Ему было хорошо. Вот и всё.
Всё, что имело значение, это язык Рокэ у него во рту, настойчивый и мягкий. Эхо волн в ушах. То, как Рокэ оттянул его голову назад, и весь мир Ричарда пришёл в движение, когда Рокэ выпустил его из кольца рук, напоследок прижавшись губами к шее. Ричард коротко выдохнул изумлённое «о», упав спиной на расстеленный сюртук. Рокэ навис над ним, улыбаясь так, будто Ричард был одновременно всеми редчайшими деликатесами, куда проголодавшемуся Рокэ не терпелось вонзить зубы.
Ричард вздохнул, потёр щёки, словно пытаясь их остудить… И подхватил себя под коленями, разводя ноги, подставляясь под взгляд Рокэ.
Рокэ целую минуту сидел неподвижно. В прозрачных сумерках его глаза влажно горели — опушённые длинными, словно у литтэна, ресницами, они были прекрасны. Чем больше Ричард узнавал Рокэ, тем лучше различал крошечные морщинки в уголках рта, посеребренные на висках пряди, синеву в подглазьях после очередной бессонной ночи — и тем совершеннее ему казался Рокэ. Сейчас он ничем не напоминал того зверя, запертого в степных пустошах. Он был мягче, но опаснее — волшебное создание из романтичных легенд, выброшенное на берег, которое отыскал Ричард. Со временем Рокэ его полюбит — но море он всегда будет любить больше.
Горячий влажный рот нашёл его пупок. Губы скользнули дальше. Ричард зажмурился, но Рокэ, играя, как всегда, не коснулся его члена, тяжело лежавшего на животе. Ричард разочарованно попытался податься в его ладонь, но тут же получил раздражённое:
— Не брыкайся.
Впрочем, недовольство в голосе Рокэ, конечно, означало «брыкайся и побольше». Потому что у них было желание — и время — повозиться вдвоём, как медвежатам. Ричард обхватил его ногами и перекатил их — ему даже удалось победительно сесть на Рокэ верхом, проехавшись задницей по его напряжённому паху, и он слышал, как тяжело вздохнул под ним Рокэ, стиснув его запястья — с такой силой, что чуть не затрещали кости. А потом капля смазки с члена Ричарда упала на поджарый, белый живот Рокэ, и терпение Рокэ кончилось. Он мгновенно перевернул их обратно. Его гладкие волосы расплескались по коже Ричарда, а юркий язык провёл от мошонки вниз — толкнулся внутрь, пылающе горячий после холодного моря. Ричарду было жарко, мокро, но уже не от воды, от слюны Рокэ и скоро — он надеялся — ещё и от его семени.
— Солоно, — довольно прошептал Рокэ, рассеянно поглаживая его яички, и Ричард прикусил губу, виляя задом совершенно непристойно, из последних сил благодарный за темноту, как подрубленную брошенную на полуостров, и бесстыдно насадился на его язык снова. Вздрогнул, когда Рокэ стиснул пальцы на его бёдрах — но тут же ослабил хватку, нежно погладив кожу, где на завтра будут красоваться лиловые отметины.
В сумерках все чувства обострялись почти сверхъестественно: Ричард терялся в них и терялся с удовольствием.
Шершавая ладонь Рокэ наконец приняла в себя головку члена, позволяя Ричарду потереться об него, пока язык Рокэ продолжал трахать его дырку — изредка проходясь зубами по чувствительной, натёртой в воде коже — «где он уже взял меня», — обожгло Ричарда. А после губы Рокэ сомкнулись на его головке, и пальцы с влажным, таким возбуждающим звуком вошли в него. Сразу два — средний и указательный, судя по мозолям от пера, которые Ричард ощутил всем своим… нежным, тем, что внутри. Ричард бы сгорел со стыда, если бы желание почувствовать Рокэ в себе не было сильнее: задний проход сжимался и разжимался на пальцах Рокэ, словно хотел ещё… Хотел его в себе, немедленно, хотел ощущать, как Рокэ двигается в нём, растягивает его изнутри, пока Ричард не начнёт тихо хватать воздух — он был весь мокрый только от этой мысли. Пот мешался с морской солью, соски напряглись — но не от холода.
Рокэ медленно облизал щель на головке и — глаза Ричарда распахнулись в небо, плоское, с блеском, будто шёлковый отрез, поверх закапанный звёздно-свечным воском, — проглотил до горла, пропуская в себя полностью.
«Действительно Леворукий», — в забытьи подумал Ричард и толкнулся бы вперёд, не думая, если бы не ладонь Рокэ, властно распластанная на животе. Горячее кольцо губ сомкнулось на его члене — уздечка тёрлась о влажный язык Рокэ. Создатель, как же Ричарду было хорошо. Как же хорошо. Мягко, жарко, узко, и — Рокэ осторожно обвёл его пульсирующую, раскрытую дырку, судорожно сжимавшуюся, — если Ричард и мог бы мечтать в это мгновение о чём-либо, так лишь о том, чтобы раздвоиться: одновременно податься вниз, на изящные пальцы Рокэ, растягивающие его, — и вперёд, в его жадное голодное горло.
Он приподнялся на локтях в бессильной попытке разглядеть Рокэ. Но видел лишь бесконечную ночь, чувствовал её руки, её прикосновения, которые были везде.
— Эр Рокэ, — выдохнул Ричард в эту ночь, но она не ответила — только безжалостно добавила третий палец; вкрадчиво развела их внутри, и Ричард всхлипнул, кончая — ощущая, как Рокэ проглотил его семя.
— Ещё. Хочу ещё, — дерзко бросил Ричард.
Рокэ хмыкнул в темноте над ним, приподнявшись. Привыкший ко мраку, Ричард уже мог различить его лицо… не волосы, нет — они, пахнущие морем, сливались с небесной темнотой, — но бледную кожу и глаза, вбиравшие в себя обнажённого Ричарда, горевшие, как те звёзды в Охотнице, что посылает своего небесного коня в вечный галоп.
Пару недель назад Ричард и представить себе не мог, что скоро сбежит с карты войны на тёплый берег Алвасете, а его эр, пьяный не от крови, а от удовольствия, будет целовать его шею, задерживая губы на его коже с таким трепетом, будто касался иконы. «Единственный святой, которому я искренне поклоняюсь, и так всегда рядом со мной», — однажды совершенно серьёзно произнёс Рокэ, и было что-то такое в его голосе, что Ричард вспыхнул и уронил варастийские планы, которые нёс из библиотеки.
И посмотрите на них сейчас.
Рокэ провёл горячими ладонями по искусанным ягодицам Ричарда, чуть приподнимая, — и одним гладким движением скользнул в него.
И больше ничего не имело значения.
Ричард чувствовал на своём лице его раскалённый взгляд, как клеймо обладания. Рокэ вытащил из Лабиринта себе игрушку, объявил своей и скалил зубы всякий раз, как поиграть с ней — или сломать ее — хотел кто ещё. Играть и ломать мог только Рокэ. И всё же он берёг Ричарда: у Рокэ было столько возможностей отомстить, выставить Ричарда на посмешище, вывернуть наизнанку, обнажив кровоточащее, уязвимое мясо, и бросить на потеху столичным падальщикам, но он не воспользовался ни одной.
Ричард вскинул бёдра, рвано дыша, только чтобы эти руки, эти губы касались его и никогда не прекращали, так глубоко внутри, где с каждым толчком Рокэ в Ричарде сильнее разгоралась похоть, и даже если бы Рокэ вышел из него, если бы он захотел — Ричард бы ему не позволил, стиснув коленями его бока, будто статного линарца, погоняя его вперёд, загоняя его в себя. Но Рокэ был не против погони. Как и всегда, во все свои ловушки он шёл добровольно.
Пуговицы с сюртука Рокэ больно упирались ему в спину, но это было приятное ощущение — ощущение реальности произошедшего, происходящего.
Когда-нибудь придётся им разойтись — выдохнуть, смыть следы чужого удовольствия со своих тел, оседлать лошадей и вернуться обратно в тот закат, из которого Рокэ их вырвал, но это потом. Сейчас они были здесь — переплетённые на песке, и Ричард был только Ричардом, и не предателем и убийцей, и не командиром, и не бывшим оруженосцем, и не эорием, и Создатель знает кем ещё, и Рокэ был тоже лишь Рокэ. Ричард оплёл его ногами, будто бусина их мира завертелась вокруг своей оси, грозя покатиться вскачь и увлечь их за собой.
Острое, приятное раздражение прошило Ричарда насквозь: но Рокэ был осторожен, даже чересчур, и Ричард не выдержал — выпустил на волю требовательное, подёрнутое гортанным надорским акцентом:
— Ещё!
— Скоро здесь будут рыбаки, — спокойно начал Рокэ — у этого мерзавца даже дыхание не сбилось, пока вколачивался в Ричарда! — Они… Тихо, тихо, Ричард, не торопитесь… Они принесут сюда вино — ждать утра и первого улова. Они будут болтать, петь песни… Разведут костерок, не слишком яркий, но его хватит, чтобы развеять темноту. А если вы будете так орать, Ричард, то они услышат. И захотят подойти поближе, чтобы посмотреть, что же тут происходит.
— Вы... Не... Позволите... Им, — выдохнул Ричард.
Сейчас Ричарду было плевать на то, что их могут увидеть. Он упёрся в живот Рокэ, пытаясь жарко потереться об него членом.
— Но я же здесь инкогнито, мой маленький герцог. Как я могу им помешать? Может, я тоже буду смотреть вместе с ними... Как вы стонете, как в свете факела из вас течёт семя. Вы не знаете, какая белая, нежная кожа у вас между ног… Может, я обвяжу ваш член прелестным шнурком, который вы мне подарили — чудесный подарок, кстати, благодарю вас, — чтобы вы подольше не могли излиться под нашими взглядами?
Рокэ стиснул ладонь вокруг его члена, царапнув ногтями чувствительную кожу:
— Что за прелестная картина — они будут смотреть на то, как я вас беру, и не посмеют прикоснуться… — тон был обманчиво лёгок, но Ричард знал его хоть в чём-то — хватило лишь ещё одного его стона, чтобы Рокэ сочно выругался, и в следующую же секунду его ладонь, влажная от смазки Ричарда, уже зажала болтливый рот. Ревность победила.
Ричард ловко втянул в себя его пальцы, покусывая подушечки, чувствуя, как на языке отдаётся чужой пульс, всё убыстряющийся — и с первого нежного посасывающего движения Рокэ непроизвольно двинул бёдрами вперёд, сильно и резко — если бы не густая ночь, Ричард уверен, — он бы рассмотрел, как сердито хмурятся его красивые брови. Ричард снова представил себе его плоть у себя во рту, её бархатистую тяжесть, скользкую крупную головку. Представил, как смакует её на языке, будто леденец, глотая горьковатое семя — солёное, как волны, которые они нашли на краю мира, — когда Рокэ толчками изольётся ему в рот…
Он позорно хныкнул, и Рокэ тихо рассмеялся и обернул другую ладонь вокруг его члена. Сжал её, и Ричард приглушённо вскрикнул, подаваясь в кулак Рокэ. Его щёки намокли от слёз, от того, как ощущений было слишком много, — Рокэ отнял руку от его губ и мазнул пальцами по влажным скулам, вытирая, снова тихо выругался: бессильное восклицание слилось с очередной, бесполезной атакой волн на брошенные на мелководье камни, и потонуло — но Рокэ яростно вошёл в него, выплёскиваясь в Ричарда, и тот счастливо прикусил его узкую ладонь.
Гранаты. Соль.
Луна, кажется, покачнулась над ними, но устояла — на этот раз.