлепок по спине и запрыгнул в салон. Да, Серый будет в восторге.
***
Сергей переводил взгляд с Олега на Мухтара и обратно:
- С каких пор ты начал подбирать бездомных собак?
- Он не бездомный. Он убежал и потерялся, надо найти его хозяина и вернуть, - твердо сказал Олег, снимая куртку.
Сергей иронично поднял брови, но сказать очередную колкость не успел.
- Я понимаю, что тебе это не нравится, Серый, и он будет мешать тебе здесь, поэтому пока поживу в арсенале. Только возьму кое-какие вещи. Не думаю, что это займет много времени. Его должны искать.
- Поживешь в арсенале? Олег, ты в порядке? Ты хочешь бросить меня и уехать из-за собаки?
- Ты драматизируешь, никто никого не бросает. Да и куда я от тебя денусь.
- Так, все, прекрати. Я как-нибудь переживу несколько дней в соседстве с этим твоим...
- Мухтаром, - подсказал Олег.
Сергей сверкнул глазами:
- Ты и кличку ему уже дал?
- Нет, кличка на медальоне.
Сергей обреченно вздохнул, подхватил пакеты с продуктами, окинул Мухтара в очередной раз недовольным взглядом, прошипел:
- Выгуливать его будешь сам, - и удалился на кухню.
Олег, улыбаясь, присел к Мухтару, погладил и прошептал:
- Не сердись на него. Серый, конечно, не самый лучший человек в мире, но однажды он подобрал на улице вороньего птенца и выкармливал его молоком из пипетки. Птенец потом вырос в роскошную белую ворону. Ты, правда, не ворона, но умный и сообразительный парень. Серый оценит. Со временем. А теперь пойдем мыть тебе лапы.
***
С появлением собаки в доме их быт неуловимо изменился. На кухне появились две миски и пакет собачьего корма, на крючке возле двери поводок, в ванной среди многочисленных флаконов и пузырьков собачий шампунь. Место Мухтару отвели в спальне Олега, выделив коврик, и строго-настрого запретили подходить к двери серверной, куда он, исследуя новое для себя пространство, сунулся в первый же вечер и проявил недюжинный интерес к проводам. Сергей, увидев грызущего провод пса, закричал так, что Олег выскочил из душа, решив, что к ним вломился по меньшей мере спецназ. Обнаружив красного до корней волос Сергея, который пытался отнять провод у Мухтара, Олег прислонился к дверному косяку и, подавив улыбку, сказал:
- Не ори так, ты только напугаешь или разозлишь его. Мухтар, фу! Нельзя!
Пес разочарованно выпустил провод из зубов. Сергей возмущенно фыркнул:
- Я идиот, по-твоему? Я повторил это твое "фунельзя" раз сто, а ему хоть бы хны. Он игнорирует меня!
- Ему нужно время, Серый. Дай ему привыкнуть.
- Надеюсь, слишком сильно привыкать ему не придется, - пробурчал Сергей.
***
В первые дни они мониторили в Сети группы с потеряшками, но объявление о пропаже кого-то похожего на Мухтара им не попадалось. Сергей разместил объявление сам, сим-карта была куплена специально для этих целей, ее не страшно засветить. Но отклика не приходило.
Теперь утро у Олега стало более насыщенным: нужно встать в несусветную рань, погулять, вымыть Мухтару лапы, вымыть пол после лап, покормить пса, приготовить завтрак. Олег воспринял все это как данность.
Сергей же к новому жильцу привыкал тяжелее. После того, как у него со стола увели пакет чипсов, не оставлял еду где попало, а после того, как обнаружил свои дорогущие туфли основательно пожеванными и пришедшими в полную негодность, перестал разбрасывать вещи. Олег порывался заметить, что Мухтар благополучно учит Серого дисциплине, но каждый раз прикусывал себе язык. Мухтар к Сергею относился более чем прохладно, Сергей платил ему тем же.
Но в один из дней лед между ними дал трещину.
***
Олег, занимаясь пополнением арсенала, периодически отлучался. Очередной заказ ждал уже несколько дней, но Олег как мог оттягивал момент отъезда. Когда все сроки вышли, он решился:
- Мне нужно съездить за город, забрать пару стволов. Погуляешь с Мухтаром вечером? А к утру я вернусь.
Сергей посмотрел на него нечитаемым взглядом и согласно кивнул. Олегу стало легче дышать.
- Не ссорьтесь без меня, мальчики. И не хулиганьте.
- Иди уже, - Сергей на прощание легко коснулся его губ, - мы будем хорошо себя вести.
Олег покачал головой. Не то чтобы он не верил, но Серого знал слишком хорошо.
Он провернул дело с невероятной скоростью, закинул оружие в арсенал, отклонил приглашение Игрока завернуть после в какой-нибудь бар и около четрех утра осторожно прокрался домой, стараясь никого не разбудить. В спальне горел ночник, доносился тихий шепот. Олег прислушался:
- Ты мой храбрый мальчик. Ты такой молодец. Надеюсь, эти придурки ничего тебе не повредили.
Олег заглянул в комнату. Сергей сидел и гладил морду Мухтара, которую тот положил на край кровати. На звук оба повернулись, Мухтар вскочил, виляя хвостом, подлетел к Олегу и облобызал ему лицо. Сергей засмеялся:
- Я не буду тебя целовать после него, сначала умойся.
- У вас все хорошо?
- У нас - да. Но на всякий случай, думаю, завтра надо будет свозить Мухтара к ветеринару. Для профилактики.
- Что случилось?
- Ничего особенно, я же говорю. Я пошел с ним гулять вечером. И было так хорошо, что не хотелось возвращаться домой. Короче, мы далеко ушли и наткнулись на каких-то отморозков. Не знаю, какими дебилами надо быть, чтобы так грубо просить денег у человека с оварчкой. В общем, Мухтар объяснил, что им ничего не светит, намного быстрее, чем это сделал бы я.
Олег хмыкнул. Этим придуркам действительно повезло, если они отделались только покусанными задницами, ведь Серый опаснее десяти оврачок.
- А почему ты решил, что ему нужно к ветеринару?
- У одного был нож, у другого бита. Я после осмотрел Мухтара, крови не нашел, но мало ли. Знаешь, он так защищал меня... Отчаянно. А я в тот момент испугался, что его могли пырнуть, и я бы не смог помочь. И не представлял, как оправдываться потом перед тобой, - Сергей растерянно взглянул Олегу в глаза, закусив губу. Олег присел рядом, притянул его к себе, обнял, опустив подбородок на рыжую макушку. Мухтар повертелся возле кровати и попытался протиснуться между ними.
- Вы ели что-нибудь?
- Что-нибудь, - кивнул Сергей. Олег подавил вздох:
- Понятно. Значит, будет поздний ужин. Или очень ранний завтрак. И не вздумай давать ему чипсы, Серый. Ему вредно. И тебе тоже.
***
После этого случая атмосфера в доме стала спокойнее. Сергей уделял псу все больше внимания, а Мухтар стал слушать его команды, признавая хозяином. Сергей таскал для Мухтара у Олега из-под ножа кусочки мяса, когда тот готовил ужин. Олег на это недовольно ворчал, что Мухтар уже поел, а Серый только портит собаку. Еще Сергей накупил собачьих игрушек, и теперь по коридору раздавался топот, когда пес гонял очередной мячик. Когда Сергей работал за ноутбуком, Мухтар устраивался у его ног, подсовывал нос ему под руку, выпрашивая поглажку. Играя с Мухтаром, Сергей выглядел таким счастливым, что Олег каждый раз любовался и запрещал себе думать о том, что все это однажды закончится.
Разногласия между ними возникали теперь по другому поводу.
- Серый, не пускай его на кровать! Ему сюда нельзя! Мухтар, фу!
- Олег, ну не будь таким букой. Мы просто хотели тебя разбудить.
- Пойми ты, собаки быстро усваивают привычки, как хорошие, так и плохие. Если что-то нельзя, то нельзя навсегда. Если менять решения каждый день, он вообще перестанет слушаться.
А ведь утро так хорошо начиналось. Сергей - неслыханное дело - проснулся раньше, шепнул: "Я сам с ним погуляю" и, подхватив поводок, выскочил за дверь, а когда вернулся, решил, что позволить Мухтару разбудить вновь заснувшего Олега - отличная идея. Теперь Мухтар радостно скакал по кровати, оставляя грязные следы на одеяле, Сергей хохотал, а Олег обреченно откинулся на подушки, ожидая, когда эти двое оставят его в покое и пойдут мыться.
***
Поиска настоящего хозяина Мухтара продвигались медленно, вернее, не продвигались никак. Каждый не хотел услышать, что за Мухтаром скоро приедут, каждый все реже просматривал объявления о пропаже животных. Каждый мысленно приводил кучу аргументов в пользу того, почему Мухтара нужно оставить. Каждый помнил о том, сколько у них аргументов против. Забота о собаке сблизила их еще больше. Но Олег, как бы сильно он не привязался к псу, дал себе слово, что вернет его, и намерен был это слово сдержать. Поэтому непростой разговор начал Сергей.
- Олег, а ты не думал, что время идет, а хозяин Мухтара так и не объявился... Может, его просто никто не ищет?
Олег вопросительно посмотрел на Сергея:
- К чему ты это?
- Я просто подумал, что, ну, ты же всегда хотел собаку. И я, в общем, не против, мы с ним неплохо подружились.
- Серый, мы в любом случае не сможем его оставить, - Олег тяжело вздохнул. - Не с твоими грандиозными планами по возвращению Чумного Доктора сейчас брать на себя ответственность за живое существо.
- Ты сомневаешься в моих планах?
- Даже самый идеальный план может в любой момент полететь к чертям. Мы можем оказаться за решеткой, если нам не повезет. Или нам придется быстро сваливать из страны. Ты не беспокоишься об этом, но об этом думаю я. И я хочу быть готов к любому развитию событий.
- Я так и знал, что ты в меня не веришь...
Олег закатил глаза:
- Ты меня не слышишь. Подумай, что будет с Мухтаром, если нас, скажем, арестуют? Он окажется на улице или в приюте. Это безответственно, Серый.
Сергей промолчал, но впоследствии еще несколько раз возвращался к этому разговору, постепенно подтачивая уверенность Олега. Пока однажды Олег не сдался. Они свернули поиски, сделали Мухтару собачий паспорт на случай экстренного отъезда и окончательно утвердились в мысли, что теперь это их собака.
***
На вечернюю прогулку они отправились втроем. Сергей захотел купить свежих пышек, и они, привязав Мухтара у ограды, зашли в ближайшую булочную. Олега кольнула легкая тревога, она зудела где-то под ребрами, раздражала, но никак не оформлялась в связную мысль. "Нам лучше вернуться домой. Прямо сейчас," - направляясь к выходу, тихо сказал Олег и толкнул дверь, чтобы ровно через две секунды захлопнуть ее, заскочив обратно. Сергей подошел к окну, и лицо его исказилось. За окном, на крыльце булочной Мухтара обнимал Игорь Гром собственной персоной, а пес радостно скулил и облизывал его. В том, что эти двое знакомы давно и хорошо, сомнений не было.
- Серый, только без глупостей, - Олег взял его за руку, - тут должен быть другой выход.
- Я в порядке, в порядке. Он уходит, смотри, уходит с нашей, черт возьми, собакой, - голос Сергея задрожал от злости.
- Он мог бы отвязать и увести чужую собаку только в одном случае...
- ... если это его собака, - проговорили оба в голос.
Сергей нервно хихикнул:
- Господи, Волков, из всех собак Питера ты привел домой именно ту, которая принадлежит Грому.
***
Домой они возвращались, поминутно оглядываясь, и больше не разговаривали. В квартире было непривычно тихо. Больше не было топота собачьих лап, не было визгов Сергея и ругани Олега в ванной, когда Мухтар отряхивался после купания, не было ежевечерней возьни на полу, никто не вертелся под ногами и не ластился к рукам.
Утром Олег, проснувшись по привычке рано, готовил завтрак. Взгляд упал на собачьи миски, и он раздраженно сунул их в мусорный мешок. Ведь как знал же, как чувствовал, что не надо было привыкать, не стоило привязываться. Сергей крепко обнял его со спины, уткнулся лбом в затылок и застыл, сжимая все сильнее:
- Давай убьем Грома и заберем Мухтара обратно.
Олег усмехнулся:
- Я почти согласен, Серый, но убийство мента - совсем не то, что нам сейчас надо для дела.
Сергей еще немного постоял, прижимаясь к напряженной спине, разомкнул объятия и развернул Олега к себе:
- Мы обязательно заведем свою собаку. Ты сам выберешь, какую именно. Я обещаю тебе.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Попробую-ка я сам себе додать Метеоры. Чистый экспромт.

▼Короткая, но прекрасная история о смысле жизни, космосе и вообще⬍

Каждый согласится, что падать на неисправном корабле на планету, населенную габроидами, без энергокуба за душой и с отказавшими двигателями - не самое лучшее занятие для приличной девушки. Особенно если у тебя на хвосте веиланская эскадра, а вызванное подкрепление прибудет в лучшем случае через несколько часов.
Половина приборов уже отказала, вторая половина готовилась послать капитана подальше с килопульса на килопульс. Рук не хватало управиться сразу со всеми рычагами и кнопками, тревожный писк и красные лампочки действовали на нервы. Вывести космотрамвай из пике не было уже никакой возможности и оставалось только выбрать, куда бы помягче упасть. Впрочем, весь ассортимент составляли быстро приближающиеся горные пики и каменистые пустоши габроидской планеты. По всему выходило, что дно уже достигнуто.
И только когда сзади с шипением открылся люк, и в кабине раздалось цокание каблуков, а до омертвения мозга вежливый голос поинтересовался, не нужна ли помощь, Алена Кузнецова, известная так же как Метеора, контрабандистка и одна из признанных лидеров Сопротивления Безымянных поняла, что ей только что постучали со дна. А ещё - что теперь самое время переквалифицироваться в управдомы.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Однострочник про сероволков и их диточку! Диточки захватили тред, ура!  

▼Скрытый текст⬍

Вечер за ужином прошел как обычно. Обсудили, как прошел день в школе у Саманты - "папочка, мне поставили A с плюсом за доклад по художникам Возрождения, спасибо тебе за помощь!" - домашние дела, работу отцов, политику и прочую скуку.
Потом дежурный поцелуй в щечку от папы Алекса, пожелания спокойно ночи - "спи крепко, ма шери" - и все разошлись по своим комнатам. Саманта, конечно, спать не собиралась. Для вида нырнула под одеяло, устроила голову на подушке, но глаза закрывать не стала. Спать ей сегодня нельзя! Впрочем и не смогла бы, даже если бы захотела, так волновалась.
Кстати, Саманте всегда было странно, почему папы спят в разных комнатах. Папа Алекс, конечно, втирал ей что-то про личное пространство, которое нужно даже очень любящим друг друга людям. На взгляд Саманты полную дичь. Ну разве можно не хотеть проводить с любимым каждую минуту своего времени? Не хотеть знать, что он совсем рядом, даже когда ты спишь?
Она, Саманта, не такая, как отцы! Если бы могла, смотрела бы на Хосе круглые сутки, не отрываясь, держала бы его руку в своей, ловила дыхание с губ... Как всегда при мыслях о нем она начала улыбаться. Ну ничего, скоро, очень скоро, все у них будет. Надо только дождаться своего часа. Вернее не часа, а трех часов ночи  - именно на такое время они с Хосе запланировали начало операции. Про себя она называла эту операцию не иначе как "операция Любовь". Да, все ради любви, не надо думать ни о чем другом, надо думать о своей цели, только тогда ей хватит решимости!
В мечтах об их светлом будущем она сама не заметила, как яркие зеленые цифры на электронном будильнике сменились на заветную тройку. Она сделала глубокий вдох и решительно поднялась с кровати. Подошла к комоду с одеждой и выдвинула самый нижний ящик, в котором кокетливые кружевные комплекты лежали вперемешку с трусами с Покемонами и Винни-Пухами (Самантино гилти плэже). Но среди вороха ткани таилось кое-что еще - заветный подарок от Хосе. Он был завернут в хлопковую ночнушку, чтобы случайный взгляд не заметил ничего необычного. Впрочем Саманта была уверена, что такие уважающие личное пространство люди,  как ее отцы, - тут она усмехнулась -  не опустились бы до того, чтобы копаться в ее белье.
Саманта бережно развернула сверток. Темный металл скользнул в руку и пустил приятный холодок по коже. Какое то время она просто держала пистолет на весу, привыкая к его тяжести. И только когда почувствовала, что он лежит в руке, как влитой, двинулась прочь из комнаты.
Тихо, очень тихо, чтобы не дай бог никого не разбудить, она направилась в комнату папы Марка. Это Хосе посоветовал ей начать именно с него. Ведь в отличие от папы Алекса - худощавого программиста, который даже мухи не обидит - папа Марк вел курсы самообороны, держал себя в отличной форме да и вообще был крупным мужчиной. Он - грозный противник, значит надо устранить его первым. Жаль, конечно, что они с папой Алексом в разных комнатах, и не удастся накрыть обоих одним махом... Но ничего, когда он, разбуженный выстрелом, прибежит в комнату Марка, она сразу застанет его врасплох выстрелом в грудь. Хосе сказал, что у нее все получится, а значит, так оно и будет!
Осторожными, бесшумными шагами приблизилась к двери и медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы без лишнего скрипа, ее открыла. Подошла к кровати и уверенно вытянула руку... И чуть не закричала, когда ощутила тяжелую ладонь на плече.

- Поговорим? - хриплый голос папы Марка, который ни с кем не перепутать.

****

Два часа спустя Сергей вошел в комнату. Сразу увидел то, что ожидал и боялся увидеть одновременно. Саманта, такая хрупкая, такая красивая, лежала на кровати. Длинные белокурые волосы разметались по подушке. Два красивых голубых глаза широко распахнуты, будто удивляясь соседством с аккуратным пулевым отверстием точно в центре лба. Сергей зажал себе рот рукой, силясь сдержать рвущиеся наружу слова.
- Ты знал, что так и будет, -  Олег подошел и успокаивающе обнял за плечи.
- Да, знал... Но надеялся... Не могла же она... Может, она все-таки...
- Она полностью здорова и пошла на это осознанно. Ты доверяешь моей интуиции, мы ведь это уже обсуждали? - Сергей кивнул. Не дождавшись другого ответа, Олег продолжил, смягчившись. - Ты же видел их переписку с этим ублюдком. Раз ты запретил им встречаться, то парочка решила, что она пристрелит нас обоих и заживет припеваючи, тратя внушительное наследство. Она все это подтвердила, могу дать послушать диктофон.
- Не надо. - Сергей вздохнул. - Но неужели она и правда хотела выдать все это за ограбление? С такими то уликами... А ведь так хорошо училась... Будь она хотя бы умной, мы еще смогли бы ее обтесать, - теперь голос Сергея звучал скорее разочарованно, чем грустно. - И что теперь? Сожжем дом, двинемся в Канаду? Или во Францию? - Сергей криво улыбнулся. Олег с облегчением выдохнул - кажется, кризис миновал.
- Куда пожелаешь. Но при одном условии - в этот раз мы заводим только собаку.

P.S. Если что, это не стеб над идеей диточки сероволков. Я один из тех двух (или трех анонов), кому в треде реально нравится идея счастливой семьи сероволков с их дитачкой на пенсии. Но тут я начал думать, а что было бы, если бы диточка была убийцей, вспомнил дела, когда подростки убивали своих сверстников и сиблингов. А потом дела, когда подростки убивали в том числе своих родителей. Мне было интересно, как сероволки к этому отнесутся, что диточка то вон какая получилась, убивает, причем не потому что больна или идейная, а просто. Впрочем в днострочнике это плохо раскрыто, так как я не уверен, что сероволки вот так вот однобоко отнеслись бы, сами ведь не ангелы.

Отредактировано (2021-11-27 17:26:20)

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

А Птичка, как перехватывает контроль, сначала пытается притворяться Сережей, но потом начинает очень зло шипеть в подушке "сдохни-сдохни-сдохни" и всё становится ясно...

Анон. Я из-за тебя представила, как Курлык решил потерпеть, потому что процесс уже идет и не хочется себя являть. Это ж получится, сам сообщишь мерзскому Олегу, что тот тебя ебал. Лучше уж потерпеть, пусть думает, что Сережа выключился сразу после, а не в процессе. Тоже мне герой-любовник, Сережа от такой ебли куда-то отвалился, а мне отдуваться. Накручивает себя так, что забывается и начинает свое сдохни-сдохни. И тут внезапное! Олег понимает, кто под ним, и подрывается успокаивать. Потому что в насильники он точно не записывался. Хочу, чтоб Курлыка вообще конкретно развезло до истерики. Он, конечно, птица сильная и ебанутая, и сам такой реакции от себя не ожидал, но вот.

▼Скрытый текст⬍

Под головой у него были мягкие белоснежные подушки, и еще одну Олег подложил под его бедра. Это было удобно. Но неловко.
— Я не хрустальный, — сказал Сергей, чувствуя, как горит лицо.
Олег поцеловал его в горящую щеку. Он прикасался бережно, так ласково, что подгибались пальцы на ногах и все волоски на теле вставали дыбом — хотелось податься навстречу, обнять и никогда не разнимать объятий. А еще хотелось отпрянуть, закрыться. Сергей прикусил внутреннюю сторону щеки и сглотнул кровь. Его член почти прижимался к животу, от возбуждения пульс стучал в висках, но рядом с Олегом страсть и желание переплавлялись во что-то другое. Что-то обволакивающее, безумно желанное. В чувство безопасности. Даже за кодовыми замками в окружении прекрасных картин и скульптур на вершине башни ”Вместе” Сергей не чувствовал себя так спокойно. Так непривычно хорошо.
Все, в чьей смерти он виновен, больше никогда и ничего не почувствуют...
— Эй? — Олег поцеловал его плечо, кожа покрылась мурашками. — О чем задумался?
— О том, как сильно тебя люблю.
Олег улыбнулся ему в шею.
— Я тоже тебя люблю.
Ему не надоедало повторять. Снова и снова, изо дня в день. От его теплой интонации у Сергея замирало сердце и весь мир сужался до этой комнаты, до приглушенного света ночника, до прикосновений Олега, его запаха и голоса.
Доктор говорила, что нельзя зацикливаться на чем-то одном. Даже на любимом человеке. Даже на лучшем друге, на самом близком, самом дорогом, кто спасал тебя в детстве и сейчас тоже спасает. Но Сергей чувствовал, как зацикливается, как забывает о боли и печали, погружается в наслаждение, которое не заслужил.
Олег достал бутылку хлоргексидина, обработал руки, потом взял презервативы для пальцев и смазку. На его фалангах бледнели мелкие отметины шрамов, а ногти он стриг под корень, чтобы резинка не порвалась и чтобы не поцарапать своего любовника даже случайно. У Олега были красивые крупные ладони. Очень чуткие. Зря он забросил музыку в детстве…
Сергей снова укусил себя — теперь за нижнюю губу. От предвкушения сосало под ложечкой, в голове шумело. Он раскрыл бедра, подставляясь, — Олег не спеша взял его одним пальцем, двумя, погладил внутри, потом обхватил губами головку члена и быстро насадился до горла. Он и раньше так делал, но Сергея подбросило от удовольствия, будто впервые. Прошибло дрожью до самой макушки. Он стиснул зубы, стиснул простыню в кулаках, чтобы не кончить сразу. Он почти не двигался, только дышал, зажмурившись, наслаждаясь. Олег знал его тело. Олег, наверное, вообще все о нем знал и все принимал в нем. Стенки его горла сжимались, он выпускал член изо рта, а потом заглатывал снова. Отпрянул только, когда Сергей потянул его за волосы.
— Хороший мой, — сказал Олег. — Хочешь на пальцах?
Хочу, почти ответил Сергей. Очень хочу. Но еще больше хочу, чтобы ты двигался внутри и голос у тебя стал хриплым от оргазма, и кончая, ты впился зубами мне в загривок, как зверь...
— Нет. — Сергей повернулся на живот, пробормотал, ощущая, как краснеет с головы до ног. — Не на пальцах.
Олег кивнул. Добавил смазки, натянул резинку на член. Поправил подушку, съехавшую под бедрами Сережи. Потом поцеловал в затылок и в плечо, слизал каплю пота горячим влажным языком.
— Мой сладкий, — прошептал он. — Сокровище мое.
Простыни слабо пахли порошком. Сергей глубоко вдохнул, расслабляясь, чувствуя, как Олег берет его и как по телу снова разбегается дрожь наслаждения, как в голове мутится от счастья. Чувство вины рассеялось, отступило. Он закрыл глаза, подаваясь навстречу Олегу, отдаваясь, ни о чем не думая…
...пока этот бесчувственный болван вколачивался в его тело и покрывал слюнявыми поцелуями спину. Больно не было. Но это злило только больше, и Сергей сжал простыню в зубах. Его выворачивало от отвращения. Хотелось показательно сблевануть, хотелось развернуться и заехать кулаком по бородатой роже, но тупое тело не слушалось. Тупое тело выгнулось в оргазме, на глазах выступили слезы. Сергей стиснул челюсти. Проклятье. Надо же было очнуться сейчас! Теперь Волков его еще и трахнул...
Слезы побежали по щекам, из носа потекло. Сергей вжался в подушку лицом, вытерся, спрятался в ней, повторяя про себя: сдохни, сдохни, сдохни…
Наверное, он сказал вслух, потому что Волков остановился. Коснулся плеча, позвал, забормотал какую-то чушь. Сколько же розовой сопливой херни было в его башке! Сергей резко развернулся. На физиономии у Волкова было растерянное глупое выражение, а его член все еще стоял, возбужденный, ярко-алый от прилившей крови. Кривой. У второй личности Сергея, похоже, не осталось вообще никакого эстетического чувства. Жаль, что рядом не было телефона. Сфоткать бы и выложить в сеть! Но рядом была только бутылка хлоргексидина с длинным вытянутым колпачком.
Уже сжав ее в ладони, Сергей понял, что пластмасса слишком мягкая. Ранить ею не получится. Разве что засадить прямо в глаз…
Волков поймал его руку.
— Тише, — сказал он. — Успокойся. Я сейчас тебя отпущу. Хорошо?
— Катись к черту!
Сергей попытался пнуть его, поцарапать, хотя бы укусить, но ублюдок держал крепко. Придавил к постели, обездвижил. Знал, сволочь, как. Сейчас мог бы и трахнуть снова, если бы захотел. Откуда только сила в этом задохлике…
Сергея трясло. Он не мог унять дрожь, ему хотелось рыдать и кричать, хотелось, чтобы этот урод исчез, сдох прямо сейчас, и это желание было такие чудовищным, таким всепоглощающим, что от него немели руки и ноги. Горло сжалось. Он не мог вдохнуть.
— Дыши, — велели ему. — Расслабься. Просто дыши.
— Катись…
Мир вдруг исчез.
Очнувшись, он понял, что Волков гладит его по спине и затылку. Как будто на кнопки нажимает. Как будто включает свет. Перед глазами медленно прояснялось.
— Вот, — сказал Волков, — выпей.
Он приставил к губам Сергея холодный ободок стакана, и пришлось проглотить. Что-то. Сил сопротивляться все равно не было. Тело стало слабым и вялым, будто под снотворным, в солнечном сплетении бегали мерзкие мурашки и хотелось запустить руку под кожу, вытащить их. Сергей ненавидел бессилие. Особенно рядом с этим...
Волков помог ему опуститься на постель. Заглянул в лицо, сказал:
— Ты меня напугал.
— Хорошо.
Жаль, что недостаточно.
Сергей отвернулся, уставился в стену, но тупой Волков не ушел. Он больше не прикасался, просто сидел рядом, набросив халат, и безрадостно пялился в пол, как провинившаяся собака.
— Я сделал тебе больно?
Сергей усмехнулся. Боли он не боялся. Он знал, как преобразовывать ее в злость, как злость превращать в силу. После боли он не чувствовал себя изможденным, не чувствовал, будто его унизили, будто из него вытрясли душу.
— Ты меня спрашиваешь? Или своего “сладкого”?
Волков поднял взгляд. Они ведь никогда раньше не сталкивались так. Лицом к лицу, глаза в глаза.
— Вы один человек.
— Браво, — прошипел Сергей. — Доктор хорошо тебя натаскала. Теперь скажи, что не хочешь, чтобы я сдох.
— Я и не хочу. — Он потер переносицу, будто подбирал слова, будто говорил искренне. — Ты воплощаешь желания Сережи. Бесконтрольные, подсознательные, но все-таки его. Он не будет счастлив, если его часть просто умрет.
Может, Волков говорил, что думал, а, может хорошо притворялся, но в горле Сергея встал ком. Обидно расхохотаться не получалось, в глазах защипало снова.
— Если тебе полегче, — сказал Волков, — я уйду в гостиную.
— Неужели? Дотрахать меня не хочешь?
— Я не насильник.
Сергей оскалился.
— Плохие новости, Олег.
Волкова не пробрало. Его никогда не пробирало, он не велся на провокации, он не обижался даже в детстве, сколько Сергей ни пытался его задеть. Он только занимал все больше и больше места, все больше и больше мыслей, и в конце концов пришлось сдаться, отступить в темноту.
Никогда ему не искупить это поражение.
— Я бы предложил отомстить, — вдруг сказал Волков, — но боюсь, в доме нет огнеметов.
Штука была не смешная. Дурацкая. Предсказуемая. Но внутри у Сергея что-то отпустило — мерзкие мурашки исчезли, комок в горле растворился и дышать стало легче.
Просто было приятно представлять, как этот мудак горит. Только и всего.
— Я хочу, чтобы ты знал, — продолжил Волков. — Я люблю Сережу и останусь с ним, пока он сам не прогонит. Но я тебе не конкурент. Никогда не был и не буду. — Олег взял его ладонь в свою, легко погладил костяшки пальцев, и Сергей не отдернулся, позволил. — Я хочу, чтобы Сережа был счастлив. Я знаю, ты хочешь того же. Мы союзники. Но мне никогда не быть к нему так близко, как ты, никогда не стать с ним по-настоящему единым целым, никогда не принести ему столько радости и покоя, сколько ты можешь. Я могу только просить тебя. Дай терапии шанс.
Сергей молчал. Несколько минут. А, может, дольше. Олег поцеловал его ладонь, прижался к ней лбом. Очень просто было бы сейчас рвануться вперед и сомкнуть руки на его горле, надавить так, чтобы бледные водянистые глаза выскочили из орбит...
— Если ты мне врешь, Волков, — наконец, сказал Сергей, — я сожгу тебя и скормлю собакам.
— Значит да?
— Мы еще обсудим.
Сергей отнял руку и вновь рухнул на подушки. От этого дурацкого разговора у него заболела голова. А еще страшно захотелось спать, и Сергей широко зевнул, чувствуя, как его накрывают одеялом. Тупой Волков. Тупой подлизывающийся Волков...
...Сергей разлепил веки. Потянулся. Тело почему-то затекло, будто он долго не двигался, но возбуждение еще бродило в крови. И в висках неприятно тянуло.
Сергей не сразу понял, что это значит, а, когда понял, его прошибло холодным потом.
— Он? Он появлялся?!
Олег прижался губами к его лбу, погладил по макушке.
— Не волнуйся. Мы просто поговорили.
— О чем?
Сергей чувствовал кожей, как Олег улыбается. А ведь раньше вторая личность никогда не высовывалась, если Олег был рядом. Да и с начала терапии она молчала, пряталась, тогда почему сейчас...
— О перспективах лечения. И наших отношений. Как ты себя чувствуешь?
— В норме. — Подумав, Сергей добавил: — Мне не было больно. Мне так хорошо с тобой. Не понимаю, с чего вдруг…
— А если это хороший симптом? Мы ведь и ждали, когда твое второе “Я” пойдет на контакт.
— Думаешь?
Олег кивнул.
Они лежали молча какое-то время. Олег водил по спине Сергея теплой нежной ладонью, но прикосновение совсем не успокаивало, наоборот, распаляло, и Сергей, вздохнув, прижался к своему возлюбленному ближе. Нос к носу. Тактильный голод никак не отступал. За годы разлуки он, наверное, тоже вырос в какое-то особое, вечно жаждущее прикосновений чудовище. Но вторую личность Сергей завтра обсудит с врачом, а сейчас...
— Ммм, а ты... — прошептал он. —… совсем растерял настроение? Да?
Ладонь Олега замерла, в его глазах засиял хитрый блеск. Он перебросил ногу через бедра Сергея, сел сверху. Мягкий свет ночника ложился позолотой на его волосы, и Сергей запустил в них ладонь, трогая короткие пряди. Олег наклонился ниже, прижался губами к губам, подставляясь под ласку.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Тут кто-то в треде сказал колхозАУ и, кажется, у меня сработал рефлекс.

днострочник, про дарителей, одариваемых и подарки которые растерялись и не успели убежать

▼Скрытый текст⬍

Олег только растопил печь, когда в дверь его сторожки постучали. Точнее даже заколотили. Возможно — ногами. Олег удобнее переставил лопату для снега у двери и с максимально недружелюбным лицом отпер дверь. Там обнаружился такой же недружелюбный Гром.
— Волков! Тебе есть партийное задание! — Олег только открыл рот, чтобы объяснить малясь охреневшему менту где он еще с армии видел все эти партийные задания, энтузиастов, их раздающих, лично Грома и куда он с этим все может идти, как Грома слегка подвинула на пороге мило улыбающаяся Ника:
— Олег, нам очень-очень-очень нужна твоя помощь, — казалось, улыбнуться еще милее нельзя, но Ника смогла, — Ты же сильный.
На щенячьи глазки и наигранные восторги “Какой ты сильный!” Олег не велся не то что в армии, а даже в школе. Он скептически приподнял бровь, раздумывая, как бы помягче послать Нику искать себе сообщника где-нибудь в другом месте. Грома можно было послать совсем не мягко. Начало (и настоящие причины) его конфликта с Сережей Олег не застал, но там, где властвовало сердце было не до справедливости.
Для проницательной Ники не было не понятно, что от нее сейчас будут вежливо отделываться, поэтому она сразу выложила все карты:
— Нам очень нужно, чтобы ты помог донести подарок для Дани!
Вот это был действительно заход с козырей — Данилу Олег как минимум уважал. Если и был в пузырьковском колхозе человек, ради которого Олег был готов напрячься (понятное дело кроме Сережи Разумовского), то это был он. Олег снял с вешалки зимний бушлат и пошел помогать приносить счастье и причинять радость.

Даня сосредоточенно резал уже двадцатую по счету снежинку. Яна, которая завалилась к нему с ножницами, бумагой и отчаянными мольбами о помощи, исчезла куда-то с четверть часа назад, коварно прихватив с собой Шмыга. Иногда Даня думал, что он слишком добрый. Вдруг в дверь постучали. Даня отложил ножницы, потянулся и пошел открывать. На крыльце не было никого. Только стоял огромный, явно перешитый из нескольких поменьше, мешок с ярко-красным бантом. К концу ленточки была приделана самодельная открытка “Счастливого Нового Года!”. Даня удивленно посмотрел по сторонам, но, ожидаемо, вокруг не было ни души. Он попытался приподнять мешок, но тот был тяжеленым. А потом зашевелился и издал сдавленный звук, похожий на возмущенное мычание.
— Ого, — Даня бросился развязывать “подарочек”. Внутри оказался связанный все той же красной лентой по рукам и ногам Андрей, с завязанным ртом и покрасневшим лицом.
Ну... с такими подарками год обещал быть как минимум интересным.

Притаившаяся за углом Яна показала большой палец засевшим за сараем Нике, Игорю и Олегу большой палец. Очередной этап новогодней спецоперации “Лучший подарок всем и каждому и никто не успеет убежать” прошел успешно.

хохохо, епта

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Блядоход, Коцит/Флегетон-центрик, missing scene и постканон, флафф с лёгким х/к, спасибо ещё раз тактильному анону за хэд про другие агрегатные состояния Рек.

▼Скрытый текст⬍

— Уму непостижимо! — раздражённо вскидывает руки Флегетон, будто жалуясь некоему невидимому высшему суду. Тонкая работа обеспечения того, чтобы нужные вещи оказывались в нужных местах и приводили нужных людей по нужной дорожке всегда негласно ложится на него, и подобные — нечастые, разумеется, но всё же случающиеся, ибо никто не совершенен, даже они, — неудачи он воспринимает как личное оскорбление. — Ведьму и ту упустили!
— Ну ладно, ладно тебе, родной, — примирительно пожимает плечами Коцит, потирая костяшками до сих пор ноющую щёку, просевшую рыхлым тестом. С резко сократившимся обзором не очень удобно, но, по крайней мере, хотя бы выбитый глаз уже не болит и не чешется. — Нашлась проруха... красноглазая, что ж попишешь. Главное, — что надо, сделали, Грома отвлекли, а уж достать их обоих можно будет и потом, в любое время.
— Ага, «в любое время», — скривив губы, передразнивает его Флегетон. — Шиш нам теперь, и ты сам отлично знаешь!
Коцит вздыхает.
Так-то Флегетон прав: момент, когда удобнее всего было посеять в сердце Грома безотчётный страх, который пауком засел бы там на всю его оставшуюся жизнь, они благополучно упустили — не только из-за вмешательства этого призрачного выскочки (разве хромая девчонка не должна была о нём позаботиться?) но и не в последнюю очередь из-за собственной самоуверенности. Заигрались, увлеклись, как молодняк, будто в первый раз на охоту на поверхности вылезли. Стыдно. И досадно.
Со взрослыми и так часто сложнее, чем с детьми — много ли надо, чтоб ребёнку запомниться, мутной пугающей тенью поселиться на долгие десятилетия в его разуме? А потом ребёнок растёт, вместе с ним растёт и старательно подкармливаемый страх, подтачивая душу изнутри, подготавливая к отдалённому, но неизбежному пиршеству. И даже если что-то узнает, поймёт о слабостях своих ночных кошмаров — ему это не поможет. Подспудный страх успеет пропитать всё его существо, превратив в отменный ходячий припас, с годами становящийся лишь вкуснее и питательнее.
А уже успевшие пожить людишки так легко далеко не всегда поддаются, особенно в последний век. Стряхнув первоначальный, вполне понятный страх перед странным противником со сверхъестественными силами, они, сволочи такие, вместо того, чтобы проникнуться безотчётным ужасом, заставляющим проверять дверцы шкафа и пустое пространство под кроватью, задёргивать шторы и просыпаться среди ночи, обливаясь потом и не осмеливаясь открыть глаза — видите ли, осмысляют его. Применяют к нему рациональность и здравый смысл. И, если не употребишь их сразу как есть, пока не успели прочухаться и успокоиться, или не дожмёшь с запугиванием как нужно, в следующий раз в лучшем случае могут ждать безуспешные, но всё равно утомительные попытки отбиться человечьим оружием, в худшем же... Что ж, убить тот мешок освящённой соли Ахерона, конечно, не убил, но отлёживался он долго. Они, разумеется, позаботились о несостоявшихся охотниках на нечисть, приготовив роскошный ужин для раненого близкого, но хлопот это добавило изрядно.
Гром был бы отличным вариантом, не сорвись он с крючка — в последний момент, что самое обидное! Коцит уже чувствовал, как к его сердцу подступает отчаяние, осознание безнадёжности борьбы, самое время заронить семена сомнения в реальности и страха, что со временем липкими корнями оплетут душу, — но этой немёртвой заразе нужно было испортить всю малину!
А теперь псих будет готов. И девка его, шибко умная, будет готова. Даже если очередной план их нынешнего человечка выгорит — что маловероятно, откровенно говоря, лично Коцит поставил бы на другого психа, со стишками, — иметь на их шеях невидимый поводок, за который можно дёрнуть в удобный момент, было бы чрезвычайно полезно.
Было бы.
Но Флегетон прав, и даже далеко не критичный промах, пустяковый, прямо скажем, в большом масштабе, не перестаёт был досадным.
Однако осознание, что он всерьёз расстроил близкого — вот что ещё досаднее.
Он протягивает руку к Флегетону, но тот демонстративно отдёргивает плечо, разворачивается и, сцепив ладони за спиной, направляется на другой конец бережка. Под лёгкими шагами влажно хлюпает болотная трава.
— Ты ж его знаешь, — Ахерон кладёт сзади руку на плечо. — Поворчит и отойдёт, куда денется.
Остановившийся на приглянувшемся участке Флегетон громким хмыканьем даёт понять, что всё слышит.
Символично очертя полукруг носком, он, по-прежнему не поворачивась, складывает на груди руки, опускает голову. Последний вздох смешивается с порывом холодного ветра, взъерошившего его спутанные волосы.
И в эту же секунду плоть и кровь человекообразного облика обретают свой изначальный вид — столба мутной воды, что сразу же под собственной тяжестью обрушивается на мокрую склизкую землю. Мгновенно впитавшись в болотную зелень и уйдя вглубь — словно не желая и лишней секунды провести с братьями.
— Всё равно, — хмурится Коцит. — Нехорошо так... ложиться, затаив зло.
Слишком по-человечески. Таким «по-человечески», что не стоило бы перенимать.
— Всё наладится, — приобняв его напоследок, Ахерон отходит. Коцит слышит за спиной всплеск и, обернувшись, видит только Стикса, который сидит на земле, вытянув длинные ноги и следит за ним обычным бесстрастным взглядом.
Коцит присаживается рядом, достаёт телефон.
— Я пока понаблюдаю за прогрессом нашего человечка. Ты не жди.
— Хорошшшо, — Стикс кладёт ладонь на его щёку, проводит кончиками пальцев по изгибу брови, и Коцит выдыхает, подавшись навстречу прохладному прикосновению. — Не затягивай.
Отнимает руку, ложится — и сразу же словно проваливается сквозь землю, Коцит, как обычно, едва успевает засечь долю секунды, когда Стикс обращается водой. Всё же такое чувство, что ему из них всех это даётся легче и быстрее всего, будто он так до конца и не вживается в плотский облик, готовый в любой момент перекинуться в мутный поток, которым был когда-то.
Коцит ещё пару секунд смотрит на опустевшее место, затем поднимается.
Затягивать действительно не стоит, обезоруживающее, давящее невыносимым грузом ощущение одиночества накатывает всегда быстро. Но ему важно узнать исход безумного плана их пока ещё лидера, так что некоторое время он прохаживается туда-сюда, уткнувшись в телефон и периодически что-то набирая.
Где-то пару часов спустя он вкладывает телефон в карман и с хрустом потягивается. Как раз вовремя — под сердцем уже начало скрести.
— Что ж... было весело, — усмехается он в безответную пустоту и складывает руки за головой. Выпрямившись и чуть оттолкнувшись каблуками, закрывает глаза и падает спиной вперёд.
О землю ударяется уже вода, мутная, почти чёрная — и сразу впитывается, спеша в глубь, в самые недра, чтобы уже там соединиться с другими столь же мутными водами.

*

В городской квартире остались кое-какие вещи, которые стоило бы захватить с собой, так что первым делом они направляются туда.
Щёлкнув выключателем и не дождавшись реакции от лампочек, Флегетон со вздохом достаёт спички, зажигает установленные возле входной двери специально для таких случаев свечи. Не то чтобы свет прям необходим, но с ним легче — и, что уж таить, привычнее и приятнее.
— Ну да, не номер люкс, — беззлобно фыркает Коцит, взяв один из подсвечников и прошмыгнув мимо него в спальню. — Уж прости, что пришлось призастрять с нами в такой дыре.
Распахнув шкаф, он быстро пробегается по полкам, сгребает, что нужно, в охапку. Разворачивается — и встречается взглядом с выжидательно усевшимся на кровати Флегетоном.
Из-за блестящих в свете свечи, которую Флегетон держит у самого лица, очков не видно глаз, а волосы кажутся отлитыми из золота.
— Как мы только умудряемся выносить тебя, братец? Ты ж просто дрянь временами, — покачивает он головой, и уголок тонких губ предательски дёргается, хотя ему почти удалось сохранить серьёзный тон.
— Ну, — так же серьёзно начинает Коцит, сгрузив барахло на столик рядом со шкафом. Подходит к кровати, забирает у Флегетона подсвечник и ставит его вместе со своим на тумбочку. — Наверное, весь секрет в том, что я ваша дрянь, и вас никто, кроме меня, не вынесет, не?
Они смотрят друг на друга.
И затем Флегетон чуть склоняет голову, позволив приспавшим очкам приоткрыть горящие розовым глаза и растягивает губы в уже полноценной улыбке.
Коциту не нужно иного приглашения. Он запускает пальцы в золотые волосы и от души их взъерошивает, второй рукой едва успев снять и кинуть на тумбочку очки, и Флегетон, обычно такой требовательный к сохранности своих стёкол, даже не обращает внимания, отодвигается на середину кровати и тянет за галстук Коцита. Тот и сам спешит последовать, прижимается щекой к шее, вдыхая родной запах, от которого тут же наполняется слюной рот, запускает руки под рубашку, даже не пытаясь озаботиться её расстёгиванием. Флегетон лишь хихикает, когда пуговицы с треском отскакивают и по обнажившийся коже скользят заострившиеся когти, выгибается, скидывая рубашку. Коцит тоже торопится сбросить всё лишнее — обычно одежда не мешает, но сейчас хочется максимального единения, без каких-либо преград, даже несущественных.
— У вас тут частная вечеринка, или можно присоединиться? — насмешливо интересуется от двери Ахерон, хотя все они знают ответ. Впрочем, он его и не ждёт — и вот уже к двум подсвечникам присоединяется третий, кровать прогибается под новым весом, а шею обжигает сзади горячим дыханием. Какое-то глубинное чутье подсказывает Коциту сменить положение, он отрывается от нетерпеливо хныкающего Флегетона, вместо этого устроившись за ним, и подталкивает его к Ахерону — уже обнажённому, и как только успел. И по замершему вдоху, когда Ахерон, быстро избавив того от остатков одежды, пристраивается, подхватывает под колени, понимает, что чутьё не ошиблось. Он довольно улыбается, облизнувшись, проводит когтями снизу вверх по груди, наслаждаясь реакцией в виде жадного выдоха.
— Ну же, дорогой, — шепчет он. — Откройся нам.
И кожа под его рукой послушно расходится огромной пастью — тоже изголодавшейся, в нетерпении сочащейся слюной. Он проходится когтем по острым зубам, нежно касается свернувшегося кольцами языка, принимая прошедшую сквозь Флегетона дрожь восторга как лучший комплимент.
— Такой красивый, — он покрывает его лицо поцелуями, с удовольствием облизывает подрагивающие веки. — И весь наш. В вольное плавание он надумал, надо же. Как будто мы тебя снова отпустим.
Флегетон всхлипывает и выгибается всем телом, не в силах сфокусировать ошалелый от жажды взгляд. Длинный язык выбрасывается из пасти пружиной, слепо пытаясь зацепиться хоть за что-то, и Ахерон, не сбавляя темп, высвобождает одну руку и позволяет намотаться ему на запястье, сжимает пальцами хищно бьющийся кончик — и натягивает, отчего Флегетон издаёт какие-то совсем уж неприлично требовательные стоны.
— Связать тебя вот так, — продолжает Коцит между перехватывающими дыхание поцелуями, под яростный скрип кровати, — и оставить навсегда в логове, чтоб ни о каких своих глупостях больше не думал, чтоб только лежал и ждал нас... — Флегетона уже не просто бьёт дрожь, его ломает от невыносимости наслаждения. Чёрт побери, ну где Стикс, неужели придётся отвлекаться и звать его? Он знает, что Стикс чаще предпочитает смотреть, чем участвовать, такая уж у него природа, и они не в обиде, но первый раз после пробуждения — он всегда особенный, и...
И, будто откликнувшись на его мысленный зов, кровать прогибается снова. Подняв взгляд, он видит, как полулёгший рядом Стикс, властно обхватив за запястье, подносит к лицо одну из бессильно обмякших рук Флегетона, — и проводит языком по ладони, как умеет только он, призывая открыться ещё и здесь. Флегетона не нужно долго упрашивать, как всегда.
От вида двух страстно переплетённых, будто спаривающиеся змеи, языков, у него сами собой заостряются зубы. А в следующую секунду ноздрей ещё и касается пленительный запах выпущенной крови — Ахерон, уже на грани, в этот раз наносит первый укус, запустив клыки в шею Флегетона, нарочито неаккуратно, чтобы выплеснувшая струйка стекла в его же пасть, капала, дразня, на натянутый язык.
Как вовремя.
Он больше не сдерживается — выпростав одну руку, чтобы придержать Флегетона за затылок, запустив в растрёпанные волосы теперь уже когти, он вцепляется кровавым поцелуем, взрезая ему губы. По отдавшейся очередной волной дрожи тени движения он понимает, что Стикс последовал его примеру, вонзившись зубами в пасть, в юркий змееподобный язык.
Он всегда рад наслаждаться братьями, но в такие моменты своеобразного объединения через кровь друг друга он особенно остро чувствует правильность происходящего. Будто им и полагается делить кровь, как потокам бурной реки — делить между собой волны. Как будто на краткое время они возвращаются к беспамятному и почти позабытому, но блаженному состоянию полнейшего единения, что когда-то было для них естественным, а теперь доступно лишь в виде обрывков смутных воспоминаний.
Зажмурившись, он прижимает Флегетона ещё крепче, в ожидании самой яркой волны.
Эти мгновения никогда не длятся долго.
Тем больше поводов беречь их и повторять почаще.

Четыре почти догоревшие свечи тускло озаряют комнату с тумбочки, пока четверо, что принесли их, нежатся на кровати, сбившись в кучу, точно стая пытающихся согреться морозной ночью зверьков, и отбрасывая тени на озарённый потолок.
— Самара, — вдруг сонно выдаёт, не открывая глаз, Флегетон, устроившись на груди Стикса. Тот слизывает с его истерзанных губ вновь выступившие капли крови.
— Что Самара? — лениво уточняет из-под Ахерона Коцит.
— Можно поехать в Самару. Это побратим Сент-Луиса, а там я уже был.
— Это где ты фоткался в том соломенном блине?
— Сам ты блин, это был последний писк моды, — притворно возмущённый тон сильно смазывает смачный зевок в конце.
— Так, — звучно объявляет Ахерон, выпустив одно крыло и накрыв остальных. — Спать.
Пробормотав что-то насмешливо, Флегетон послушно затихает, сомкнув руки за шеей Стикса, и сам Коцит, тоже зевнув, прикрывает глаза. Слишком хорошо, чтобы о чём-то спорить, даже в шутку. Писк так писк.
Самара так Самара.
Главное, чтобы вместе. Как реки, что могут разойтись ненадолго, но всегда неизбежно сливаются воедино.
Всегда.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Год заканчивается, а все ещё никто не написал Олега без хуя 

Мувисероволк. Олег не “умер”, но вернулся из Сирии с серьезными травмами.

▼Скрытый текст⬍

Олег растирал шрамы на запястье. Наверное, он даже не замечал этот жест. Навороченные смарт-часы он не носил и классические строгие ролексы, которые Сережа подарил ему после смарт-часов, не носил тоже. Значит, проблема была не в дизайне…
– Этот угол почти не просматривается. – Олег щелкнул пультом, приблизив изображение с камер. – Вот тут, концертный зал, за ширмой. Делай, что хочешь, хоть бомбу закладывай. Только не говори, что никто не заметил.
– Вот поэтому я тебя и прошу стать главой службы безопасности.
– Только поэтому?
Олег взял бутылку с водой. На его затылке бледнел рубец. Здесь задело по касательной, рана была неглубокой и неопасной. Две другие пули прошли навылет: одна через бедро – теперь там стоял стальной штырь, – другая через пах.
Нельзя было, глядя на него каждый раз думать о травмах и боли. Но одни и те же мысли крутились в голове Сережи снова, и снова, и снова.
– Марго, звук на десять, – велел Олег.
Струнный квартет заиграл тише. Презентация закончилась, гости медленно расходились, и можно было не следить за трансляцией.
– Выпей, – сказал Олег, – на тебе лица нет.
Сережа взял из его рук стакан с водой. Не задумываясь, сделал глоток, потом вновь уставился на смуглую ладонь, усыпанную мелкими шрамами.
– Может, чего покрепче?
Сережа покачал головой. Пальцы у него подрагивали, а сердце гулко билось в висках. Он бы с удовольствием достал бутылку шампанского, или виски, а лучше все и сразу... Но раз Олег из-за лекарств смотрит на жизнь трезвым взглядом, Сережа будет тоже.
— Спасибо.
– Презентация прошла отлично. Ты молодец.
– Плевать на презентацию.
– Вот уж не верю.
Олег улыбнулся и сел рядом. Он пришел, чтобы поддержать. Был с Сережей за кулисами, остался с ним потом. Он всегда приходил. Всегда был на связи и всегда поднимал трубку…
Солнце за панорамными окнами уже почти село. Он скоро уйдет.
– Сейчас должность НСБ поделена на двух человек, потому что… – Сережа вертел пустой стакан в пальцах, подбирая слова. – Потому что я параноик. Я не могу доверить башню другим. Это слишком важно, слишком большая ответственность. Не только за моих людей. За “Вместе”, за все, что я сделал. Только тебе я могу дать ключи от всех дверей.
Рука дрогнула и стакан упал, но Олег успел поймать. У него все еще была хорошая реакция. Лучше, чем у Серёжи.
– Моя работа в Сирии, – задумчиво произнес он, – сильно отличается от работы в офисе, Серёж. Да и ты говорил, что у тебя здесь все профи.
— Неважно. Ты всегда быстро схватывал. А профи, они… Они не ты.
У Олега больше не было бороды, только щетина, но она ему шла. Серёже безумно хотелось коснуться его лица, трогать, целовать. Пришлось сомкнуть ладони в замок, сдерживаясь.
— Ты прекрасно справлялся без меня много лет, — сказал Олег.
— "Вместе" расширяется. Она будет расти дальше, скоро мы выйдем на международный рынок. Это совсем другие масштабы. Я хочу быть спокоен, хочу знать, что у меня всегда есть надёжный тыл…
— Ты будто возражение отрабатываешь.
Ладонь Серёжи оказалась на ладони Олега. Тело соскучилось и двигалось само по себе, сжало пальцы, вцепилось.
— Я тебе надоел?
— Не говори глупостей.
— Я так ждал тебя… С тобой мне думается легче. Почти все апдейты я придумал после твоих звонков.
— Ты предлагаешь мне должность твоей музы.
Сережа понял, что сидит очень близко, что смотрит Олегу в глаза и что касается его колена своим. Сглотнув, он отодвинулся, сложил руки на коленях.
— Называй, как хочешь, — прозвучало зло, он сам от себя не ожидал такой злости. — Я предлагаю тебе изменить мир. Предлагаю сделать его немного лучше, дать людям больше возможностей, больше свобод. Это то, чего мы с тобой были лишены. Путь, на который у меня не хватит сил без тебя… – Сережа понял, что почти цитирует свое выступление, и споткнулся на полуслове. – Ты прочел контракт?
— Ага. Таких зарплат в России не бывает.
— Могу урезать до минимальной. И поставить график пять на два.
– Сколько ты выкинул на мое лечение? Миллион долларов?
Сережа закрыл глаза. Голова болела, хотя умница-Марго уже приглушила свет.
На самом деле, “миллионом” не обошлось. Увидев Олега в палате после первой операции, бледного, осунувшегося, не способного встать с больничной койки, Сережа был в отчаянии. Врачи не говорили ничего конкретного. “Ждите”. Просто ждите. Но ждать было невыносимо! Нужно было сделать хоть что-то, заключить какую-нибудь сделку со вселенной, заплатить мирозданию, чтобы Олег выкарабкался. И Сережа перечислил огромную сумму в европейский исследовательский центр. Никогда еще столько денег никому не жертвовал, даже детским домам. Это вложение не могло окупиться прямо сейчас, исследования по выращиванию органов продвигались медленно – придется ждать годы, десятилетия…
Но все равно это была его лучшая инвестиция.
– В детстве мы никогда не считались, кто кому сколько должен, – сказал Сережа.
– В детстве ты дарил мне сникерсы. А теперь Ролекс, которые стоят, как однушка в центре.
Неправда. Ролекс стоили недорого. Они стоили дешевле двух колец из белого золота, которые лежали в прикроватной тумбочке и ждали своего часа.
Сережа уткнулся в плечо Олега носом и сделал глубокий вдох.
– Ты ничем мне не обязан. Мне просто… Просто хотелось тебя порадовать. Я дурак, да?
Олег опустил ладонь на его макушку и мягко провел по волосам. Головная боль затихла.
– Ты самый умный человек из всех, кого я знаю.
– Тогда не спорь. А я… я не стану тебя удерживать, клянусь.
Олег молчал несколько минут. Его пальцы двигались в нехитрой ласке, и по спине Сережи бежали мурашки.
– Ладно. Но если я пойму, что не справлюсь…
– Да. Конечно. Я сразу тебя отпущу.
Сережа обнял его крепче. Олег справится. Они справятся. Вместе, как и всегда.
– Я так боялся, что ты умрешь... У меня больше никого нет, Олег. Я чуть с ума сошел...
– Посмотри на экран.
Сережа послушно поднял голову. Гостей в зале почти не осталось, музыканты складывали инструменты, над ними на огромной плазме серебром переливался символ “Вместе”. Чуть ниже был счетчик. Число пользователей. Миллионы аккаунтов,  с каждой секундой все больше.
– Вокруг тебя столько классных людей, – сказал Олег. — Талантливых, увлеченных.
– И что?
– Ты заслуживаешь нормальной жизни. С нормальным партнером.
Кровь бросилась Сереже в лицо, и он отпрянул.
– Сереж… – голос Олега звучал хрипло и устало. Под глазами все еще были глубокие темные круги. – Я не поправлюсь. И я не понимаю, зачем тебе обрекать себя на…
– На что?!
– На жизнь с инвалидом.
Сережа вскочил, взмахнув руками. Ударился коленом о стол и даже не почувствовал. Его подбросило импульсом, злостью — на себя, на этого упрямого дурака, на весь идиотский несправедливым мир.
– Слушай сюда! – Он схватил Олега за отвороты пиджака, потянул вверх, заставляя встать. – Мы тут что, лего собираем?! Я с тобой что, из-за частей тела?! Ничего не изменилось, понял?! Ничего! Не смей за меня решать!
Импульс иссяк. Сережа замер, чувствуя, как по щекам бегут слезы и как дрожат плечи.
– Прости. – Олег обнял его, притянул ближе. – Прости. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.
– Тогда останься. На ночь. И… И вообще. Ты хочешь остаться?
Олег кивнул.
На экране умница-Марго перевела входящий звонок на голосовую почту. Снизила яркость в комнате еще на единицу, и Сережа вдруг понял, как сильно устал. Этот разговор забрал последние силы.
Ничего. Скоро Олег сам поймет, что никакая он не пассивная муза. На новой должности у него не будет времени сомневаться, ему понадобятся все его навыки, вся военная выучка и все терпение…

В постель они легли вместе, впервые за много месяцев. Сережа прижался щекой к худому плечу, еле сдерживаясь, чтобы не навалиться на Олега всем телом, не обвить собой. Хотелось быть ближе, хотелось каждой клеткой убеждаться, что он рядом, что самое страшное позади.
– Мы можем спать в разных комнатах. Если хочешь.
– Нет уж. — Олег усмехнулся. —  Сам позвал. Терпи меня теперь.
Сережа обхватил его руку своими и прижался губами к солоноватой коже. Он отключился почти сразу, легко и без кошмаров. А потом проснулся, чувствуя, как пылает лицо и как кровь колотится в висках. Во сне он прильнул к Олегу вплотную, вжался лицом в его шею, задышал его запахом, знакомым, родным. От возбуждения зашумело в ушах. Он отодвинулся, чтобы осторожно встать, но Олег поймал его за локоть.
– Я сейчас вернусь, – прошептал Сережа. – Спи.
– Нет, – Олег потянул назад, уложил на подушки. – Иди сюда.
Он прижался ртом ко рту, поцеловал, глубоко и нежно, как раньше. Забрался ладонью под ткань пижамных штанов, обхватил член. Из головы Сережи вылетели все мысли, он подался ласке на встречу, ответил на поцелуй. Он так долго даже сам к себе не прикасался, так долго мечтал снова попасть в эти объятия, что кончил за несколько минут, вздрогнув и зажмурившись до звездочек перед глазами. Тело ослабло, стало лёгким и бессильным. От наслаждения язык не ворочался.
Олег вытер их салфетками. Теперь он дразнил Сережу лёгкими, мягкими прикосновениями, будто любовался в полутьме спальни.
– Ты не должен…
– Что? – перебил Олег. – Не должен что? Все-таки будем считать долги?
Сережа поймал его ладонь своей и прижался к костяшкам губами.
– Я в тебя тоже не частями тела влюбился, – сказал Олег. – И голову мне не ампутировали.
Даже в полумраке, на ощупь Сережа чувствовал гладкие полоски шрамов. Он притиснул руку Олега к своему бешено колотящемуся сердцу.
– А ты? Ты… ничего не хочешь?
– Ещё не знаю. — Олег переплел их пальцы. — Мы можем кое-что попробовать. Потом. Не сейчас.
– Хорошо.
Он поправил подушки и лег выше. Сережа уткнулся лбом в его грудь, вслушался. Олег дышал спокойно, ровно, его сердце не ускорило бег от возбуждения, но оно билось. Билось. А дальше они разберутся.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

А я принес мелкий предновогодний муви сероволк, где нет никакого Чумного Доктора, а Олег вовремя вернулся.
Капелька стекла, но я настаиваю, у них все хорошо! и немного недопорно

▼Нежный муви Олег в дурацком свитере и лось муви Сережа в предпраздничное утро⬍

...Сережа видит себя словно со стороны — разбитого горем, отчаянно мечущегося по офису с какой-то бумажкой в руках, а в ушах набатом — Олег мертв, его больше нет, Олега нет, Олег, Олег. Его отражение в панорамных окнах зло кривит губы, смеется безумно, раскинув руки, как крылья, а город за окном охвачен пламенем, ночное небо еще темнее от поднимающихся столбов дыма, крики боли долетаю до верхних этажей высотки. И Сережа сам словно горит изнутри, в дурацком костюме, весь в крови, смеется и плачет, как сумасшедший, руки скованны, руки стянуты, и вот он в каменном мешке, от стен веет холодом, он сам весь заледенел изнутри, лучше бы он умер, как и Олег...
... Олег смотрит на него сквозь решетку, такой собранный и отстраненный на вид, только в глазах — тоска и неверие. У Сережи в руках пистолет, направлен Олегу прямо в грудь. Сережа говорит что-то и не слышит сам себя. Слышит только выстрелы, когда сам, своей рукой, нажимает на спусковой крючок, когда стреляет в Олега раз, другой, и еще, и еще, и еще. Сережа слышит свой безумный-безумный смех, голос свой страшный, как у мертвеца, ведь Сережа теперь сам считай что мертв, хуже чем мертв, ведь Олег...

Сережа с хриплым вдохом выныривает из кошмара. Футболка пропиталась потом и неприятно липнет к спине и он раздраженно стягивает ее. В комнате уже светло, второе одеяло на кровати аккуратно расправлено, и вторая подушка тоже выровнена, словно по линеечке — Сережа уже и не может сказать, была ли эта педантичность в Олеге всегда, или же это армия вырастила, воспитала в нем. Олег. Сереже надо его увидеть, обнять, почувствовать, что он настоящий, живой, рядом. Сережа встает, расправляет свое одеяло, накидывает покрывало на кровать — дурные привычки в семье передаются быстро. Раздраженно поднимает футболку с пола и закидывает ее в корзину в углу — напоминание о неприятном сне. Сережа тянет с кресла халат — жуткое сочетание ядовито-зеленого и вырвиглазно-красного, в рисунке смутно угадываются еловые ветки и новогодние шары, щедро усыпанные блестками, — Олег притащил этот чудовищный выкидыш халатной промышленности еще пару недель назад, вручил с каменно-спокойным, серьезным лицом, а когда Сережа развернул — и примерил — ржал как конь, впрочем., вместе с самим Сережей, который тоже не мог спокойно разглядывать себя в зеркале, все чуть ли не пополам сгибался от дикого хохота. Сережа сумел отомстить через неделю — нашел за это время самый идиотский свитер на весь Петербург, со стремящимися улететь с него кривоватыми елками, похмельными зайцами и снеговиками, то ли обнимающимися, то ли ебущимися по кругу. Олег оценил, проржался и теперь ходил по дому только в нем, тем более что, несмотря на всратый рисунок, свитер оказался очень приятным к телу, и Сережа все норовил прижаться к плечу Олега щекой, запустить ладони под мягкую ткань, поближе к живому теплу.
Сережа кутается в халат и бредет в ванну, смыть с себя остатки сна и почистить зубы. Оттуда — на кухню, где Олег, возмутительно бодрый, в подаренном Сережей свитере, пьет кофе и увлеченно листает ленту в смартфоне. На появившегося на пороге Сережу он реагирует сразу же, откладывает смартфон, отодвигает кружку.
— Утро, Серый, — замечает разбитое, все еще потерянное выражение лица, покрасневшие глаза, — Что случилось? Ты чего такой?
Сережа шагает прямо в объятья вставшего ему навстречу Олега, утыкается ему носом в колючую шею, комкает в пальцах свитер на жилистой спине. Олег обнимает его, объятия его крепкие, теплые, надежные — как и всегда, — и Сережа расслабляется. успокаивается окончательно. Уходит привкус горечи, который даже ядреная мятная паста не смогла перебить. Ему хорошо и спокойно.
— Сон дурной приснился, — выдыхает Олегу в шею, — Что ты умер, а я сошел с ума. Или что я сошел с ума и убил тебя... Олег, я....
— Тшшш, хороший мой, это просто сон, —- Олег слегка покачивается, крепче прижимая к себе Сережу, — Рассказал, значит теперь точно не сбудется, Все хорошо, видишь, мы оба живы и вменяемы.
Сережа угукает, замирает, расслабляется в объятиях Олега, слушает его пульс. Они стоят так несколько минут, пока в животе у Сережи не начинает урчать. Олег тепло усмехается ему в ухо:
— Завтрак?
— Завтрак, — соглашается Сережа, нехотя размыкая объятие, выпутываясь из олеговых рук.
Они накрывают на стол в четыре руки, и Сережа все время отвлекается на Олега, сон все не отпускает, ему надо его видеть, живого, любимого, рядом.

После завтрака валятся в гостиной на диван. Сережа снова утыкается носом Олегу в шею и снова вспоминает утренний кошмар.
— Таким реалистичным все казалось, Олеж... Так больно было, когда стрелял в тебя. Я же никогда, — он садится, заглядывает Олегу в глаза, — никогда бы так не поступил! Ни за что бы больно тебе не сделал, ты же знаешь?..
— Конечно знаю, — Олег затаскивает его к себе на колени, просовывает руки под халат, обнимая. Гладит слегка шершавыми пальцами сережину поясницу, успокаивая, — Это просто дурной сон, я жив, ты жив, мы оба в порядке, у нас все хорошо и будет все хорошо.
Олег прижимается своим носом к сережиному, словно ставит точку в этом разговоре. Сережа фыркает от этого родного, с детства знакомого жеста и лезет целоваться. Олег с удовольствием отвечает, прижимает к себе ближе, водит с нажимом ладонями по спине. Нацеловавшись вдоволь, Сережа чуть отстраняется, выпутывается из олеговых рук, подцепляет его свитер и тянет вверх, помогая раздеться. Потом прижимается снова, и вот так вот, когда кожа к коже — лучше всего. Олег вылизывает его шею, легонько прикусывает кожу под ухом, и Сережа протяжно стонет от этого. Облизывает свою ладонь и лезет под пояс мягких олеговых домашних штанов, высвобождает его вставший член. Олег выдыхает шумно, отрывается от сережиной шеи, чтобы поцеловать жадно, прикусив губу и скользнуть в ответ рукой к паху. Он притягивает Сережу за задницу к себе еще ближе, чтобы соприкоснуться горячей плотью. Оба подрагивают от возбуждения, перемежают тяжелые вдохи короткими стонами. Мысли только друг о друге, об обжигающей плоти под руками, о любимых глазах напротив.
Они доводят друг друга руками, глядя глаза в глаза, не целуются, просто прижимаются пересохшими губами, разделяя дыхание на двоих
Олег откидывается вбок на диванные подушки, Сережа лежит на нем, растекся по нему весь. Олег придерживает его одной рукой за талию, а второй зарывается в волосы, чешет затылок. Сережа сопит довольно, в голове — блаженная пустота, забыты тревожные мысли и утренние дурные сны. Они лежат в уютной тишине , а потом Олег вдруг усмехается тепло и говорит ласково-ласково:
— Ну ты и лось, Сереж.
Сережа вскидывается удивленно, смотрит на широченную улыбку Олега и смеется в ответ. Пытается сползти с олеговой груди, но тот не дает, только обнимает сильнее, никуда не отпуская от себя.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

#11. Первый
Макрайли, пре- и постканон, флафф со стекольной крошкой и задействованием некоторых хэдов и разгонов из треда

▼Скрытый текст⬍

Мёрдок может абсолютно точно сказать, когда всё это началось — вернее, началось тогда это как нечто совсем ещё другое, куда более невинное и забавное, и кто мог предположить, что оно однажды приведёт их обоих к такому итогу. Но именно этот день отложился в памяти Мёрдока чёткой зарубкой, когда всё разделилось на до и после.
Кирк — тогда он ещё проходил у него не как «Кирк», разумеется, хотя Мёрдок и знал его имя, а как «белобрысая малявка из дома через дорогу» — казалось, с самого рождения сохранял одно и то же выражение лица, упрямо-высокомерное и немного возмущённое, будто мир вокруг своим несовершенством причинял ему невыразимую боль, но он отказывался считать это проблемой своей, а не мира. Мёрдок всерьёз не стал бы удивляться, будь у него такая физия на младенческих фотках (не то чтобы у него есть шанс их когда-то увидеть, конечно). Это выражение не менялось в принципе ни разу — ни когда Кирк, учась под саркастичные смешки наблюдающего Мёрдока кататься на велосипеде, упал и ободрал колено до крови, ни когда он сосредоточенно лупил рюкзаком дразнившего его одноклассника на заднем дворе школы, ни когда он сидел у них за столом и спокойно уплетал сготовленный его матерью ужин, потому что О’Райли-старший в очередной раз нажрался и не впустил сына в дом. Это было что-то, ну, неизменное в его картине мира.
И он совершенно не ожидал результата, который получил, когда, вытряхнув из пачки сигарету, протянул её Кирку.
Тот, смерив её, как и всё на свете, упрямо-возмущённым взглядом, настороженно повертел в руках, понюхал и всё же решился взять в рот.
— Молоток, — одобрил Мёрдок, поднеся зажигалку. — Мужик!
Сделав первый вдох, Кирк оглушительно раскашлялся и согнулся пополам, уперевшись ладонями в колени. Сигарета, разумеется, полетела в траву.
Мёрдок, конечно же, расхохотался. Но потом Кирк поднял голову, и у Мёрдока самого чуть не спёрло дыхание, потому что такое выражение лица Кирка он видел впервые — чистейший шок и охренение человека, обманутого в лучших ожиданиях.
— Какой пиздец, — с чувством и толком, которым позавидовали бы иные взрослые, выдала десятилетняя белобрысая малявка.
— Да, это надо привыкнуть, — не стал спорить Мёрдок. — Но не хочешь — не надо, мне больше достанется.
Кирк быстро выпрямился, и бледная ручонка с непомерно длинными пальцами ловко выхватила из всё ещё протянутой пачки новую сигарету.
— Размечтался. Ещё давай.
Его лицо уже успело принять привычное выражение. Мёрдоку отчего-то вспомнился гребешок из увиденной им недавно документалки; на секунду приоткрывшийся и показавший жемчужину внутри себя, только чтобы снова захлопнуться. Вот только поздно.
И Мёрдок, в высшей степени заинтригованный этой новой, искренней и эмоциональной, стороной Кирка, был готов тыкать метафорической палочкой в метафорическую раковину сколько потребуется, чтобы вновь заставить показать уязвимое нутро, озарённое жемчужным блеском.
Ему не терпелось увидеть больше.

— Привет, — просто сказал Мёрдок, и Кирк обернулся.
Мёрдок покинул Сэнтфилд четыре года назад, с тех пор они больше не виделись, и Мёрдок был готов, что Кирк его даже не сразу узнает. К чему он не был готов — так это к тому, что вечно хмурую рожу Кирка мгновенно прорежет широкая улыбка, а глаза сверкнут влажным блеском. Казалось, даже мир вокруг него стал чуточку ярче, осветившись жаром неподдельной, несдерживаемой радости.
Господи боже.
— Мёрдок! — выкрикнул он на выдохе, явно себя не контролируя.
И затем всё же опомнился, взял себя в руки, выставил привычное забрало; улыбка стекла обратно в тонкую линию поджатых губ. Вот только предательский блеск остался на месте.
— Кхм, — он нарочито неспешно сошёл к Мёрдоку со школьного крыльца. — Привет.
Никто никогда так не радовался Мёрдоку, включая родного брата.
Господи.
Это будет ещё веселее, чем он думал.

— Хороший выстрел, — Мёрдок одобрительно хлопнул его по плечу, когда Кирк опустил винтовку.
Мёрдок видел, как Кирк реагирует на похвалу от других людей — сухим «спасибо», всем видом показывая, что и не сомневается в своих способностях.
Но ни перед кем из этих самых других людей он не показывал свою искреннюю сторону, в этом Мёрдок уверен, как ни в чём другом.
И, возможно, он специально задержал руку на его плече чуть дольше, чем следовало.
— Кхм. Спасибо, — сглотнул Кирк, отвернувшись, пальцы на стволе и прикладе заметно напряглись.
Лишь какой-то случайно затесавшийся в его душу грамм милосердия не дал Мёрдоку поинтересоваться, знает ли Кирк, что у него мгновенно краснеют кончики ушей, выдавая своего владельца с головой.
Знает ли Кирк, как вообще выглядит его поведение.

Кирк прекрасно всё знал — это Мёрдок понял, когда длинные пальцы зарылись в волосы на его затылке, а к губам прижались неуклюжим и пахнущим виски, но старательным поцелуем.
Твёрдо схватив Кирка за плечи, он отвёл его от себя — и, что ж, теперь Мёрдок знал, как выглядит полупьяный Кирк с затуманенными жаждой глазами.
— Ты пьян.
— Не настолько, чтоб ничего не соображать, — Кирк моргнул пару раз, обхватил его за локти, пытаясь податься вперёд, и досадливо, жалобно вздохнул, когда Мёрдок не позволил ему это сделать. — Ну в чём дело? Не ври, что не хочешь. Я вижу, как ты смотришь на меня. Всё-ё-ё вижу.
На последних словах его голос всё же подломился, обнажая предательские неуверенные нотки, будто Кирк пытался убедить сам себя в собственной правоте.
Что ж, врать себе нет смысла, нужно было быть либо слепым, либо тупым, чтобы не заметить, как невинная подростковая восхищённая привязанность, старательно подкармливаемая столь же безобидным озорным разводом на эмоции, обрела далеко не невинные ноты, а Мёрдок, по счастью, проблемами с глазами или восприятием реальности не страдал. Мёрдок давным-давно понял, что однажды этот день придёт — просто он думал, что будет первым, кто начнёт действовать, первым, кто скажет и сделает, что нужно, припрёт Кирка с его тоскливым взглядом к стенке и возьмёт дело в свои руки.
Но... это же Кирк. Чьи тени эмоций, бушевавших под высокомерно-хмурым фасадом, прорываются на божий свет непредсказуемо и хаотично.
И чёрт побери, если Мёрдок не обожал это в нём.
— Не в этом дело, — поморщился он. — Проспись и почисти зубы, продолжим, когда будешь пахнуть по-человечески.
— А, — выдал Кирк, опустив взгляд.
Он заставил Кирка раздеться и лечь в кровать, сидел рядом, гладя по встрёпанным волосам, пока глаза свернувшегося калачиком Кирка не закрылись, а дыхание не стало спокойным и размеренным.
Кирк первым проснулся от звонка Августа ранним утром.
И потом всё завертелось так быстро, что не было ни одной минуты для спокойного разговора, не то что для обещанного продолжения — вплоть до аэропорта.
— Эй, — уличив секунду, Мёрдок зарылся пятернёй в белые волосы и, притянув Кирка к себе, выдохнул на ухо: — Мы всё нагоним, когда я вернусь из этой жопы мира, лады?
Замерший под его прикосновением Кирк чуть ощутимо кивнул.
Мёрдок шёл к самолёту не оглядываясь, но знал, что Кирк провожает его глазами.

Когда Мёрдок впервые увидел Кирка в Асулбурге, он решил, что наконец сошёл с ума. Принять равнодушное лицо какого-то случайно заглянувшего в окошко камеры охранника за того, кого увидеть ещё хоть раз нет никаких шансов — это ли не сумасшествие?
Он успел смириться, что ему не вырваться. Побег, когда криворукая охрана умудрилась расколотить эту огромную колбу, куда его совали после... опытов, был скорее автоматическим порывом. Даже в таком состоянии он понимал всю безнадёжность и бессмысленность этого — но просто не мог не попытаться, как брошенная из воды в рыбацкую корзину рыба трепыхается до последнего.
А потом он увидел Кирка снова.
Прекрасного, упрямого Кирка, который действительно пришёл за ним на край света, как, блядь, чёртова Герда за Каем.
И в первый раз за очень, очень долгое время в его душе вновь зажглась надежда.
Он не слышал, что говорит Кирк, и всколыхнувшаяся вода помешала прочесть по губам — но горькая решительность на его лице сообщила Мёрдоку всё, что нужно.
Тело очень плохо слушалось — но он, собрав все силы, всё же смог приподнять руку и клацнуть когтями удлинившихся пальцев по стеклу, напротив прижатой с другой стороны ладони.

Они сидели на кровати Кирка, и Мёрдок не мог отвести от него глаз, а Кирк, казалось, всё никак не мог замолчать, остановиться, будто за один раз пытаясь нагнать все годы неслучившихся разговоров. Он пытался при этом стягивать свою бронированную униформу, но периодически забывался, принимаясь добавлять к речи краски жестикулированием. Его нервы, очевидно, всё ещё были натянуты после собора, а от новости в виде вышедшего встречать его Мёрдока Кирка совсем развезло, и он радостно тараторил обо всём, совершенно не стесняясь играющей на губах улыбки.
Как можно было не обожать его.
— Я обожаю тебя, — брякнул Мёрдок, первые слова после их рукопожатия, как раз когда Кирк с довольным смешком стукнул ладонью об край кровати, изображая, с каким звуком приклад врезался в генератор на спине Хольта.
Кирк замолчал, тупо глядя на него.
— Кха, — выдавил наконец он. — Кха.
Его непонимающие глаза наполнились влагой, и первая слеза скатилась на щёку.
Вторая.
Третья.
— Блядь, — сипло ахнул Кирк, схватившись за лицо.
Плачущий Кирк — сама концепция выглядела так чужеродно, что Мёрдок даже не сразу осознал, что происходит.
— Не... — начал было Кирк, но подавился рыданием. Он попытался отодвинуться от Мёрдока — как будто его слёзы были чем-то мерзким и недопустимым, что Мёрдоку никак нельзя было позволить увидеть.
Мёрдок был иного мнения.
— Куда, — он рывком притянул Кирка к груди, обхватив оба его запястья одной рукой и обняв второй, прижался щекой к макушке. Будь Кирк твёрдо намерен вырваться, он бы, конечно, ничего не смог поделать — он всё ещё чувствовал себя чертовски слабым после излечения. Но, к счастью, Кирк, как всегда, не стал ему сопротивляться.
— Я обожаю тебя, — повторил он, колыхнув дыханием непривычно тёмные волосы, и Кирк тихонько взвыл, как раненый зверь, уткнувшись ему в грудь. Мёрдок почувствовал, что его бьёт дрожь, и прижал его ещё крепче, будто пытаясь своими прикосновениями заглушить, утихомирить объявшую Кирка панику.
Они сидели так, покачиваясь, ещё долго, и Мёрдок то тихо, но не допускающим пререканий тоном рассказывал обо всём, что любит в Кирке, любит невыносимо, до боли, и что теперь у них всё будет хорошо, всегда, то целовал спутавшиеся волосы, шею, приоткрытое плечо.
Когда выплакавшийся до дна Кирк уснул в его руках, Мёрдок осторожно и не без труда окончательно избавил его от униформы, уложил на кровать и закутал одеялом, как закутывал когда-то успокоенного после ночных кошмаров Криса.
Погладив его по волосам, Мёрдок некоторое время сидел в ногах, а затем придвинул свою кровать, поплотнее, чтобы не было зазоров, и лёг рядом, обняв Кирка одной рукой.
Потому что одновременно измученный и успокоенный спящий Кирк выглядел так, что оставлять его было невыносимо. Даже лишь на ночь.

— Ну, — хмыкает Кирк, чокнувшись с его банкой пива своей фляжкой, — с Рождеством, что ли. Уж извини, что без подарка.
За окнами дешёвого мотеля валит снег, глухие отзвуки назойливой рождественской песенки пробиваются даже сквозь запертую дверь, от холода в номере не спасает дышащий на ладан обогреватель, а чуть заметный запашок гниения подбивает перевернуть матрас и посмотреть, не спрятан ли в кровати труп. Но, по крайней мере, они живы, они вместе, они ещё на пару шажков приблизились к Крису. И наконец-то ночь под крышей, а не в машине.
И это их первое Рождество вдвоём, чёрт возьми. Первое Рождество новой жизни.
— Ничего, — Мёрдок подтягивает его к себе за пояс джинсов, чем вызывает довольную усмешку и выжидательный взгляд блестящих, как чистейший жемчуг, глаз. — Думаю, мы и так можем отлично отпраздновать. Приступим?
Ему ещё многое предстоит увидеть. Как выглядит сонный и довольный Кирк утром после насыщенной ночи в нормальной кровати. Как выглядит Кирк в дурацком рождественском свитере, разворачивающий свой подарок под украшенной не менее чем пятью горящими гирляндами ёлкой. Как выглядит Кирк, мирно засыпающий на его плече под дурацкий сериал.
Как выглядит счастливый много лет Кирк.
И ему не терпится увидеть всё это.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Свеженькие Макрайли
https://twitter.com/fripsi/status/14791 … BU-ww&s=19

▼Макрайли, постканон, бессюжетный розовый сироп, вдохновлённый артом⬍

День для конца декабря выдался невероятно тёплый, так что Кирк расстёгивает куртку и довольно вздыхает.
— Серьёзно, — Мёрдок сверху через голову протягивает ему стаканчик с ароматно дымящимся кофе — вот, значит, зачем он отходил к тому ларьку, после того, как Кирк, зевнув, пожаловался на опустевший термос. — Купил бы уже давно нормальную куртку и не позорился.
Кирк лишь хмыкает, обхватив стаканчик пальцами одной руки, а второй оттягивая шарф. Шарф тоже основательный, способный удушить своей колковатой мягкостью. Он шёл в комплекте с другим, который сейчас аккуратно повязан на шее Мёрдока, и мысль о парных шарфах Кирка одновременно смешит и чем-то смущает, так что он старается не задерживаться на ней.
— Отъебись, — беззлобно отвечает он, как отвечал на этот совет и раньше. — Ты мне её сам приволок, так сказать, от всего сердца. Так что смирись уже. Я её ещё Крису завещаю. Будет семейная реликвия.
Мёрдок издаёт страдальческий смешок.
Самое смешное, — Кирк даже не уверен, что действительно шутит.
Куртку, как и кучу других шмоток и припасов, приволок обошедший ближайшие магазины Мёрдок, когда они бросили ненадолго якорь в первом более-менее крупного городишке. Погода к тому моменту уже не напоминала арктический дубак, плавно перетеча в категорию вполне себе обычных холодов, и возникла потребность в иных тёплых вещах кроме шуб, позаимствованных с базы Чайкиной.
На себя-то Мёрдок всё подобрал нормально. Но несколько шмоток для Кирка оказались слегка велики, в том числе и куртка.
Кирк, конечно, оценил теплоту и мягкость, в которых немедленно утонул по подбородок, но всё равно бесстыдно ржал, оглядывая себя в зеркале, и уверил, что в Асулбурге вовсе не так уж плотно кормили персонал.
— Давай, я схожу поменяю, — нахмурился Мёрдок, потянув за пышный капюшон. Но Кирк тут же вцепился в длинные рукава.
— Ещё чего. Всё, моё.
Мёрдок недовольно потёр переносицу, но настаивать не стал. Вот так и вышло, что в гардеробе Кирка обосновалась тяжёлая куртка на размер больше нужного, от которой он не избавился до сих пор.
Всё-таки она действительно удобная, если к ней привыкнуть.
Он слышит, как Мёрдок разворачивается и снова отходит куда-то, но слишком занят расслаблением шерстяных колец шарфа. Наконец единственной защитой шеи остаётся ворот водолазки, мазок прохладного ветерка приятно щекочет кожу, и он вновь вздыхает.
Он не представлял, что когда-нибудь, после ледяных пустошей, ещё будет способен считать прохладу приятной.
Хорошо, что реальность в очередной раз оказалась лучше его воображения.
Скрип шагов за спиной — и ему на голову что-то опускается. Наглого нарушителя границ спасает от локтя в живот и кофе в лицо лишь тот факт, что Кирк мгновенно, как всегда, узнаёт в нём Мёрдока.
«Что-то» оказывается какой-то плотной длинной шапочкой. Кирк нащупывает её пушистый край... Да ладно.
Подносит к глазам.
Мёрдок действительно напялил на него красный колпак, как на сраных эльфах из супермаркета.
Кирк поднимает на него глаза, собираясь потребовать объяснений, но слова застывают на губах.
Потому что у Мёрдока, смотрящего на него скучающе-невозмутимым взглядом, на голове ободочек, мать его, с оленьими рожками.
Рожки настолько гипнотизируют его своей внезапностью, что он тупо смотрит на них, и, лишь сморгнув пару раз, опускает взгляд на самого Мёрдока.
— От всего сердца, — совершенно ровным голосом выдаёт тот.
И это становится добивающим ударом. Кирк смеётся так, что чуть не роняет кофе, так, что на глазах выступают слёзы, так, что уголки губ пощипывает резью.
Когда-то он не знал, что в принципе способен так смеяться.
Так, что Мёрдоку приходится придержать его за пояс.
Что ж, как оказалось, он многого когда-то не знал о себе.
И, если Мёрдок думает, что Кирк постесняется теперь идти по городу в красном колпаке — он тоже ещё много чего не знает о Кирке.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Сахарный сахар из сахара с сахаром, посыпанный сахаром. Мувисероволки, постканон, флафф, проблем нет, конфликта нет, беты тоже нет, есть штампы и несколько кинков треда.

▼Скрытый текст⬍

Соседский пес ждал. Уши стояли торчком, снег лежал между ними сияющей белой шапкой, снежинки блестели на черном носу и на широком кожаном ошейнике. Олег потрепал его по холке, отдавая угощение.
— Хороший мальчик.
Стиснув желейную кость в зубах и махая хвостом, хороший мальчик побежал прочь. Он не вертелся возле окон, не шумел, дисциплинированно сидел у входной двери. Умница. Олег обязательно завел бы себе такого, но…
Но Сережа не разрешит.
Полгода назад какой-то зверь — собака или лиса, а может вообще летучая мышь, — прыгнул в окно. Сережу потом месяц в кошмарах преследовали горящие звериные глаза, рычание и звук когтей по стеклу.
Нет. Никаких животных в доме.
Олег беззвучно вздохнул, и с губ сорвалось облачко пара. Начиналась метель. Зима выдалась холодная почти как в России, и этот маленький городок, занесенный снегом, казался родным. На площади шел концерт, гремела музыка, кто-то запустил первый салют и по улице разнеслось гулкое эхо. Олег вошел в дом, щелкнул выключателем — гирлянда в коридоре засияла ярко-зеленым. Еще одна, разноцветная, мигала на елке. Под ней лежали подарки в пестрых праздничных упаковках — друзья и знакомые присылали их со всего мира, но до первого января Сережа велел ничего не открывать. Испытать силу воли. Выяснить, у кого крепче.
Пока была ничья.
Олег зашел на кухню, положил в холодильник палку колбасы. Найти настоящую "Докторскую" оказалось непросто, пришлось ехать в русский магазин на другом конце города, но в Новый Год без оливье было никак не обойтись. Курица с овощами уже томилась в духовке, на столе возвышалась гора мандаринов, торт ждал своего часа рядом с бутылкой "Советского" шампанского, а по телевизору шла "Ирония судьбы". Идиллия. Не хватало только Сережи.
Ни на кухне, ни в зале его не было, и Олег постучал в душевую. Не получив ответа, приоткрыл дверь.
— Все хорошо?
Сережа сидел по шею в воде. Длинные ноги не помещались и круглые белые колени торчали над пушистой пеной. На полу стояла бутылка вина.
Олег присел на бортик ванной и осторожно погрузил пальцы во влажные рыжие волосы, коснулся висков.
— Снова голова болит?
— Немного.
Голос Серёжи был хриплым. Олег мягко погладил его макушку и затылок, растер нежными медленными движениями шею, плечи, снова затылок, прогоняя боль. Сережа опустил голову, подставляясь.
— Не волнуйся. Ничего не случилось, — прошептал он. — Просто включил первый канал, а там Питер и как-то… Не знаю. Накрыло.
— А вино?
— Я не пил. Без тебя не хочется.
Олег прижался к его щеке губами.
— Мне не надо. Я с тобой всегда как пьяный.
Сережа улыбнулся. Поймав ладонь, потерся о нее горячим носом и щекой.
Олег знал, что не очень-то умеет делать комплименты и получается какая-то страшная банальщина. Но он честно старался. А Сережа старания ценил. От массажа он расслабился, ресницы опустились, румянец стал еще ярче, расползся по всему лицу. Кончики пальцев у Олега начало покалывать от возбуждения, он торопливо взял бутылку шампуня.
Секс от мигрени не лечил. Они проверяли.
— Все зря, — пробормотал Сережа. — На утро опять будут жирные. С моей грязной головой не справляется ни мыло, ни психотерапевты...
— Не наговаривай. Голова у тебя посветлее многих.
Олег потянул рыжую длинную прядь, и Сережа послушно замолчал. Вокруг него кружились облачка пара с дурманящим сладким ароматом, и Олег вдыхал их полной грудью. И, кажется, правда пьянел.
Забытая бутылка вина закатилась под ванну.
Когда их обоих совсем разморило, Олег помог Сереже встать и вытер его пушистым белым полотенцем. Почти таким же белым, как его нежная, молочная, усыпанная мелкими веснушками кожа... Сережа хитро глядел из-под мокрых ресниц, приподняв подбородок, расправив плечи. Красовался.

Раньше он не осознавал свою привлекательность. Он стеснялся худобы, широких скул, прятал за очками глаза, даже когда стал главой "Вместе", даже когда все гламурные журналы России признали его самым завидным женихом страны...
— Ты такой красивый, — сказал Олег.
Сережа притянул его к себе и поцеловал. Уши у него пылали.

Оливье они готовили вместе — вместе накрывали на стол, резали торт, разливали шампанское. За окном смеялись и играли в снежки дети, снова и снова грохотали салюты, небо расцветало желтыми, алыми, оранжевыми вспышками. Под один из залпов на столе завибрировал смартфон.
— Это по работе. — Сережа принял звонок. — Я быстро.
Пока он говорил, Олег вынес во двор пакет конфет и мандаринов. Он никогда не играл Деда Мороза на утренниках — мрачному и серьезному Волкову давали роль Серого Волка, — но сегодня ему вдруг захотелось поделиться новогодним настроением, поделиться счастьем. Впервые за много лет.
Такое странное чувство. Будто в груди оттаивает лед.
Когда Олег вернулся, Сережа бросился на него с объятиями.
— Все получилось! Все! У меня есть финансирование!
— Они были очень пьяные?
— Может быть. Слегка. Но документы подписаны! Все! Так странно, опять начинать с нуля… Ты рад за меня?
Олег обнял его в ответ и поцеловал, слизав с губ шоколадную крошку. В последнее время радости было много. Непривычно много. Казалось, вот-вот, и проснешься, очухаешься после удара в голову, наступишь на лепесток в сирийских песках…
Но огненные лепестки распускались только в небе за окном.

Прилетев в Россию, Олег на своей шкуре прочувствовал, как легко и быстро все вопросы на родине решаются взятками. Он помог "Чумному Доктору" перевестись в нормальную лечебницу, а оттуда, пройдя лечение, Сережа смог официально уйти уже через полгода. Был, конечно, способ быстрее и дешевле. Олег мог собрать наемников, вломиться, вытащить своего друга силой… Но тогда на Сереже навсегда осталось бы клеймо беглого преступника.
Он не желал такого спасения.

— У меня много подарков в этом году. — Сережа покосился на елку. — У меня никогда не было столько подарков. Столько… людей, которые хотели мне что-то подарить...
— Хорошо, что ты завел новых друзей.
— Скажешь тоже, друзья. — Сережа отхлебнул шампанское. — Деловые партнеры. Я выгоден для них, они выгодны для меня. Как только я перестану приносить прибыль, все их улыбки и подарки сразу закончатся. Друг у меня всегда был только один.
— Слушай…
— Я знаю, что ты скажешь. — Сережа сел на диван и похлопал рядом с собой. — То же, что и доктор. Про круг общения. Но я доволен своим кругом. У меня полно контактов в сети. Мне хватает. Но если они вдруг исчезнут, я не расстроюсь. Главное, что не исчезнешь ты.
Громыхнул новый салют. Елка, будто услышав, замигала чаще и ярче. Соседи во дворе зажгли бенгальские свечи — Олег видел в темноте десятки маленьких сияющих огоньков. Дети взрывали хлопушки.
— Я просто не хочу, — сев рядом с Сережей, осторожно начал Олег, — чтобы ты чувствовал себя ограниченно. Ты редко выходишь из дома и…
— Мне хорошо дома. А еще меня могут узнать.
— Здесь? Маловероятно.
— А знаешь, что еще маловероятно?
Сережа толкнул Олега в плечо, заставляя лечь. Стянул с него носки и начал мять пальцы, от мизинца до большого и обратно. От удовольствия у Олега слегка зашумело в голове, и он прикрыл глаза. По вечерам ноги часто гудели, будто вспоминали долгие сирийские походы. Только волшебные сережины прикосновения могли помочь.
— Так вот, — продолжил он, — про вероятности. Когда я рассказал про тебя доктору в России, она… Ну, она сказала, что я зациклен на одном человеке. Что это ненормально. Что я самоценная личность и мне никто больше не нужен, бла-бла-бла. А, еще она сказала, что, даже если ты очень хороший человек, даже если ты никогда не используешь мою слабость… То все равно вряд ли что-то выйдет. У нас. Ведь встретить в детстве человека, с которым потом проживешь всю жизнь, который будет твоим единственным партнером… В общем, это "маловероятно". Очень маленький процент пар так смогли. Почти ноль. — Сережа провел ладонью по голени Олега, поднимая дыбом волоски. — Но вот мы здесь.
— Вот мы здесь, — эхом отозвался Олег.
— Я планирую прожить с тобой до старости и умереть в один день, — добавил Сережа. — А у тебя какие планы?
Он сцепил пальцы на щиколотке Олега, поднял его ногу повыше и заявил:
— Прежде, чем ответить, учти: у меня в руках твое ахиллово сухожилие. Хорошенько подумай.
— И кто тут еще абьюзер? — рассмеялся Олег.
Сережа улыбнулся в ответ, но взгляд его был внимательным и упрямым.
— Так что, Волков?
От его голоса по спине бежали мурашки, а возбуждение жаром разливалось по венам. Он знал ответ. Но ему хотелось, чтобы Олег сказал вслух, и Олег сказал:
— Аналогичные планы. И про ахиллесова пяту, кстати, круто придумано.
— Спасибо.
Ногу милостиво отпустили. Сережа лег рядом с Олегом, положил голову на его грудь, прижался близко-близко. Вздохнул. Олег поцеловал рыжую макушку и погладил его плечи. 
— Ты напряжен. Что-то еще?
— Да… Я придумал, какой хочу подарок. Ехать никуда не нужно...
Он замолчал. От настойчивости в его голосе не осталось и следа, но Олег не торопил, продолжал касаться мягко и нежно.
За окнами снова громыхнуло. По стенам рассыпались яркие отблески, и Олег поставил мысленную отметку: надо тоже купить фейерверки. Очень красиво.
— На взрывы не похоже? — вдруг спросил Сережа.
— Нет. Вообще нет. С чего ты взял?
— Ну, доктор еще мне про ПТСР рассказывала.
— Она его по сериалам изучала, похоже.
— Тогда хорошо, что я перешел к другой… Короче, помнишь, у меня осталась та штука от Рубинштейна?
Олег помнил.
— Хочешь сейчас?
— Да. Хочу войти в новый год без страха. Когда я… В прошлый раз я даже надеть ее не смог. Руки дрожали. Не торопись. Доешь сначала оливье.
Олег закатил глаза.
— Кажется, — сказал он, — я на него больше смотреть не смогу.
Сережа усмехнулся. Они оба знали, что это ложь. Вся новогодняя ночь была впереди, а за ней долгие выходные, а за ними еще множество новогодних ночей, праздников, будней, еще много-много лет…
— Тогда я буду в спальне.

Когда Олег, быстро ополоснувшись, вышел из ванной, Сережа уже разложил на постели "подарок" Рубинштейна и внимательно рассматривал, щупая ремни, проверяя на крепость, застегивая и расстегивая стальные застежки.
— Ничего страшного в ней нет, — сказал он. — Просто ткань.
Олег помог ему снять халат, поцеловал в россыпь веснушек возле шеи, кончиками пальцев провел по выпирающим позвонкам на затылке.
— Мы остановимся, как только ты скажешь.
— Я знаю.
Смирительную рубашку они надевали медленно — нужно было прочувствовать каждую секунду, ощутить, что опасности нет, что все под контролем. Олег специально затянул один из ремней слишком слабо, и Сережа велел:
— Сильнее.
Когда щелкнула последняя застежка, он все-таки вздрогнул. Его лицо побледнело, проступили желваки, длинные волосы упали на лоб. Олег убрал их. Он гладил Сережу по голове и спине, чувствуя, как постепенно, понемногу расслабляются напряженные мышцы, как, словно нехотя, разжимаются тиски злых когтистых лап.
— Она пропахла мандаринами, — вдруг сказал Сережа.
— Это ты пропах мандаринами.
— Ладно. Мы пропахли. — Он наконец поднял взгляд. Его глаза были подернуты дымкой. Он вспоминал. — Знаешь, в психушке тот демон притворялся тобой. Я знал, что он обманывает, но все равно… Все равно забыл. Не хотел помнить, что тебя нет. Я ему верил. А он смеялся надо мной, называл слабаком и тряпкой, предателем…
— Это неправда, — не выдержал Олег. — Я никогда о тебе так не думал.
— Знаю.
Сережа подвигал плечами. Зафиксирован он был надежно, почти как в больнице.
— Я и тогда знал. Но он был очень похож на тебя… На ту версию, что я помнил. С бородой. Весь в черном. Без морщины на лбу.
— У меня морщина на лбу?
Сережа улыбнулся и, вытянув шею, поцеловал Олега в переносицу. Потом провел губами ниже, по носу к небритой щеке. От его горячего дыхания кожа начинала гореть. Когда он прижался ртом ко рту, Олег ответил, обнял, придвинулся ближе. Холодные металлические застежки неприятно укололи пальцы.
— Снять?
— Нет. Давай так.
Ласкать Сережу через плотную крепкую ткань было непривычно. Неудобно. Но он дышал глубоко и часто и всем телом подавался навстречу. Ему нравилось. Он всегда был отзывчивым и благодарным любовником, а сейчас не мог ответить, не мог сам направить руку Олега. Полностью доверил себя. Расслабился. И было в этом что-то притягательное, по-особенному будоражащее. Олег развел его обнаженные бедра, погладил нежную внутреннюю сторону, потом опустил ладонь на возбужденный член. Большим пальцем потрогал влажную головку, и Сережа шумно выдохнул через нос.
— Ложись.
Он послушно упал на подушки. Его стон потонул в новом залпе салюта, когда Олег взял в рот член — сразу до горла. Сглотнул, быстро начал двигаться. Можно было медленнее, можно было помучить Сережу, довести до исступления, до мольбы, до слез удовольствия... но Олег чувствовал — не сейчас. Не в этой треклятой рубашке. В ней — никаких мучений. Даже самых ласковых.
От голоса Сережи и от его заполошного шепота, от того, как он подавался навстречу, Олегу и самому сносило голову.
— Я сейчас...
Выгнувшись на простынях, Сережа кончил с глухим вскриком. Олег ощутил его трепет, ощутил его наслаждение, будто свое. Еще несколько мгновений он не отпускал — тщательно облизал член, покрыл поцелуями дрожащие бедра. Оставил засос. Один. Против одного Сережа не возражал. Взгляд у него был поплывший, он дышал ртом, и на лбу блестели капли пота.
— Что там говорила твоя врач? — самодовольно начал Олег. — Наработать цепь позитивных ассоциаций…
— Развяжи меня. И ляг на живот.
От его командного тона у Олега пульс бился в висках. Этим приказам он противиться не мог. Не хотел. Послушно уткнулся лбом в подушку. Сережа поцеловал его в загривок, потом легко сжал кожу зубами.
— Я не мог тебя коснуться, — пробормотал он. — Теперь отыграюсь.
Он отыгрывался так, что у Олега горели щеки и сердце бешено колотилось в груди, так, что на ногах от удовольствия поджимались пальцы. Сережа покрывал поцелуями спину и плечи, кусался, зализывал места укусов. Потом он спустился к заднице Олега, положил на нее ладони, погладил и вдруг замер.
— Я еще вспомнил, — задумчиво сказал он. — Демон не был таким лохматым.
— Ты что, пялился на его…
Продолжить Олег не смог — вжался горящим лицом в постель, сжал пальцами простыни. Влажный горячий язык втиснулся между его ягодиц, и удовольствие электрическим разрядом пронеслось по позвоночнику прямо в голову. Сережа заставил его опереться на колени и локти — кулаком он двигал по члену, языком ввинчивался в задницу. Снова и снова. Эту ласку Олег не мог выносить долго — задрожав от макушки до пят, он кончил, ноги подкосились, он упал на постель. Кажется, даже заскулил от наслаждения. И пусть. В голове воцарилась блаженная пустота. Сережа лег рядом, обнял сзади, жарко выдохнул в ухо:
— Ты мой любимый шерстяной волк.
Олег не ответил. Ни двигаться, ни говорить он не мог. Пусть бьют куранты, взрываются салюты и стынет чай, пусть даже салаты заветрятся на столе — он не пошевелит и пальцем…
Дремота накрыла его воздушным пуховым одеялом, почти затянула в сон, когда Олег услышал писк. Не салют. Не человеческий голос. Не оружие. Спросонья не получалось определить источник звука. А если опасность?
Олег открыл глаза.
— О! — выдохнул Сережа. — Погоди. Сейчас.
Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с корзинкой в руках. Олег застыл на месте, всматриваясь. После оргазма мозги воображали туго. Это?..
Да нет.
Не может быть.
— С Новым Годом! — сказал Сережа.
Щенок был маленький, месяца два-три. Золотистый, с круглыми пуговицами-глазами и крупными висячими ушами. Он пищал, но, едва Олег взял его в руки, затих и начал искать, куда бы приткнуться.
— Лабрадор?
— Да. Я просил самую добрую собаку.
— Ты не ошибся. — Олег поднял подарок на уровень глаз, коснулся его носа своим. — Знаешь, они очень дружелюбные. Ко всем.
— И хорошо. Хочу жить мирно с самой мирной и дружелюбной соба…
— Кто это такой красивый? — прошептал щенку Олег. Он понимал, что сюсюкается, как идиот, но ничего не мог с собой поделать. Сбылась детская мечта. — Кто такой хороший? Такой маленький? Такой лохматый-лохматый?
Сережа опустил ладонь на его колено и сказал, откровенно потешаясь:
— Такой же лохматый, как твоя задница.
— Главное не перепутай.
— Фу. — Рука с колена пропала. — Господи. Олег.
Щенок сонно моргал и двигал мордочкой. Его холодный черный нос быстро подергивался.
— Так вот зачем ты послал меня за Докторской. — Олег прижал подарок к груди. — Спасибо. Но с собакой будет сложнее переезжать.
— А ты хочешь?..
Сережа опустил глаза и заправил прядь за ухо. Олег слушал его, затаив дыхание, осторожно поглаживая щенка по спине.
Они переезжали каждые полгода. Сережа боялся оставаться на месте надолго. Боялся, что его узнают.
— Мне казалось, тебе нравится работать тут, — неуверенно начал он. — И город, ты говорил, красивый. И соседи приятные... Я бы хотел задержаться. Что думаешь?
— Да.
— Ты согласен?
— Да. Да, согласен. — Олег рассмеялся. — Так спрашиваешь, будто пожениться предложил.
— Это… этот вопрос был на утро, но раз ты...
Олег притянул его к себе и впился в губы поцелуем. Щенок затих, пригревшись между хозяевами, — он нашел, что искал, и теперь упоенно сосал Олега за палец.
За окном громыхал новый салют.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Макрайли https://twitter.com/coy59220752/status/ … 23175?s=21

Прастити, течение опять несёт меня в невычитанный постКПшный розовый сироп

▼Скрытый текст⬍

Кирк обычно просыпался рано, но, видимо, вчерашний день оказался слишком уж насыщенным, и его сознание самовольно решило, что ему необходимо в кои-то веки отдохнуть нормально. Так что, когда он открыл глаза, промаргиваясь от мутного сна, комната уже была залита светом. Мёрдока же, под боком которого он вчера уснул, рядом не оказалось. Впрочем, майка, рубашка и брюки, в которых Мёрдок встретил его вчера, по-прежнему лежали на хлипком стуле, придвинутом к кроватям, так что вряд ли стоило беспокоиться. Недолго думая, он стащил со спинки майку и надел. Не то чтобы у него был большой выбор, конечно: либо валяющаяся на полу униформа, — к которой он больше никогда не притронется по своей воле, спасибо большое, — либо топать до шкафа.
Майка оказалась ему велика совсем ненамного, и от этого в горле на секунду неприятно, тоскливо кольнуло, как от чего-то глубоко неправильного. Вопреки всем клише, Мёрдоком от неё не пахло, лишь ядрёным стиральным порошком, чья мятная вонь, по всей видимости, была призвана аннигилировать грязь одним своим присутствием. Это всё равно не помешало ему в глупом сентиментальном порыве прижать на секунду ткань к щеке.
Мёрдок вернулся, действительно вернулся, он больше не тень самого себя, полубезумная оболочка, нуждающаяся в постоянном присмотре. Всё прочее — поправимые пустяки. Теперь всё всегда будет прекрасно. Лучшее утро в его жизни.
Сам Мёрдок обнаружился по другую сторону от сдвинутых кроватей: он сосредоточенно и неторопливо отжимался. На заметно схуднувших, но всё ещё мускулистых руках напрягались мышцы, спина влажно поблескивала потом. Кирк, как зачарованный, сглотнув, перелез к краю, не отводя глаз.
Волосы на затылке были подрезаны не совсем ровно, торчали парой куцых прядок. Интересно, вдруг мелькнула мысль, кто его стриг. Сам? Кто-то ещё? Сестра Хольта? Хотя вряд ли, её новые руки не выглядели достаточно ловкими. Может, толстуха? Он представил, как она сажает Мёрдока перед большим треснутым зеркалом в зале, чинно оборачивает с помощью малявки простыню вокруг его шеи, и не смог сдержать смешок.
Мёрдок в очередном припадании к полу повернул голову, с любопытством посмотрел на Кирка.
Наверное, стоило бы сказать что-нибудь умное. Или хотя бы забавное.
— Сколько? — спросил вместо этого Кирк.
— Полсотни будет, — Мёрдок невесело хмыкнул. — Старею.
Он лёгким движением подбросил себя на ноги, повёл плечами, разминая их, отряхнул ладони. Шагнул к Кирку, который так и продолжал откровенно пялиться на него.
— Уже таскаешь мои шмотки? — но в лукавом тоне не было и тени настоящего раздражения или желания уколоть. Он навис над Кирком, и тому на какой-то момент показалось, что его толкнут на спину, он даже инстинктивно свесил одну ногу на пол — но Мёрдок вдруг опустился перед ним на одно колено. Казавшиеся излишне длинными из-за худобы пальцы легли ему на бедро. — А кофе в постель мне сделаешь, чтоб всё как в кино? — продолжил Мёрдок, придвинувшись и заглядывая ему в глаза с такой спокойной нежностью, что на секунду перехватило дыхание.
— Тебе не нравится мой кофе, — отчего-то почти шёпотом отозвался Кирк. Помедлив, он поднял руку и запустил пальцы в короткие, но всё равно призывно мягкие рыжие волосы, погладил разгорячённый взмокший лоб. — Ты говорил, что это бурда, которую только под колёсами пить можно.
— Может, я ошибся. Может, теперь мне понравится, — скользнув рукой к колену, Мёрдок погладил старый шрам от ожога — того самого, что когда-то, сто лет назад, сам ему и обрабатывал, так же опустившись перед ним на пол. Кирк тогда влил в себя полбутылки, чтобы не орать от боли, так что помнил всё весьма смутно — кроме того, что вид склонившегося Мёрдока и грубые касания мнущих пострадавшую ногу пальцев вызвали у него какое-то странное смущение и тоску, смысл которых он распознал уже гораздо, гораздо позже.
Он задвинул это воспоминание подальше. Нет, сегодня никакой тоски. Хотя бы сегодня.
— Посмотрим, — сказал Кирк, продолжая гладить его по волосам. Они некоторое время сидели молча, просто глядя друг на друга, будто бы и этого было достаточно, хотя бы пока.
— Ладно, всё, — наконец нехотя заявил Кирк, когда типичный для утра зов природы стал совсем неподавляемым. — Мне нужно отлить.
Мёрдок усмехнулся, и, перед тем, как отодвинуться, мимолётно коснулся губами зарубцованной кожи.
— Я подожду.
— Уж надеюсь, — в последний раз пропустив волосы сквозь пальцы, он быстро поцеловал Мёрдока в лоб и вскочил на ноги.
Лучшее утро, лучше просто быть не может.
И оно ведь ещё даже не началось как следует.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Дотянувший до дедлайна и просравший его (но это нам тут форточку открывали) анон прнс кольт.
Дорогому смелому анончику в рамках нашего междсобойчика на двоих тредовского микро Тайного Санты — днострочник миник!

▼про  зарождающийся Кольт в колхозАУ, где механик Хольт случайно знакомится с егерем Кирком при не самых радужных обстоятельствах перед Новым годом, и они медленно проникаются взаимным интересом.⬍

То, что что-то не так, Август понял едва переступив порог дома и сняв пальто. И дело было не в том, что в доме было темно и тихо — в конце концов, Мико просто могла рано лечь спать, — а в том, что было ощутимо прохладно. А значит печь давным-давно прогорела и ее не растапливали снова. Значит, Мико не возвращалась домой сегодня. Август нахмурился. Он был готов извиняться перед сестрой, за то, что — опять! — задержался на работе, но оказался совершенно не готов к тому, что она сама где-то задержится. Август все же разулся и обошёл дом, но Мико, как он и понял сразу, дома не было.
— Проклятье, куда ее унесло на ночь глядя, — конечно, можно было ругаться сколько угодно, но Август на самом деле начал переживать. Ещё раз заглянув в комнату Мико — вдруг он все же так заработался, что попросту её не заметил, — Август оделся и вышел обратно на улицу искать сестру.

Сначала он было хотел привычно направиться к Чайкиной — у Мико с ней была достаточно доверительная дружба, несмотря на разницу в возрасте, — но потом вспомнил, что с Чайкиной он и проторчал все время после окончания рабочего дня в кабинете у председателя колхоза, переругиваясь о целесообразности закупок некоторых инструментов. Они продолжили это и после, выйдя от начальства, и всю дорогу через село, до самого дома Чайкиной. Нет, Мико у неё точно не было. И это только усложняло задачу.

Мико предсказуемо не обнаружилось ни во дворе дома, ни у соседей, ни в библиотеке, ни у магазина в конце улицы. Когда она не нашлась даже на спортивной площадке у школы, а пойманная за плечо Яна честно сказала, что не видела Мико с последнего урока, беспокойство Августа достигло поистине панической отметки.
Панику он ощущал вполне себе физически, у него потемнело в глазах и его начало ощутимо потряхивать. Август старался дышать на счет, но лучше ему не становилось. Он тяжело оперся о чей-то забор, пережидая приступ паники и пытаясь себя успокоить. “Может, Мико уже дома. Мы просто разминулись” К сожалению, это совсем не помогало. Помог неожиданно выруливший из-за угла Данила. Он как-то быстро подхватил Августа под локоть, похлопал по спине, заглянул в глаза и тому стало легче.
— Ты чего тут? Случилось что?
— Мико куда-то делась. Дома не было, и Яна твоя сказала, что после уроков ее не видела, — Данила в ответ понятливо закивал, а потом куда-то потащил Августа, с кем-то здороваясь и говоря по дороге. Август моргнул и обнаружил себя вместе с Данилой на околице, рядом с Громом, раздающим указания.
— Слишком холодно. Надо прочесывать лес, не дожидаясь утра, —Волков говорил это им троим сразу, роняя пепел с зажатой в углу рта папиросы.
— Да что ей делать зимой одной в лесу, — у подошедшей Чайкиной вид был такой растерянный и жалостливый, что Августу очень захотелось ее ударить.
Где-то рядом вдруг запищала что-то Яна, махнула ручным фонарем в сторону леса — Август обернулся резко, не смея надеяться.
Фигура, двигавшаяся к ним от деревьев была слишком высокой для Мико. Да еще и несла на рука что-то. Кого-то.
Ужас электрическим разрядом прошил позвоночник Августа. После он никак не мог вспомнить ни что успел подумать в те мгновения, ни то, как оказался рядом.
На руках у незнакомого Августу белобрысого мужика, завернутая, очевидно, в его же зимний бушлат, сидела Мико, живая, очень испуганная, со слипшимися сосульками волосами.
— Надо быстрее в тепло ее, —не замедлив шага бросил белобрысый, — И хорошо бы врача.
— Что случилось? — Август стянул с себя шарф и укутал сверху Мико, подстраиваясь под широкий шаг незнакомца.
— Быстро темнеть стало, я не заметила, начала торопиться домой и упала, —девочка всхлипнула и закашлялась.
Белобрысый недовольно поджал тонкие губы и явно ускорил шаг.
— Споткнулась и свалилась в овраг, в речку. Лед тонкий, вот и намокла вся. Хорошо, я был недалеко и услышал. И что сюда недолго идти.
Они подошли к дому Хольтов. Пока незнакомец и Август устраивали Мико на кровати в куче одеял, пришедший с ними Данила споро растопил печь. Вскоре в дверь постучал Гром, приведший с собой пузырьковского фельдшера, Валентина. Тот быстро выгнал мужчин из комнаты, занявшись осмотром девочки.
Август ненадолго растерянно замер посреди собственной кухни. Потом отмер и повернулся к незнакомцу:
— Спасибо, —Август сказал это абсолютно искренне и протянул руку для рукопожатия.
— Пожалуйста. Надеюсь, ничего серьезного Мико не успела себе наморозить, — тот немного улыбнулся и уверенно пожал руку, — Я Кирк, егерь в местном лесничестве. Полагаю, в этот раз малявка тебя не предупредила о прогулке в лесу?
— В этот раз?... — тут Август понял, что кажется он ничего не понял. И что он ничегошеньки не знает о том, чем обычно занимается его сестра вне школы.
Кирк недоуменно приподнял неожиданно темные брови над — серьезно? Август только разглядел и не поверил своим глазам, так что, бывает в жизни, а не только в дурацких романчиках в мягкой обложке, которыми зачитывались в обеденный перерыв Чайкина с Пчелкиной и которые у них повадилась брать почитать Мико? — разноцветными глазами. Не успевший толком начаться разговор прервал вышедший из комнаты Валентин. Коротко описав ситуацию (переохлаждение, обморожения нет, бронхит) и дав инструкции по лечению и попросив пока не беспокоить заснувшую девочку, он ушел, прихватив с собой Грома и Данилу.
Кирка же Август не собирался отпускать так просто, не расспросив подробнее про Микины прогулки в лесу. Тот, впрочем, не сопротивлялся допросу, легко рассказывая, что познакомился с Мико еще в начале лета, когда она вышла на лесническую сторожку, гуляя в лесу. Легко улыбался, внимательно глядя Августу в глаза, не отвел взгляд даже тогда, когда он начал ругаться на то, что Мико шаталась по лесу одна и не говоря об этом никому. Пожал плечами, улыбнулся шире, что, мол “Подростки все такие, что уж делать”. Честно ответил Августу. что в лесу Мико видел не так уж и часто, что она хорошая девочка, любознательная, всегда с интересом слушавшая, что ей рассказывали. После того, как Кирк ушел, август с удивлением понял, что от этого разговора ему действительно стало легче.
Дни потянулись стремительно. Август работал как проклятый, еще яростнее ругался с Чайкиной по малейшему поводу, искренне благодарил ее же, за то, что она присматривала за Мико, и проводил все возможное время рядом с болеющей сестрой. С ней старался быть как можно более спокойным, впервые за долгое время внимательно расспрашивал ее обо всем — о школе и прочитанных книгах, о друзьях и о прогулках в лесу. Мик, несмотря на слабость от болезни, неожиданно охотно отвечала. Рассказывала сценке, которую ставили вместе с библиотекарем, о лягушке, которую они с Яной подсунули учительнице математике, о дурацком испытании смелости, заключавшемся в том, чтобы ночью дойти до раскидистого дуба на кладбище и вернуться обратно и о Волкове, усиленно делавшего вид, что он их не заметил, ну и, конечно же, о лесных прогулках. О семействе белок, живущих неподалеку от опушки, о деревьях причудливых форм, о суровом на вид лесничем, Мердоке, — он такой высокий, знаешь, Август, прям точно выше вообще всех у нас, и рыжий-рыжий, как Ника или Сережа, представляешь? — и о язвительном Кирке с разными глазами, посоветовавшем ей поискать в библиотеке Хаггарда и показавшем, где растут кусты лесной ежевики.
Пресловутый Кирк наведывался каждые несколько дней, проведать заболевшую Мико, как он говорил. Приносил с собой то банку маринованных грибов (вкусно, пусть девочка порадуется), то гроздья калины (полезно пить при болезни, да и тебе, Август, для профилактики), то горсть еловых шишек (Мико, держи, красивые). Долго болтал с девочкой, веселя ее, а потом также долго тянул на кухне горячий чай с Августом, с живым участием слушая его ворчание.
Однажды субботним утром он заглянул к Хольтам не один — с ним был тот самый Мердок, действительно высоченный и очень суровый на вид, пока не улыбнулся приветливо Мико и не протянул ей очередной гостинец. В его обществе Август, привыкший к Кирку и даже начавший подспудно радоваться его компании, чувствовал себя отчего-то неуютно. К его облегчению, Мердок достаточно быстро ушел, — приятно познакомиться, Август, выздоравливай, Мико, прошу прощенья, мне надо к председателю, — оставив Кирка у них. Когда Мико заснула, мужчины засели на кухне, с горячим чаем и разговорами. В какой-то момент Кирк снова упомянул Мердока и Август не выдержал:
— А Мердок, значит...
— Мой брат, — Кирк ответил быстро, глядя Августу в глаза. Август криво ухмыльнулся — как же, брат. Одно ж лицо, близнец поди. Сиамский. Наверно, что-то отразилось на его лице,  что-то такое, что Кирк позволил себе легкую усмешку и подобие объяснения, —- Знаешь же, не обязательно иметь общую кровь, чтобы быть семьей.
Август знал. Иногда он с горечью думал, что Чайкина была бы лучшей старшей сестрой для Мико, чем был он. Абсолютно чужая, Чайкина легко находила общий язык с Мико, искренне интересовалась ее жизнью, действительно была озабочена ее благополучием. Сколько раз вечерами она врывалась к Августу в кабинет, чтобы выпроводить его домой — хватит сидеть здесь, Хольт, тебя ждет сестра!
Иногда Август себя очень разочаровывал.
— Ты хороший старший брат, — Кирк нагло влез в его мысли и ткнул его кулаком в плечо, — не идеальный, конечно, но хороший. Поверь мне, Мико это знает.

Тридцать первого Август просыпался дважды. Первый раз совсем рано, в тяжелых зимних утренних сумерках, подорвался, услышав долгий глухой кашель Мико. Долго хлопотал вокруг нее, пытаясь облегчить состояние. Когда Мико заснула, Август вышел в кухню, неплотно прикрыв за собой дверь, чтобы слышать сестру, устало упал на диван и сам вырубился. Второй раз, уже после полудня, его разбудил от беспокойного сна настойчивый стук в дверь. Нехотя Август пошел открывать. Первым, что он увидел за дверью была небольшая, уже наряженная, елочка, в желтом эмалированном ведре вместо горшка, пахнущая зимним лесом и смолой.

— По весне обратно в лес высадим, — пророкотал откуда-то сверху Мердок. Заметив недоумение на лице у Августа он добавил —- У заболевшего ребенка все равно должен быть праздник.
— И у тебя тоже! — Чайкина протиснулась между Мердоком, елкой и дверным косяком, зашла внутрь и торжественно вручила Августу сетку с мандаринами. Тот взял  у нее из рук не меньше пяти килограмм — по ощущениям — диатезного счастья и отступил вглубь дома, впуская нежданных гостей. Вслед за Мердоком с елкой и Чайкиной в дом зашли неразлучные Данила с Андреем (с десятком железных судочков с едой — в животе у Августа предательски заурчало), приятель Чайкиной Разумовский, такой же рыжий, как и она сама (со свертком в яркой упаковочной бумаге, судя по форме — с книгой), и довольно ухмыляющийся Кирк с сумкой, в которой что-то подозрительно позвякивало.

Позже, оставив Мико одну в комнате с елкой, мандаринами, горячим чаем и подарками (а также с Яной и компанией, разыгрывающим беззвучные, но смешные пантомимы для Мико за окном), Август вернулся обратно в кухню.

— Спасибо, — искренне сказал он.
— Обращайся! — ухмыльнулся Данила, — но нам пора.
— С наступающим! — хлопнул Августа по плечу Мердок, — присматривай за малявкой.
—- За ним бы самим кто присмотрел бы, — негромко проворчала уже выходящая за дверь Чайкина.
— О, об этом не волнуйся, — Август услышал голос Мердока уже через открывшуюся дверь и непонимающе нахмурился. Вместо объяснений он услышал звук открываемой бутылки и звон стекла.
Август медленно обернулся. За его спиной, у большого, накрытого светлой скатертью обеденного стола, Кирк как раз закончил разливать рыковский самогон (новогодняя версия, на еловых веточках, с перцем) по стопкам и приступил к нарезке черного хлеба.

— Не понял, — медленно и негромко произнес Август.
— А ведь вроде умный, — белобрысый засранец улыбался широко и нагло, глядя Августу прямо в глаза.

Август покосился на дверь в комнату Мико, и набрал в грудь побольше воздуха, чтобы начать тихо, но грозно орать на этого наглеца.

— Да ладно тебе, — опереди его Кирк, — Новый год нельзя встречать в одиночестве. Примета дурная, — и протянул Августу одуряюще пахнущую мандаринку.

Анон, это наверно не совсем то, что ты хотел, это даже не совсем то, что я планировал изначально, но
Кольт - канон!
С прошедшими отечественными новогодними праздниками и с наступившим лунным новым годом тебя 

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Хочу фик по сероволку с амнезией Сирожи в подвале 

при которой Сережа не помнит последние годы и расставание с Олегом, и реагирует на него, как на возлюбленного, с которым они сейчас активно и взаимно счастливы.
За ахуй Олега, которого раздирает между желанием, чтобы к Сереже вернулась память и никогда не возвращалась, отдельные пять тыщ

Я конечно не вовремя, но внесу, пока у меня не отвалилась жопа от выпуска.
Дорогой анон, пусть тебе на фесте исполнят эту заявку лучше, больше и красивше, но, надеюсь, то что у меня сложилось по мотивам тебе (и прочим это тогда раскурившим) понравится.

▼~4,5к слов, у Сереги амнезия, беды с башкой и нет пова, у Олега тоже беды с башкой, упоминания жестокости, суицидальные настроения, существующий канон местами игнорируется, налет хэдканонов ощущается, всех к психотерапевту!⬍

    Олег не хочет верить, что он ничего не помнит. Это очередная игра, попытка ломать комедию, это Сергей так старается уйти от необходимости отвечать на вопросы Олега. Уйти от возмездия.
Возмездие. Олег чувствует горечь на корне языка, ему противно до тошноты от этого слова только в мыслях. Не возмездия он хочет, после того, как, едва снявшись с капельниц, бросается по следу Сергея. Ответов на вопросы хочет, на вопрос даже — за что? За что ты так со мной, Серый? Друг мой, брат мой, любовь моя горькая, неизжитая, за что? Вот что он хочет спросить, себе же можно не врать, на этот вопрос он хочет найти ответ в когда-то родных глазах, чтобы успокоиться. Упокоиться. Руки теперь дрожат, и больно, ему чертовски больно от каждого движения, но на два выстрела в упор его хватит. Отпирая тогда тяжелую дверь, Олег помнит про две пули в обойме — одну для истерично смеющегося желтоглазого чудовища, которым обернулся самый близкий человек, другую для себя. Только за дверью чудовища не оказывается. Там просто Сергей — ничего не понимающий, испуганный, исхудавший до хрупкой ломкости, такой знакомый, радостно вскинувшийся, узнав Олега, непомнящий своих кровавых безумств, и ссоры их, громкой, некрасивой, похоже тоже непомнящий.
— Олег? Олег! Где мы? Что происходит? Почему ты опять молчишь? — Сергей снова подрывается к нему, и Олег снова быстро выходит из камеры, захлопывает и запирает за собой дверь. Он не может. Говорит себе, что Сергей издевается. Да, определенно, это какой-то жестокий, изощренный глумеж, на который он с самого детства был способен. Это рациональное объяснение. Олег возвращается к себе, к камерам и обезболивающему, не хочет, но внимательно вслушивается в испуганный голос Сергея, вновь не прекращающего попыток дозваться до Олега и все спрашивающего, что происходит.

   В это безумно сложно поверить, но Сергей не врет и не придуривается, он действительно не помнит. Олег злится, не может ничего с собой сделать, хоть и понимает, что злость его ничем не поможет, не изменит данности. Вытравливает свою злость усиленными тренировками — после все болит так, что у него получается не думать о происходящем и не накручивать себя еще сильнее. Только это и позволяет взять себя в руки, найти силы спокойно говорить с Сергеем. Тот растерян, дезориентирован, напуган и близок к истерике.
Хорошо, что Олег умеет вести допросы. Плохо, что он не может оставаться профессионально-равнодушным.
Осторожными наводящими вопросами удается узнать в каком времени Сергей себя помнит. Олегу кажется это все чьей-то злой шуткой. Не знает, от чего ему хуже — от нервного “Олег, где мы? Как мы здесь оказались? Почему ты держишь меня взаперти?!” или же от испуганного “Ты же сказал, что ничего серьезного, что тебя просто зацепило неудачно... Что на самом деле с тобой случилось, Олег? Что с твоим голосом?”.
Олег делает над собой усилие и переводит Сергея из импровизированной тюрьмы в жилую часть дома. Он все еще помнит равнодушное лицо Сергея и пистолет в его руках, но в тоже время ему дурно видеть Сергея таким —  слабым и испуганным, разбитым, ничего не понимающем. Это почти бессознательный рефлекс, так и не изжитый за годы порознь — успокоить, защитить Сергея, наказать его обидчиков. Все, на что сейчас хватает Олега — это выдать ему нормальную одежду из своих запасов вместо тюремной робы, показать санузел и оставить в той из комнат, где есть кровать. Он разворачивается, чтобы уйти, а когда Сергей настойчиво хватает его за руку, отцепляет его от себя как может мягче.
— Не надо. Все не так просто, и между нами тоже. Ты забыл последние несколько лет после... некоторых событий. Мы поговорим потом, — Сергей открывает рот, чтобы что-то спросить, но Олег уходит. Ему действительно надо побыть одному.

           … Олега зацепило тогда, не опасно, но неудачно. "Хочешь, чтобы зажило быстрее — сидишь на жопе ровно и никуда не дергаешься. Полный покой." — у Дока вердикт был однозначный. "Зато с рыжулей своей времени больше проведёшь," — Джош подбадривал, как умел — "Смотри, ты так еще и вернешься женатым." "Скорее затраханным!" — Джесс, наоборот, ржала над ним, не скрываясь. Олег тогда ответил им обоим интернационально понятным жестом и прихрамывая ушел собираться, оберегая руку на перевязи.
Серому позвонил уже перед последней пересадкой в Петербург. "Я надолго в этот раз," — Серый в ответ выдохнул в трубку сначала что-то счастливо-невнятно, а потом всполошился. Олег поспешил успокоить — "Ничего серьёзного, но отпуск у меня совмещённый с больничным. Не переживай."
Серый, конечно же, переживал. Крутился рядом во время перевязок, замирал перед тем как обнять или просто прижаться ближе, присматривался и рассчитывал, чтобы не задеть бинтов, не сделать случайно больно. Олег посмеивался, но от неловкой заботы Серого не отмахивался. Это было приятно. Привычная, все эти годы изнутри греющая, любовь к Серому, казалось, разгоралась только сильнее.
Олег задержался в Петербурге почти на полгода. Лишь пару раз уезжал в короткие, в несколько дней длинной, командировки — на “переговоры”, — остальное же время он был с Серым. Жил с ним, спал и просыпался с ним, встречал его вечерами с работы, сопровождал его практически на всех мероприятиях, где Серый не мог не появиться. Они вместе встретили Новый год, только они вдвоем, практически не вылезавшие из постели, да насмешливо каркавшая на них Марго. Все было почти идеальным, как в переслащенных голливудских романтических фильмах и Серый, казалось, светился весь. Олег не мог не смотреть на него, такого красивого в своем тихом счастье, он словно влюблялся в него заново каждый день. Только иногда, в одиночестве, пока Серый был занят, Олег ловил себя на ощущении, что он словно тонет в вате. Что звуки становятся тише, что еда теряет вкус, что даже секс будто приносит меньше удовольствия. Он не показывал этого Серому, чтоб не расстраивать его, но себе врать не хотел — спокойная рутина жизни на гражданке, даже очень дорогой и очень сытой жизни, его тяготила.
Совсем плохо начало становиться ближе к весне. Олегу становилось тошно в четырех стенах, он часами пропадал то в тренажерке, то в тире. Он не мог, не знал куда применить все то, что кипело внутри него. Старался держаться с Серым, оберегал его от дикой, необузданной своей стороны. У Серого тоже начались какие-то сложности с работой. Он то не спал почти по несколько дней подряд, теряясь в череде бесконечных встреч и переговоров, то закидывался таблетками — от нервов, для сна, и Олег не был уверен, что они все не рецептурные. Что-то темное, нехорошее копилось между ними. Они стали жестче друг с другом в постели, и, неосознанно, реже старались пересекаться друг с другом днем.
Ранения зажили окончательно, Олег полностью восстановился, и даже у придирчивого Дока больше не находилось причин держать Олега в запасе. Он сразу же отметился у своих контактов, что снова в строю и готов брать заказы. Его чуть ли не потряхивало от нетерпения, он откровенно засиделся на одном месте, в покое и безопасности. Оставалось главное — сказать о конце отпуска Серому.  В последние недели он словно забыл, что у Олега есть еще своя работа, что Олег не может всегда безмолвно и покорно ждать его дома. Впрочем, Олег не собирался тянуть с новостями. В тот же вечер, как получил от врачей “добро” на возвращение к работе, он пришел к Серому с разговором. Тот словно даже не понял, о какой работе и о каком отъезде Олег говорит. Хлопнул глазами и переспросил “Как это уезжаешь?”. Вскочил с дивана, смерил комнату в несколько быстрых, нервных шагов, развернулся с немного истеричным “Олег! Ты не можешь уехать!”. Олегу было обидно от этого непонимания, от этого нежелания понимать. Олег еще как мог. Он подышал медленно, успокаиваясь, не позволяя обиде и просыпающейся злости прорваться, потер переносицу и попробовал снова “Это моя работа, Серый. Такая же, как твой бизнес. Она приносит мне деньги и она мне нравится, понимаешь, Серый?”  Тот завелся моментально, словно ждал повода для скандала “А со мной тебе значит не нравится?! Я для тебя так, перевалочный пункт? Приехать отоспаться-поебаться?!” Олег скрипнул зубами. Как же его порой выбешивала эта манера Серого все сводить к своей драгоценной персоне. “О, конечно, дело всегда в тебе, все вертится вокруг тебя и быть должно все всегда только так, как хочется тебе!” Он тоже встал с кресла, сжал и разжал кулаки, стараясь дышать медленнее и спокойнее. Серый же в ответ поменялся в лице. Подскочил к Олегу ближе, притерся почти в плотную. “Может мне тебя самому покалечить? Чтобы ты никуда не девался больше?!” — прошипел, зло глядя в глаза. Олега сорвало моментально. Неделями сдерживаемое скрытое даже от него самого недовольство вместе со злостью растеклось по венам. Его потряхивало от еле сдерживаемой ярости, пульс глухо бухал в ушах, он почти не хотел помнить, что перед ним его самый близкий, его единственный близкий человек. Злое бешенство медленно нарастало в нем, но он, пусть и с ощутимым усилием, удержал себя.
Они прошлись тогда по самому тонкому краю, отделяющему их от взаимной ненависти. Улетал в тот раз Олег с истерзанными в мясо губами, с еще кровящим укусом на шее. Сергей прятал темные синяки на запястьях под плотными манжетами пижонской рубашки и молча отводил взгляд, отказываясь прощаться.
Следующую встречу через пару месяцев Олег тщетно пытался забыть. Измотавший не тело, но душу секс, ставший прелюдией к скандалу, сам скандал — долгий, громкий, безобразный, ломающий их обоих. Олег тогда пришел в себя только через несколько часов, завалившись в одну из перевалочных квартир в пригороде. Пару дней пытался выместить всю свою болезненную злость, загоняя себя и сбивая руки в кровь в тренажерке. Кое-как собрал свою непроницаемо-спокойную маску, вызвонил сначала Игрока, потом еще нескольких своих контактов и свалил из страны, подальше от Петербурга, подальше от Разумовского.
За эти пару лет его попустило — среди чужих смертей, там, где можно было не сдерживать свою жестокость, его бешенство и злость нашли выход, вылились с чужой кровью. Он снова был спокоен и собран, а не изображал это спокойствие для других, вернул себе подобие душевного равновесие. Лишь тщательно избегал смотреть российские каналы и вообще держался от всего, связанного с родной страной подальше, позволял себе эту маленькую слабость, не хотел тревожить еле (а правда ли?) успокоившееся сердце. Ему уже начало казаться, что это так просто — не думать, не вспоминать о Разумовском в минуты затишья. Только Разумовский, как и всегда, все решил по своему, и сам напомнил о себе в один день...

   Несколько дней перетекает один в другой почти незаметно. Они держаться на расстоянии — Олег держится на расстоянии. Сергей по большей части сидит в выделенной ему комнате, сжавшись в дальнем углу кровати, словно брошенный ребенок, а не взрослый мужчина. У себя в комнате Олег лезет в интернет. Читает все, что находит про потерю памяти. “Воспоминания о последних событиях, предшествовавших амнезии, зачастую не возвращаются никогда.” Выкуривает несколько сигарет подряд, пока не заходится в удушающем приступе кашля.
Ему удается заполучить отчеты о произошедшем в Сибири. От всего этого отдает сюжетом трешового боевика — похищения людей для массовых жертвоприношений, кровавый культ древнего полузабытого божества, непонятно откуда появившиеся мутанты, а еще — Holt Int., наемники — Олег находит в сводках достаточно знакомых имен, — и, конечно же, спецслужбы. Олег закапывается в полученные документы, информации не хватает, она слишком разрозненная и слишком невероятная. В очередной раз натыкается на имя Джесси Родригез — стоит ли рискнуть и попытаться связаться с ней? Они не просто так перестали работать вместе, но Джесси последние несколько лет была телохранителем Хольта и, — Олег не может точно назвать чувство, что испытывает, но оно далеко от благожелательного — Джесси выложила свое фото на фоне индифферентного, ни на что не реагирующего Сергея, судя по времени — прямо перед началом всего пиздеца.
Потом открывает личное дело Сергея из Крестов — тогда, в свой последний визит в Питер, пока он ждал что его человек дожмет Грома, он, повинуясь невнятному чувству, озаботился тем, чтобы достать его копию. Слишком поздно — уведомления почты о письме с приложенным делом он смахнул с экрана практически на пороге замка. Впрочем, даже прочти его он сразу, это ничего бы не изменило, ведь чтобы понять, насколько с Сергеем не все в порядке, ему понадобилось умереть от его руки.
Олег перечитывает то, что читал на больничной койке. В личном деле Сергея — отметки о проведении психиатрической экспертизы. После — встреча с психиатром. Еще одна. И еще. И еще. Конфликты с другими заключенными. Снова психиатр. Психиатр. Психиатр. Отметка о смертях двух зэков в результате конфликта — читай, нападения, — с Сергеем. Потом снова психиатр. И еще, и еще, и еще — ведь даже из Крестов Олег забрал Сергея практически со встречи с психиатром! Олег не знает этого Рубинштейна В. С., но ненавидит его так, как кажется никого в жизни не ненавидел. Куда же ты, сука медицинская, смотрел, раз пациент твой только сильнее отъехал с катушек?!
Скрипит дверь и Олег отводит покрасневшие, воспаленные глаза от экрана. Сергей нерешительно мнется на пороге. Нервным движением натягивает рукава слишком большого теперь для него свитера на кончики пальцев, грызет сухую корочку на губах и смотрит на Олега с ощутимым отчаянием.
— Олег, послушай, — запинается, растягивает рукав еще сильнее, но все же шагает ближе, — Я не помню, что произошло, не могу вспомнить, но я... Я же сделал что-то, я обидел тебя, я причинил тебе боль, это же так, да, Олег? Я же понимаю, я чувствую, что что-то не так, хоть ты и не говоришь об этом... Олег, прости меня! Я не помню, что я сделал, но прости меня, простипростипрости... — Сергея трясет, он плачет и задыхается, не прекращая извиняться. Олег подрывается с кресла и обнимает его, вжимает в себя, наплевав на разом занывшие швы.
— Серый, тише, Серый, Сережа, я простил тебя, давно простил, ну же, тише-тише-тише... — шепчет успокаивающе на ухо, укачивает в руках.

   Олегу очень плохо. Даже не плохо — откровенно хуево. Серый спит, сжавшись, в паре метров от него. Он вырубился резко, толком не прекратив плакать, и Олег как мог аккуратно дотащил его до дивана у стены. Олег не может перестать на него смотреть. Хочется лечь рядом, вжаться в спину и уснуть под звук чужого дыхания. Хочется вытащить пистолет из-под вороха бумаг на столе и все-таки закончить со всем этим.
Олегу дурно, руки дрожат противной мелкой дрожью, и мысли скачут. Интересно, есть ли связь между памятью и ментальным здоровьем? Если человек забыл, что он болен, перестает ли он быть больным? А был ли Серый еще здоров в то время, в котором помнит себя? Олег ему не соврал — он действительно простил. Как бы он мог не простить, если это был не Серый, а его болезнь? Которую Олег упорно не замечал. Игнорировал, не хотел признавать, что это не обида, не реакция на долгий стресс, не затянувшаяся истерика, не привычный его эгоизм. Что Серый сильно не в порядке. Что это “не в порядке” было давно, а он, наивный молодой идиот, не видел этого и не понимал, обижался и уезжал там, где стоило остаться и помочь. Как же сильно он проебался. Кто из них двоих еще эгоист. Но как бы сильно Олегу не хотелось, прошлое он исправить не может, а что делать в настоящем — не знает. Одуряюще страшно сделать еще хуже. Олег дышит на четыре счета, чтобы совладать с собой.
Он все же забывается коротким, тревожным сном, сидя все в том же кресле. Когда открывает глаза через пару часов — Серый скрипнул диваном, пошевелившись во сне, — он не чувствует себя отдохнувшим. Но все же в голове немного прояснилось, бессильная злость на самого себя отпустила, и Олег снова возвращается к главному насущному вопросу — что делать дальше.
Олег теперь — мертвый преступник, но он знает тех, кому на это плевать, а деньги решают многие проблемы. И деньги у него есть — как только начал зарабатывать, стал откладывать их по разным левым счетам, Серый тогда научил как. Тогда же Серый дал ему доступ к паре своих резервных счетов. Их не должны были обнаружить, когда Серого арестовали, и в Италии он тоже пользовался другими. Да, деньги не проблема. И, к счастью, выйти на связь с теми с кем можно работать тоже не проблема. У Олега в голове — короткий список: документы, безопасное место, врачи. Последний пункт — самое сложное. Трудно доверить кому-то голову Серого, но и пускать дело на самотек нельзя ни в коем случае. Олег перебирает имена в голове, разминает плечи, не вставая с кресла. На миг пробирает едким сожалением — это все он должен был сделать раньше, многим, многим раньше. Олег подбирает со стола сигаретную пачку и один из телефонов, поправляет на Сером плед, и выходит на улицу. Под равнодушно-холодным ночным небом лучше думается, и нужные слова для сложных переговоров находятся будто бы сами.

   Олег варит кофе на двоих и поглядывает на дверь комнаты. Время близится к полудню, Серого стоило бы пойти разбудить, но Олегу кажется, что он все еще не может. Подпускать слишком близко, делать вид, что все нормально пока не может. В голову лезет настойчивое, без обиняков сказанное — “Тебе тоже не помешает врачебная помощь, Волк”. Возможно. Но сначала — Серый. Ведь это он, а не Олег, сходил с ума в одиночестве, убивал, поддавшись сумасшествию, сидел в тюрьме, стал жертвой безумного кровавого культа. Это Серый забыл несколько лет своей жизни. Со своей головой Олег разберется потом. Он добавляет в кофе перец, и думает, что и как говорить Серому. Врать бесполезно, они оба с детства почти по-звериному чуют, когда другой врет в глаза, но и правда сейчас принесет только вред, в этом Олег ни секунды не сомневается. Он ненавидит играть словами и смыслами, это Серый мастер плести словесные кружева, но за столько лет работы с разными людьми научился и не такому. В комнате скрипит диван, потом половицы, значит Серый уже проснулся и встал, и выйдет сейчас на запах кофе. Олег прикрывает глаза, дает себе последние секунды на слабость. Он не готов, он ни к чему из самого сложного, самого страшного из случившегося в своей жизни на самом деле не был никогда готов, но он справился со всем. Он справится и сейчас.
Серый выходит из комнаты, заспанный, но даже на вид не отдохнувший. Долго смотрит на замершего Олега, потом несмело улыбается. Олег пытается улыбнуться в ответ, заранее зная, что провалится, и говорит, мягко, как может:
— Иди умойся, Серый, кофе почти готов.
Тот кивает в ответ немного заторможено, уходит в ванну. Олег трясет головой. При взгляде на Серого внутри что-то тянет от злости, обиды, боли. При взгляде на Серого внутри что-то тянет от желания его обнять, вжать в себя, вплавить, чтобы было как раньше. Олегу бы в голос выть от внутреннего противоречия, от того, как его бросает из стороны в сторону. Олег прикрывает глаза, считая вдохи, и разливает готовый кофе по кружкам.
Серый возвращается, чуть посвежевший, садится за стол словно неуверенно, не тянется к кружке, не спрашивает про завтрак, вообще ничего не говорит, только смотрит тревожно на Олега. Тот придвигает к нему кружку, ставит на стол тарелку оставшихся с вечера бутербродов, опирается тяжело локтем о стол напротив Серого и тоже не отводит взгляд.
— Мне рассказывать самому или ты будешь спрашивать?
— Что с твоим голосом? — тот выбирает моментально.
— Неудачная интубация, — Олег позволяет себе последнюю слабость, иллюзию того что сможет обойтись короткими ответами, не объясняющими ничего. Знает, что так не получится, и верно:
— Что случилось? — Серый спрашивает с нажимом,  нервно обхватывает кружку с кофе, барабанит пальцем по ручке.
— На последнем задании все пошло наперекосяк. Я был ранен, — Олег видит, как Серый заламывает страдальчески брови, как беспокойно кривится его рот, пытается успокоить, — Забей, не важно, я это пережил. Сейчас все относительно в норме.
Серый в ответ поджимает губы, и у Олега немного щемит в груди, так знакомо ему, так привычно это выражение лица упрямого сукиного сына, не собирающегося ни на что забивать и спускать на тормозах. Олег прям видит, какое усилие делает над собой Серый, чтобы, пусть временно, сменить тему.
— Где мы?
— Достаточно далеко отовсюду, чтобы быть в безопасности какое-то время, — Олег вздыхает и трет переносицу. Он не знает, как объяснить это все, не вдаваясь в подробности, но продолжает, — Нас обоих считают мертвыми. Поверь мне, это к лучшему.
Серый долго молчит в ответ, шарит слегка расфокусированным взглядом по Олегову лицу. Тот далеко не первый раз в своей жизни ловит себя на том, что хотел бы знать, как крутятся шестеренки в этой не в меру гениальной голове.
— Моя амнезия с этим связана? — Вот точно же, как? Олег не прячет своего недоумения, — Ты не закрыл крышку ноута, а там открыта статья про это. Больше я ничего не смотрел, честно! — Эмоции у Серого скачут с такой скоростью, как не скакали в нелегком пубертате, и страх Олегу видеть больнее всего. Он опять вздыхает и коротко кивает:
— Да, связана.
Серый поджимает губы и отодвигает от себя кружку. Нервно переплетает пальцы.
— И что дальше?
— Дальше мы дождемся документов и уедем отсюда. Там будет безопасно и будут надежные врачи.
— Там это где?
— Латинская Америка, у меня есть достаточно надежные завязки там.
Серый долго молчит, смотрит в стол, нервно жует нижнюю губу. Потом снова поднимает взгляд на Олега и не спрашивает даже, а утверждает:
— Ты же мне не расскажешь что я сделал, ведь так.
Похоже, теперь очередь Олега смотреть в стол и ломать нервно пальцы.
— Ты ничего не сделал, Серый, не накручивай себя. Просто крайне неудачное задание было, я до сих пор в себя не пришел.
— Ну да, и я совершенно не при чем, я ничего тебе не сделал, но ты от меня шарахаешься, как от чумного и в глаза мне смотреть не хочешь, — Серый горько усмехается.
— Я серьезно про то, что еще не до конца пришел в себя, — Олег упрямо держится за свою версию, — Так что врач нужен не только тебе с потерей памяти, но и мне, если уж на то пошло, — тут Олег заставляет себя посмотреть Серому в глаза и даже улыбается кривовато, — А с тобой мы просто сильно поссорились в последнюю встречу.
Серый вскидывает брови, подается вперед, растерянный от этой, нежданной им, откровенности:
— Олег...
— Оба дураки были, — Олег тянется и накрывает руку Серого своей. Тот сначала вздрагивает, а потом придвигается еще ближе, чуть не сбивает локтем кружку со стола, вцепляется в Олегову кисть обеими руками. Они молчат и смотрят друг на друга. Между ними всегда — раньше — все было понятно без лишних слов, они считали, к чему разговоры, когда знаешь друг друга всю жизнь, когда чувствуете друг друга как самих себя. “Но вот мы здесь,” — думает Олег, — “Как мы все же ошибались. Могло же быть по другому. Могло же быть лучше. Могло же быть?”
Олег мягко высвобождает свою руку, встает, обходит стол и обнимает Серого за плечи. Тот вздрагивает, раз, другой, потом начинает трястись в беззвучном плаче. Олег обнимает его крепче, вжимает в себя, прижимается губами к рыжей макушке. Серый даже не всхлипывает, просто молча глотает соленые слезы, прячет лицо у Олега на груди.
Постепенно Серый успокаивается, начинает дышать тише и ровнее. Олег понимает, что он сейчас отстранится, за пару мгновений до того, как Серый действительно это делает, и ловит себя на сожалении. Сам он бы, пожалуй, остался в этих объятиях, в этом моменте, когда нет ничего кроме них, обнимающих друг друга, как можно дольше. Но Серый отстраняется, молча утирает лицо рукавом растянутого свитера, прячет взгляд. Олег не настаивает, отпускает его, не смотря на кольнувшее сердце сожаление.
В тишине они заканчивают завтрак и собирают со стола. Олег вертит в руках сигаретную пачку и старается не сверлить взглядом Серого. Получается откровенно плохо, слишком сложно не смотреть на Серого, и хочется сказать что-то, многое, на самом-то деле, хочется ему сказать, но слова не находятся. Олег опускает взгляд на пачку в своих руках и хмурится. Тишину нарушает Серый:
— Олег, —неуверенно начинает он, — Я... Мне надо уложить все в голове, попытаться что-то вспомнить, прости, я...
— Должен сам все обдумать, — Олег слегка кивает, спокойно глядя на Серого, — Если тебе что-то понадобится — я у себя.
Он легко сжимает плечо Серого в давно привычном ободряющем жесте, проходя мимо него к выходу из кухни. Эта пауза — к лучшему, ему многое надо подготовить, и, что немаловажно, это позволит не сказать лишнего. С Серым Олег частенько чувствовал себя как посреди минного поля с завязанными глазами, но прежде ему от этого чувства было скорее весело и никогда — страшно. Олег погружается в подготовку к их передислокации, нарочито усиленно думает о предполагаемых маршрутах, перевалочных пунктах, контактах, документах и деньгах, обо всем — лишь бы не думать, что ему может быть страшно рядом с Серым. Что это допустил он сам.

   Когда Олег заканчивает, небо за окном уже окрашивается в оранжево-красный от садящегося солнца. Олег разминает ноющее плечо и прислушивается — в доме тихо, не скрипят половицы, не закипает на кухне чайник, Серого вообще не слышно. Немного обеспокоенный этим Олег идет его искать.
Серый, сгорбившись, сидит на своей кровати и смотрит пустым взглядом перед собой. Бледные пальцы напряженно переплетены, но, хоть и кажется, что он полностью погружен в себя, Олега он замечает сразу.
— Я не помню. Не могу вспомнить ничего, — Серый невесело смеется, — Мой мозг меня подводит, какая ирония.
“Действительно ирония” думает Олег. Садится с Серым рядом, сжимает его плечо.
— Не мучай себя. Даже если совсем ничего не вспомнишь — это не так важно. Я с тобой, слышишь? Как бы то ни было, мы со всем справимся. Вместе.
Серый изворачивается под его рукой, заглядывает в глаза. Взгляд у него напряженный и немного отчаянный.
— А мы — вместе?
— Конечно, — Олег кивает, не раздумывая. Как еще они могут быть? Им двоим что жить, что умирать — только вместе. Пробовали уже по отдельности, уж спасибо, больше не надо.
Услышав ответ, Серый быстро облизывает губы и решительно седлает колени Олега, ловит его лицо в ладони. Смотрит пристально в глаза, словно пытается там найти ответы на все свои вопросы. Олег опускает ресницы и сам, подавшись вперед, целует Серого. Тот стонет в поцелуй, прижимается ближе, вжимается всем телом. Олег вздрагивает, сначала от желания, потом от боли. Даже поглощенный желанной, долгожданной близостью Серый понимает что что-то не так. Он отстраняется почти испуганно. Олег молчит, только дышит рвано, у него немного расфокусированный взгляд и испарина на побледневшем лице. Серый поджимает губы и настойчиво тянет Олегов свитер вверх. Олег позволяет, не успев подумать. Серый видит белеющие на смугловатой коже повязки, желтоватые ореолы почти сошедших гематом вокруг них, вздрагивает, порывается отстраниться совсем, встать с коленей Олега. Тот не позволяет, обхватывает его крепко за талию.
— Тшш, все нормально, уже почти совсем зажило.
— Что...что с тобой случилось, Олег?
— Неудачное задание.
— Ты это уже говорил, черт возьми, Олег, скажи мне насколько все плохо, — Серый явно хочет продолжить, но Олег надавливает ему рукой на затылок и глушит все слова в поцелуе.
Олега потряхивает одновременно от желания и от нервного напряжения. Он скучал по Серому, так скучал на самом деле все это время. Ему иррационально страшно подпускать его близко. Он так хочет забыть все то время, что они были порознь, так хочет снова быть вместе.
Ему больно, но не от растревоженных, не до конца заживших ранений, а от сводящих все внутри нежности и — одновременно — ужаса. Вот он, Серый, рядом с ним, кожа к коже, губы к губам, знакомый до последней родинки, любимый, родной, свой,  сошедший с ума, убивший его, сбросит сейчас маску беспамятства, растянет губы в безумном оскале. Даже умирая Олег сейчас не сможет оторваться от желанных губ, разомкнуть объятия. Серый, поначалу пытавшийся отстранится, чтобы все же расспросить, осмотреть Олега, теперь опять сам льнет ближе, жадно вылизывает рот, цепляется за Олега, гладит все, до чего может дотянуться, не глядя обходя поврежденные места. Это так хорошо, так правильно, что можно позволить себе забыть обо всем, не думать больше о том, что случилось, позволить себе снова поверить, что все будет хорошо. Что все у них будет.

   Олег сжимает в объятьях заснувшего Серого, кончиками пальцев поглаживает исхудавшую спину. Серый дышит размеренно, наполз во сне на здоровое плечо, его ладонь — прямо над все еще заполошно стучащим сердцем Олега. Олег давно растерял все свое спокойствие и свою уверенность, потерял вместе с кровью на черно-белых плитах венецианского дворца, и будущее для него по прежнему — давящая неизвестность. Но все-таки в одном он уверен, и беззвучно молится об этом в ночной тишине чуть ли не впервые в жизни — не молился ни в окопах, перемазанный своей и чужой кровью, ни пригибаясь под выстрелами среди разрушенных стен под палящим пустынным солнцем, ни бездумно от боли на больничной койке, что в походных госпиталях, что в слишком чистых европейских больницах, — но сейчас Олег немо шевелит губами, невидяще глядя в потолок:
“Господи... Боже мой, Иисус, Аллах, Будда или Один, кто бы там не был,  никогда не верил, никогда не молился. но сейчас молю — пусть он не вспомнит. Пусть он не помнит, пожалуйста, прошу тебя, Господи...”

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Макрайли, постканон, сахарные сопли и мармеладные мишки, неграфичная асфиксиофилия, традиционное задействование разрозненных разгонов

▼Скрытый текст⬍

Кирк ожидаемо обнаруживается во дворе — даже если бы Мёрдок не знал его любимые места для тренировок, не услышать оттенённые звенящей утренней тишиной свист дубинки в воздухе и звук шагов было бы трудно. Отхлебнув горячий кофе, Мёрдок приваливается к стене и наслаждается открывшимся видом.
Сад в лучах утреннего солнца, конечно, прекрасен, но, когда к картине добавляется полуобнажённый Кирк в одних лишь форменных брюках — всё становится просто в тысячу раз лучше.

— Мелкий сказал, что ты можешь быть здесь, — Кирк сел рядом с ним на развёрнутую боком каменную плиту, уперевшись ногами, чтобы не соскользнуть. В руках он сжимал какой-то ком, заметил боковым зрением Мёрдок. — Что ты вчера тоже сюда удрапал, найдя вход на парковку, и сидел пару часов.
Мёрдок грустно усмехнулся, чуть крепче сжав давно остывшую кружку. Он не хотел будить Кирка, тот и так после Собора едва заснул и беспокойно ворочался всю ночь, унявшись лишь к утру. Так что Мёрдок осторожно погладил его по мягким волосам и тихо выскользнул из комнаты. Сделал себе кофе на кухне — а потом ноги уже как-то сами собой принесли его сюда.
— Извини. Ты меня потерял?
— Да, — неожиданно серьёзным тоном сознался Кирк. — Мне снилось, что я не успел, и тот мечерукий маньяк порубил тебя в капусту. Просыпаюсь, а тебя рядом нет. Да я чуть паничку не схлопотал.
Мёрдок, сморгнув от удивления, перевёл на него взгляд — и в этот же момент Кирк встряхнул скомканное покрывало и, вытянувшись угрём, накинул ему на плечи, одёрнул, поправляя.
— Что ты тут вообще делаешь? Поморозиться и пылью подышать можно и в галерее.
— Тут небо видно, — пожал плечами Мёрдок, автоматически взявшись за край ткани. — Любуюсь.
Теперь уже Кирк сморгнул, и на его лице мелькнуло что-то вроде досадливого осознания.
— О. Ясно, — он было подался назад, но второй рукой Мёрдок успел ухватить его за запястье и несильно дёрнуть к себе.
Кирк не сопротивлялся, но и энтузиазма особого не выказал, позволяя Мёрдоку подтянуть его ближе. Прижать к горячему боку, приподняв покрывало, и приобнять.
— Что ты делаешь? — наконец негромко произнёс он, когда Мёрдок взялся за его лицо, провёл большим пальцем по подбородку. Его глаза чуть сузились, настороженно-неверящий взгляд метался туда-сюда.
Ну да, правильно. Старый Мёрдок не полез бы обниматься. Старый Мёрдок вообще находил тысячу причин не задерживаться взглядом лишнюю секунду на горько сжатых губах, длинных сильных руках, возмутительно бледной, будто созданной для поцелуев шее. Старый Мёрдок считал, что лучше врать себе, отталкивать и не подпускать, цепляясь за внушённые когда-то миром или надуманные им самим глупости.
И каким же всё в итоге оказалось ничтожным и не стоящим ни гроша.
Но Кирк всего этого ещё не знал, ясное дело. Да и как о таком расскажешь? «Я переосмыслил свою никчёмную жизнь, знаешь, несколько лет в одиночной камере хорошо прочищают мозги, ты ведь всё ещё любишь меня? Потому что я, наверное, теперь готов принять это и ответить»?
Но ничего, действия ведь говорят лучше слов. Так пусть сам, своими глазами увидит нового Мёрдока.
— Я же сказал. Любуюсь, — и коснулся губами уголка горько изогнутого рта.

— Ты хоть позавтракал или прям с кровати так и попёрся слюни на меня пускать? — чуть насмешливым тоном интересуется, не оборачиваясь, Кирк. Подбросив дубинку, резко разворачивается и перехватывает её другой рукой, и лишь тогда смотрит Мёрдоку в лицо — лукаво, вызывающе. Будто невзначай зачёсывает свободной рукой волосы — в беспощадно мягких лучах они словно сами просвечивают, окружая Кирка ореольной дымкой.
Господи помоги, как найти силы не накинуться на него прямо сейчас.
— А если и так, то что? Офицер Макдона меня сурово накажет и погонит на кухню? — хмыкает Мёрдок, сделав новый глоток из кружки. Ему почти удаётся заставить руки не дрожать, а голос — оставаться спокойным.
— Ты бы лучше не подавал мне идеи, Макалистер, — дубинка вновь со свистом рассекает воздух, и Мёрдок непроизвольно пропускает вдох. Судя по приподнявшему уголку губ Кирка, это не проходит незамеченным.
— Боюсь, об мой хребет ты свои игрушки только обломать сможешь. Кстати, задница у тебя в этих штанах так себе. Совсем не подчёркивает, что надо бы подчеркнуть.
— Дай угадаю, гораздо лучше они будут смотреться на полу в спальне?
— Да можно и в гостиной. Или здесь. Ты знаешь, я не привередливый. — Пока Крис в школе, можно позволить себе немного вольностей.
Кирк всё-таки испускает звонкий смешок.
— Господи, Мёрдок, подкаты у тебя ужаснее твоей же рожи с похмелья. Впрочем... — Кирк выразительно опирается о садовый столик, скрестив ноги, и, отложив дубинку, делает пригласительный жест. — Можешь попытаться снять их, раз уж твоя душенька так страдает.
— И ты мне ещё выговариваешь про ужасные подкаты, — тем не менее, Мёрдок ставит кружку на скамейку и направляется к Кирку.
Разминка на свежем воздухе всегда приятно горячит кровь, и Мёрдок в принципе любит проводить время с Кирком, неважно даже, чем именно они занимаются, — но к их шутливым спаррингам у него какое-то особо нежное отношение. Даже если не оборачиваются прелюдией, они всё равно ощущаются чем-то странно интимным.

«Кирк поддался», — мелькнуло досадное понимание, когда он скрутил ему накрест руки и притиснул к стене. И следом — «какого чёрта?» Кирк считает, что он до сих пор так слаб, не может бороться с ним наравне? Там, в прошлой жизни, Кирк никогда никому не делал послаблений во время тренировок, мог последними словами обложить противника, если считал, что тот не выкладывается по полной. Он первым возмутился бы, вздумай Мёрдок его жалеть.
Но слова негодования застряли в горле, потому что Кирк, притворно вдохнув, скосил на него просительный взгляд и тоном, в котором было невозможно ошибиться, произнёс:
— Сдаюсь.
В следующее мгновение они уже целовались, так, что задевали друг друга зубами, прикусывали до крови, и руки Кирка сомкнулись за его шеей, а Мёрдок вновь притиснул его к стене, уже спиной, подхватил под бёдра, и Кирк с нетерпеливым стоном обхватил его ногами за пояс.
На ум вдруг пришла мысль об амазонках, которые отдавались только тем мужчинам, что смогли одержать над ними вверх, и это было так внезапно, что он не сдержал удивлённый смешок, оторвавшись от Кирка. Тот, мгновенно напрягшись, разомкнув пальцы, хлопнул его по плечу, и они встретились глазами.
Несмотря на начавшие припухать губы и тяжёлое дыхание, взгляд Кирка стал неуверенным и настороженным.
— В чём дело?
— Не бери в голову, пустяки, — он торопливо расцеловал его лицо, и, когда Кирк вновь расслабился, довольно зажмурившись, выдохнул ему на ухо: — Только больше не поддавайся. Так неинтересно.
Кирк снова вздрогнул, — теперь голодно втянув воздух, запустив пальцы в волосы на затылке.
— Посмотрим.

Мёрдок не сказал бы точно, когда Кирк из только-только примерившего форму сопляка, которого он укладывал на лопатки через две секунды, превратился в, возможно, единственного человека в Детях, способного выстоять против него один на один с голыми руками. Но жаловаться на результат он совершенно точно не собирается.
Кирк силён, действительно силён, так, что дух захватывает, а где ему не хватает силы — добирает почти акробатической ловкостью и быстротой. Маленькая смертоносная волна, завораживающая в своей неукротимости.
Он успевает услышать звяканье пряжки, когда в очередной раз вывернувшийся из-под его руки Кирк сигает ему за спину — но осознаёт, что это значит, лишь в следующую секунду.
— Шах? — довольно интересуется Кирк, упираясь локтями ему в спину, и тянет за концы ремня, плотным кольцом обхватившего его горло.
Мёрдок непроизвольно делает глубокий вдох, и ремень ещё сильнее надавливает на шею. Добротная жёсткая кожа — Кирк не любит некачественные вещи.
И что-то в том, как кожа впивается в кожу, заставляет ноги подкоситься. На какую-то секунду всю вселенную заслоняет лишь одно — желание, чтобы петля затянулась как можно туже и быстрее.
— Мат, — выдыхает Мёрдок и, ни о чём не думая, падает на колени.
Ремень успевает опасно шваркнуть по коже, но реакции Кирка, как всегда, на высоте — давление тут же ослабевает, выпавший из руки Кирка конец с пряжкой бьёт по спине.
— Ты ебанутый или да?! — рявкает возникший перед ним Кирк, мигом отбросив все заигрывания. В одной руке он всё ещё сжимает ремень, другой вцепляется в его плечо и встряхивает пару раз. — Не смей так никогда, бля, делать! Я тебе челюсть мог свернуть нахер!
Мог бы — Мёрдок не сомневается ни на мгновение. А потом поедом заел бы себя. Кирк такое умеет, любит, практикует.
Мёрдоку запоздало хочется отвесить себе подзатыльник.
— Прости, — обхватив его руку ладонью, он подносит её к губам, ласково и виновато касается, глядя Кирку в глаза. — Не подумал.
Кирк шмыгает носом, уголок рта всё ещё горько подёргивается, — но руку он не убирает, позволяя Мёрдоку нежно расцеловывать её.
— Господи, Мёрдок, — наконец вздыхает он, и Мёрдок не сдерживает улыбку: прощён, значит. — Ты меня доведёшь когда-нибудь. Однажды я свалюсь с инфарктом, и это будет целиком на твоей совести, мудак.
— Принесу тебе на могилу лучшие цветочки, — Мёрдок перехватывает его руку, не дав хлопнуть себя по лицу. Нащупывает ремень и вытягивает его через плечо вперёд, вкладывает в сердито сжимающиеся пальцы Кирка. — Ты уронил.
Просветлевшее было лицо Кирка вновь каменеет.
— Мёрдок...
— Обещаю не дёргаться, — Мёрдок в последний раз касается губами костяшек, отпускает его руку и заглядывает в глаза, одобрительно улыбаясь. — Честно-честно.
Помедлив, всё ещё нахмурившийся Кирк берётся за ремень, чуть натягивает с обоих сторон, и расслабившаяся петля вновь вновь плотной хваткой смыкается на его шее. Давление постепенно, но неуклонно и безжалостно увеличивается, и Мёрдок закрывает глаза, чтобы лучше прочувствовать странно волнующее ощущение нарастающей тяжести в горле.
Но через несколько секунд он понимает, что петля вновь перестала затягиваться, и открывает глаза.
Чёрт.
У Кирка опять этот взгляд.
Настороженный, напряжённый, будто он не уверен в своём праве делать то, что делает. Будто его в любой момент могут оттолкнуть, прогнать — и он заранее смирился с этим, заранее готов к такому повороту.
Будто... не до конца верит, что всё происходящее — по-настоящему.
Мёрдок ненавидит этот взгляд. Он упорно, нетерпеливо изгоняет его каждый раз — поцелуями, объятиями, ласками, сентиментальной дребеденью на ухо, пока Кирк не отмирает, не расслабляется, и неверие в глазах сменяется нежностью. Но сколько времени уже прошло с тех, как Мёрдок увидел его впервые — и до сих пор он нет-нет да и промелькнёт, будто какой-то чёртов призрак прошлого, не желающий отпускать жертву.
Мёрдок ненавидит себя за то, что всё ещё может его вызвать.
Поэтому, увидев неприятный сюрприз и мысленно ругнувшись, он тут же берётся за дело: не отводя глаз, протягивает руку, мягко проводит по колену, продолжая ласкать, поднимается выше.
— Ты боишься меня? — тихо интересуется он у втянувшего воздух сквозь зубы Кирка.
— Поговори мне ещё тут, умник, — Кирк смаргивает, ещё нерешительно, но горький залом меж бровей уже смягчился.
— Это хорошо, — усмехается Мёрдок. Хочется податься вперёд и прижаться лицом, обнять, но он ведь обещал Кирку не дёргаться. — Потому что я тебя тоже не боюсь. Ты самое надёжное в моей жизни, ты был им, даже когда я этого не знал. Я всегда буду верить тебе. Может, тоже попробуешь верить мне?
Кирк закрывает глаза.
Когда он вновь их открывает, в них нет и тени нерешительности.
Лёгкое движение рук — и ремень на его шее снова начинает затягиваться.
Ох.
Конечно, его пытались душить и раньше — странно было бы, будь по-другому, с его-то жизнью, уж какими только способами его ни старались заставить покинуть этот бренный свет. Но чёрт возьми. Его душителем никогда не оказывался человек, перед которым добровольно преклонит колени и отдаст власть над собой. Человек, что смотрит на него с такой нежностью, затягивая удавку.
Как оказалось, это... довольно возбуждающе.
Он дышит часто, прерывисто — тело инстинктивно старается покрыть недостачу кислорода. Ватная тяжесть в горле, неясный, но становящийся всё громче тянущий гул крови в ушах — всё это вроде как должно было бы быть неприятным. Но ощущение близости смертельной опасности обостряет все чувства, стирая и без того мутную грань, за которой боль и неудобство переходят во что-то желанное.
Продолжая приобнимать Кирка, он запускает свободную руку под пояс пижамных штанов, обхватывает себя — у него и так начинает вставать. В глазах чуть мутится, но он ещё видит, как жадно расширяются зрачки Кирка. Кажется, Кирк и сам сейчас забыл, что нужно дышать.
Он улыбается, по-прежнему глядя ему в лицо, ускоряет движения.
Петля выдавливает из горла последние остатки воздуха, мир окрашивается двоящимися чёрными пятнами, и его встряхивает от просто потрясающего оргазма. Его бьёт дрожь, но шанса облегчённо повиснуть на своей удавке ему не предоставляется — Кирк, тут же выпустив концы из рук, падает на колени перед ним, удерживая за плечи, осторожно расслабляет ремень, ощупывает шею. И, убедившись, что Мёрдок цел и не собирается с хрипом завалиться на землю, запускает пальцы в волосы на затылке и притягивает для жадного, торопливого, как искусственное дыхание, поцелуя.
— Ты как? — требовательно заглядывает он в глаза после поцелуя.
— Охрененно, — честно выдаёт Мёрдок. Горло мерзко и приятно саднит, но мир понемногу проясняется. — Мы это точно повторим.
Кирк с обречённостью вздыхает, разматывает и снимает ремень, избегая лишний раз прикасаться к шее.
— Почему тебе вечно нравится всякая опасная срань?
— Потому что тебе вечно нравится всякая опасная срань, — тут приходится сделать паузу из-за сбитого дыхания, — а гармония интересов в паре очень важна. Ну, как сказал какой-то манерный мужик из телика.
Кирк невесело усмехается, прикрыв глаза ладонью.
— Господи, просто помолчи.
Он притягивает Кирка, и они некоторое время сидят, обнявшись. Кирк, положив ему голову на плечо, выводит круги на спине и чему-то хмыкает.
— Эй, — поёрзав, вдруг очухивается Мёрдок, — у тебя ведь ещё...
— Я серьёзно, — перебивает Кирк. — Эта твоя выходка с падением... Никогда так не делай. Мёрдок, у тебя ведь опыта даже больше моего, чем ты, чёрт побери, думал?
— Ну-у-у...
— Это бы риторический вопрос, — Кирк отлепляется от Мёрдока, достаточно, чтобы стало возможным серьёзно посмотреть на него. — Придурок. — Он утыкается лбом ему в грудь. — Мог бы просто сказать. Ремень слишком опасная херня для таких игр. Широкий шарф или какая-нибудь мягкая тряпка подходят лучше...
— Как я мог сказать, если сам только что узнал? — Мёрдок, усмехнувшись, взъерошивает ему волосы. — У тебя талант просто, — я с тобой постоянно узнаю что-то новое о себе. Кто бы мог подумать, что попытка убийства может быть такой возбуждающей.
— Молчи уже, — Кирк вяло смахивает его руку. — Сил нет твоё хрипение слышать.
— Ладно, только скажи, — он выразительно звякает молнией на брюках Кирка. Белья на нём, конечно, опять нет. Легонько проводит пальцем по ощутимо напрягающемуся члену. — Хочешь, чтобы я что-то с этим сделал?
— Бля, — запоздало осознаёт ошибочность тесных объятий Кирк. — Ты мне всё-таки изгваздал брюки. С самого, блядь, утра.
— Ну, теперь уже никуда не деться — придётся снимать.
— Мёрдок, — Кирк, не отодвигаясь, чуть поворачивает голову, сверля его снизу вверх осуждающим взглядом, — богом клянусь, ты меня когда-нибудь доведёшь...
Мёрдок вновь взлохмачивает ему волосы. Они просто восхитительно, возмутительно мягкие. Впрочем, в Кирке всё восхитительно, и Мёрдок сомневается, что когда-нибудь перестанет завораживаться им.
Ему даже удавки никакие не нужны по-честному — у Мёрдока и так от него дыхание замирает. Сколько бы времени ни прошло.
Но пока он раздумывает секунду, озвучить ли этот сентиментальный каламбур, на который наверняка последуют новые сомнения в его умственных способностях и, может, поцелуй, Кирк уже успевает, вызывающе глядя ему в лицо, запустить под наспех наброшенную рубашку тёплые и нежные — возмутительно — руки.
И сразу становятся куда как важнее совсем другие вопросы.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Олег и Сирожа в таймлайне чд вместе разбирают фотоальбомы

Фотоальбом(ы) так и не посмотрели, в тин-сероволков флешбекнулись, поебались, штампы собрали.

▼сероволки и фотоальбом, бесстыдники такие⬍

На журнальном столике лежит старый фотоальбом, с выцветшей обложкой, с потрепанными углами, с проклееным скотчем корешком. Олег цепляется за него взглядом сразу же, как заходит в комнату — слишком выбивается из интерьера это вытерто-синее напоминание из прошлого.

Классуха ловит их почти на выходе из кабинета. Долго хвалит Сережу, растекаясь в слащавых, нереальных пожеланиях, треплет за плечо “такого умного мальчика, гордость школы” — Сережа вежливо улыбается и терпит, Олег же просто маячит рядом, стараясь не закатывать глаза слишком уж заметно. Она отпускает их уже почти под самый конец перемены, сунув Сереже в качестве подарка дешманский фотоальбом — “Чтобы было куда собирать свидетельства твоих успехов, Сережа”. Тот благодарит и сует подарок в рюкзак, даже не взглянув толком на небесно-синюю обложку с плывущими по ней замыленными белыми облаками. Вежливый оскал сползает с него стоит только выйти в коридор и все, что может сделать Олег посреди школы в разгар учебного дня — это слегка сжать его плечо в давно ставшем привычном им жесте поддержки.
Они обыденно расстаются у лестницы — Сережа спешит наверх, в кабинет информатики на факультатив, Олег же — вниз. Сегодняшнюю тренировку он себе сам отменил, у него времени — чуть меньше часа, чтоб успеть смотаться в стекляшку через пару кварталов, где он еще не успел примелькаться. Олег пока еще не может подарить Сереже все, что тот захочет, но сейчас у него есть немного подкопленных денег и план.
Олег успевает докурить вторую сигарету подряд, когда Сережа наконец вылетает к нему из школьных дверей. Он явно чем-то раздражен, губы зло поджаты и воздух вокруг него разве что не искрит. Олег торопливо тушит сигарету об ограду и перехватывает Сережу за локоть.
— Идем, Серег.
Сережа зло кривится, хочет что-то сказать, но Олег вытаскивает из кармана связку ключей и, многозначительно заломив бровь, подбрасывает их на ладони. Выражение лица у Сережи меняется моментально, он вскидывает брови, приоткрывает рот, словно чтобы спросить, то ли это, о чем он думает. Олег ухмыляется и стаскивает с одного плеча рюкзак, чтобы приоткрыв его, показать Сереже содержимое. Там — не привычный пакет кисловатой Изабеллы, не баклажка химозного виноградного дня, а бутылка шампанского, в темном стекле, с затянутым золотистой фольгой горлышком. Сережа расплывается в широкой улыбке, лукаво смотрит на Олега из-под спадающих на лицо прядей. Олег улыбается в ответ, застегивает рюкзак и тянет друга вглубь жилых кварталов, в противоположную от детдома сторону.
Найдя нужный дом, они тихо пробираются на технический этаж. День слишком пасмурный, чтобы был смысл вылезать на крышу, поэтому они запирают за собой дверь и располагаются на притащенном кем-то старом диване у стены. Свет едва пробивается, помещение утопает в полумраке, но им достаточно, чтоб различать друг друга. Олег достает бутылку и медленно расшатывает пробку, старается, чтобы не было громкого хлопка. Сережа рядом, прижимается виском к его плечу, смотрит внимательно, облизывает губы.
— Скоро все будет по другому. Мы не будем тихариться по чужим пыльным чердакам, а будем пить самый дорогой алкоголь из хрустальных бокалов в своей квартире.
Олег улыбается краешком губ в ответ. У Сережи — куча планов на их будущее и непрошибаемая уверенность в их осуществимости. И Олег ему — в него — верит. Он обдирает всю фольгу и отдает бутылку Сереже — имениннику первый глоток:
— Так и будет.
— Конечно будет! — Сережа фыркает, отхлебывает из горла и возвращает бутылку Олегу. Тот тоже не медлит выпить.
Полусладкое советское щекочет язык пузырьками и слегка кружит голову, но почти не пьянит. Пьянит близость, то, что здесь и сейчас они только вдвоем. Они вначале даже не целуются, а просто лижутся, как котята, наслаждаются уединением, разливающейся внутри нежности. Сережа отставляет бутылку на пол, жмется к Олегу ближе, лезет горячими ладонями под одежду. Олега пробирает дрожью от прикосновений, он легко прикусывает Сережу за нижнюю губу и тянет за собой встать.
На тех этаже достаточно тепло, да и они — разгоряченны алкоголем и близостью. Раздеваются не спеша, вроде и видели уже друг друга голыми не раз — в общих душевых, в раздевалках, на диспансеризациях, — уличали уже возможность потрогать друг друга наедине, но всегда — пугливо прислушиваясь, в спешке. Здесь, на чердаке чужого дома, — почти безопасно, почти идеально. Они рассматривают обнаженные тела друг друга, ласкают взглядом, растягивают удовольствие от предвкушения.
Они всегда были примерно одинаковыми, но сейчас Олег чуть выше ростом, чуть шире в плечах, у него заметней рельеф мускулатуры, чем у Сережи, чье худощавое, поджарое тело так хорошо, так правильно ощущается сейчас в Олеговых руках. Сережа и сам тянет руки, гладит крепкие плечи, трет пальцами темные соски и с восторгом смотрит, как Олег шумно выдыхает, прикрыв глаза.
Они жадно целуются, легкими поглаживаниями и уверенными касаниями изучают тела друг друга. Самая желанная наука — узнать, как отреагирует другой, если прикусить ключицу, облизать сосок, сжать ягодицу, провести по члену.  От последнего хорошо до темных кругов перед глазами. Они ласкают друг друга, ищут общий темп, ловят реакцию, и целуются-целуются-целуются, пьют дыхание друг друга с губ. Конец до дрожи яркий — не бывает так наедине с собственной рукой. Колени подкашиваются и они почти падают на диван. Разваливаются на нем разморенные, пьяные друг от друга. Олегу кажется, что у него нет сил пошевелить даже пальцем, все тело сковала усталая, сытая нега. Он лежит, невидяще смотря на блеклые веснушки на плече у Сережи, прижимая его в объятье к себе. Сережа же рассматривает свою руку, испачканную белесым, липким, общим семенем, а потом бездумно тянет пальцы в рот, облизывая. Олега прошибает словно током, пах обдает жаром, возвращая возбуждение. Он хочет выдохнуть, но вместо этого стонет. Сережа успешно провоцирует, даже не собираясь этого делать. Сережа конечно же замечает, и улыбка у него — восторженная и немножко глупая. Он седлает бедра Олега и обхватывает пальцами вновь вставший член. Дрочит ему размеренно и неспешно, внимательно ловя мельчайшие эмоции у Олега на лице, малейшие его реакции. Мутным от возбуждения взглядом Олег ловит взгляд Сережи, и у того в глазах — чистый восторг. Олег поднимает ставшую слишком тяжелой руку и притягивает Сережу за шею к себе как можно ближе. Кончает со стоном, сжав зубы на остром плече.
На следующий день Сережа натыкается в своем рюкзаке на позабытый фотоальбом. Долго вертит в руках, закусив губу. Олег уже хочет сказать, что можно попробовать выменять на него что-то у девчонок, но тут Сережа улыбается и прячет его к своим вещам. Олег ничего не спрашивает, только хмыкает удивленно, но Сережа поясняет сам:
— У меня с ним связаны хорошие воспоминания, — демонстративно медленно облизывает губы и улыбается хитро. Олег, неожиданно для себя, краснеет. Воспоминания действительно хорошие, просто фантастические, и, как ни крути, с альбомом связанные. Олег оглядывается по сторонам и, убедившись, что рядом никого, тянет Сережу на себя и быстро целует его. Хочется, как накануне, хочется больше — но нельзя, никак нельзя.
Позже Сережа говорит, что им надо бы попытаться раздобыть фотоаппарат — чтоб действительно заполнить альбом их воспоминаниями. Олег обнимает его за плечи — почти невинно, — и обещает, что раздобудут и заполнят.

Олег вертит фотоальбом в руках, не спешит открывать. Столько воспоминаний, и в нем и связано с ним. Сережа почти бесшумно заходит в комнату, обозначает свое присутствие коротким стуком по дверному косяку, обнимает Олега со спины. Тот откидывается назад в объятья и, повернув голову, мажет губами по скуле в легком поцелуе.
— И чего ты здесь завис?
— Вспоминаю, — Олег улыбается, поднимает повыше фотоальбом. Сережа же мрачнеет, крепче стискивает руки у Олега на талии. Он все еще первым делом вспоминает нелучшие их времена. Олегу, если честно, это уже надоело. Да, было плохо, было больно, много чего было, но сейчас — хорошо, и в воспоминаниях он предпочитает возвращаться к хорошему. Он разворачивается к Сереже, обнимает сам крепко и долго, жадно целует
— Знаешь, я тут вспоминал, как тебе этот альбом подарили, — Олег стискивает Сережу в объятьях, говорит негромко, задевая губами ухо, — И как я тебя потом поздравлял на том чердаке. Помнишь же? Черт, Серый какой же ты был тогда. Какой же ты сейчас, невозможный просто. Мой. Хочу тебя. Вылижу целиком.
Сережа стонет в ответ, затыкает Олега поцелуем, утягивает на диван. Подлезает руками под поло, жадно мнет бока, отрывается ото рта, облизывает Олегу лицо, прикусывает за угол челюсти. Наконец он отрывается, тяжело дыша, и замечает альбом, отброшенный Олегом.
— Может, сначала посмотрим?
Олег тоже тяжело дышит, и глаза у него — темные-темные, не различить где радужка, а где зрачок. Он облизывает потемневшие от поцелуев губы, поправляет под жадным Сережиным взглядом член сквозь штаны и соглашается, ухмыляясь.
— Ну если тебе хватит терпения...

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

это Кирк ему в подарок на дэрэшку прикупил

Кстати, там когда показывали в новостях эту картину, я сразу подумала, что во вкусе Мердока. Абстрактная мазня да еще и черно-оранжевая. И слушайте, это ж означает, что есть, где картины вешать! И вообще жизнь наладилась настолько, что можно завести себе красивое, не первой необходимости.

чета я воскурил эту картину и написал драббл)))
макрайли, дэрэшка, подарки, пост-канон, розовая жыжа, все как любят и не любят антоны

▼Скрытый текст⬍

В этом году был Бриони, темно-серый в клетку. Непривычный выбор цвета, но все равно красиво.

Кирк подошел сзади и встал за левым плечом, незаметно вдохнул. Одеколон тоже был какой-то новый, специевый, дымный, холодный, как та северная дыра, в которой они чуть не полегли. Капля Сибири и щепотка востока, как пуховый платок на плечах монголки или ряса православного паломника, приехавшего с миссией в Непал.

— Устал?

— Нет. Давно хотел так расслабиться и отметить в кругу близких.

Мердок развязал галстук, повернулся и притянул Кирка к себе. Не в отражении было еще лучше, от разрумянившегося лица веяло теплом и жизнью. Захотелось сказать, что он отлично выглядит.

— Все прошло отлично. И ты отлично выглядишь.

— Вообще или для своих сорока семи? — хмыкнул Мердок. — Кстати, ты единственный, кто еще не подарил подарок.

— Ждал нужной кондиции.

— Как в 2006-ом?

В 2006-ом была его жопа в форме гарды и тур по барам. Что было после восьми, он не помнил. Никто не помнил.

— Лучше. В этот раз будет нечто более... э-э-э... ценное.

— Твоя жопа бесценна.

— Насколько бесценна?

— Намного.

— Десять лямов?

Брови Мердока поползли вверх.

— Так. Только не говори мне...

Кирк не сдержал улыбки. Они вместе смотрели те новости из “Арт-плэйс”.

— Закрой глаза.

— Кирк.

Он взял его за руку и повел в кабинет. Картину повесили вечером перед самым ужином.

— Говорят, ему не нравилась композиция, и он неожиданно все перекроил, потому что посмотрел на дверь. Плотника, который ее делал, звали Сойер. Они потом сдружились.

Мердок крепко сжал его ладонь и открыл глаза, когда они остановились. Глубоко вдохнул, и, казалось, вдруг перестал дышать вовсе. Наблюдать за его реакцией было намного интереснее, чем за дистиллированной геометрией Клайна, хотя такое бескомпромиссное возвращение к цвету от художника, мыслящего по большей части черно-белыми абстракциями, выглядело довольно радикальным шагом. Персиковые мазки после желтого квадрата. Охренительный нонсенс.

Кирк встал с ним лицом к лицу, завел руку себе за спину, вынуждая обнять, и задрал голову.

— Как тебе?

— Не чета твоей бесценной жопе, но мне очень нравится, — Мердок наклонился и вовлек Кирка в неторопливый поцелуй.

— Очень символично, не считаешь? Картина двери в светлое будущее за десять миллионов.

— Расскажешь, как она пропала?

— Как-нибудь потом. Второй подарок открывать будешь?

— Какой?

— Бесценный, — улыбнулся Кирк.

Анон

Re: [Bubble][Творчество] Писанина ради писанины

Мне хочется, чтобы Ора купила Тео на ночь во время работы в борделе

Я извращенец, но мне хочется, чтобы ему было некомфортно, и чтобы его заставляли. Но без дабкона. Может, ему было некомфортно от самой ситуации, может, он хотел для себя другой «первый раз». Но в процессе они оба «втянулись». И чтоб Ора потом чувствовала вину, что его заставила. Поняла, что у нее есть темная сторона.

Все сразу написать не смог. Я вообще не силен в такого рода сценах. Но кое-что накурилось. Если что - кидай тапками, анон, не обижусь.

▼Скрытый текст⬍

Снова богатого заказчика переманили конкуренты. Снова Коалиция сидит на хвосте. Очередной (какой уже по счету?) неудачный прорыв. Как все достало, кто бы знал!

- Раздевайся.
- Может не...
- За что я плачу энергокубы? Раздевайся! В первый раз, что ли? Да не бойся ты, это не больно... А ты ничего. Милое личико, и фигура хороша.

Забавно смотреть, как парень мнется. Неужели и правда в первый раз?.. Да нет, не может быть. Заведение слишком элитарное, чтобы выпускать к платежеспособным клиентам таких вот необстрелянных воробушков. Опытный, прожженный... хех... проститут. Только притворяется салагой. Значит, и нежничать с ним совсем необязательно.

- Покрутись. Хочу посмотреть на тебя со всех сторон.
- Да...
- А теперь иди ко мне. Надеюсь, своими четырьмя руками ты управляешься лучше, чем языком. Хотя язык тебе понадобится тоже, учти это. Ну, начинай.
- Ч-что начинать?
- Не зли меня, парниша! Начни... с чего хочешь. А я оценю, чему вас тут учат.

Неудачи. Проблемы. Вечное безденежье. Невозможность поговорить хоть с кем-то, похожим на человека. Невозможность вернуться домой. Так долго копившееся раздражение рано или поздно должно было найти выход. И когда красивый, но туповатый раб склонился над ней, будто не зная, что делать дальше, она поняла, что не хочет, не может больше играть в эти игры. Крепко ухватила безымянного за шею и заставила начинать силой. Так, как хотелось ей самой. Там, где ей хотелось ощущать его ласку. Даже не пытаясь слушать его жалкие отговорки. Удовольствие захлестнуло волной, окончательно смывая любые посторонние мысли. Эта ночь была только ее, и она собиралась наслаждаться ей как можно дольше.
Как-никак, за все заплачено.

Спасибо, анон! Мне зашло, правда! Особенно понравился этот контраст между реальной жизнью, где у Оры одни проблемы, с пространством борделя, где все разрешено, и где она может отрываться как вздумается. И чувствуется, что какой-то червячок сомнения в ее душе ворочается! Хотелось бы узнать, как она будет чувствовать себя наутро, когда чувство «плевать на все, гуляем!» схлынет, и нужно снова возвращаться в реальный мир.

Попробую. И спасибо

▼Скрытый текст⬍

Утро застало их лежащими рядом: вчерашняя госпожа и королева мира и ее раб. Каштановые и черные волосы на одной подушке. Сильная двухцветная рука на ее обнажённом бедре.
Мальчишка оказался совсем даже не плох, когда перестал смущаться. Этой ночью ей было хорошо, как не становилось уже давно. Все проблемы и неурядицы ушли, слова были не нужны, тело пылало, как огонь, от прикосновений на удивление нежных пальцев.
Но это было вчера. А новый день не сулил ничего хорошего: нужно улетать, пока Коалиция не пронюхала о последнем заказе, вот только ремонт корабля встанет в копеечку и займет пару дней минимум, а Зигги все это время будет ворчать, что она спустила деньги на ерунду, что не закупила новое оборудование, что не достала ему арэшков, что... помолчал бы лучше, игроман несчастный. Не легче и с Пушем. Тот ничего не скажет, но будет неодобрительно поглядывать и вообще строить из себя оскорблённое достоинство. Он никак не может простить ей ту, очередную попытку прорыва. А ведь у нее почти получилось! Эх, сложно с этими инопланетянами. Они иногда совсем как люди, они ее друзья и дороги ей, но разве могут они понять до конца чувства своего капитана? Ее одиночество посреди бескрайнего, прекрасного, но все же такого холодного и чужого космоса, ее тоску по дому...
Осторожно, чтобы не разбудить, Ора выбралась из объятий безымянного и быстро оделась. Заботы нового дня уже захлестнули ее с головой, но от вчерашней досады не осталось и следа. Спасибо милому мальчишке, он принял весь удар на себя и помог снять напряжение не только с тела. Может, и не надо было с ним так сурово? Кажется, поначалу он и вправду жутко стеснялся. Ну, что сделано, то сделано. Лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Командовать парадом буду я.

- Спасибо, - сказала Ора тихо, коснувшись плеча вейланина напоследок. - Может, ещё встретимся.

И покинула комнату. Как-никак, за сегодня у нее заплачено не было.