Тема Лолиты и других книг Набокова

Анон · 2026-04-28 14:04:19

Про "Лолиту" Набокова - фильмы и книги.

Чтения:

▼Скрытый текст⬍

Анон · 2026-06-11 19:53:12

Тут всё просто — встал, значит нимфетка, а не ребёнок, значит можно. Собственно, вот и вся теория.

О да, не существует никакой нимфеточности, как особенности, выделяющей девочку среди сверстниц. У него всякая, кто попадает под его типаж - нимфетка. А типаж его - худенькая, хрупкая девочка начала пубертата. Полные его, помнится, не привлекали.

Анон · 2026-06-11 19:58:02

Это я к тому, что видела мнение, что Аннабель придумана ГГ по мотивам По, чтобы было больше драмы и богатого внутреннего мира.
И тогда вся теория — выдумка для доверчивого и готового сочувствовать читателя.
Хотя кто его знает. Как вариант он мог свою первую любовь переименовать специально, чтобы никто не узнал.

Отредактировано (2026-06-11 19:59:53)

Анон · 2026-06-11 21:44:29

Анон пишет:

Как вариант он мог свою первую любовь переименовать специально, чтобы никто не узнал.

Он переименовал всех, и себя тоже, это упоминается.

Анон · 2026-06-11 21:52:05

Есть основания предполагать, что Джон Рэй и Гумберт Гумберт действительно один и тот же человек. Может быть, это Гумберт решил присовокупить к своему magnum opus предисловие от лица солидного учёного, может быть, это Джон Рэй решил сочинить и выпустить «Лолиту» как некое экспериментальное продолжение своей исследовательской работы «Можно ли сочувствовать чувствам?», а может быть, речь идёт о некоем третьем, неназванном рассказчике.

https://nabokov-lit.ru/nabokov/kritika/ … uktura.htm

Анон · 2026-06-11 22:05:12

В сочетании с сомнительным существованием Джона Рэя мне верится в эту версию, вроде она тут мелькала уже.

▼цитата⬍

Как мне кажется, дело в том, что, заканчивая свой текст, Гумберт Гумберт наконец начинает осознавать свою вину перед Лолитой и по-другому воспринимать прошедшее. Вспоминая Лолиту, которой больше нет рядом с ним, он думает о ней как о другом человеке, а не сексуальном объекте. Любовь к ней, в которой он клянется на протяжении всего романа, по-настоящему возникает только ретроспективно, только тогда, когда он понимает, чтó именно безвозвратно потерял.
[...]
Гумберт Гумберт, как мы знаем, умер 16 ноября 1952 года. Если даже предположить, что он завершил свою рукопись аккурат в день своей смерти, и отсчитать назад 56 дней (или ровно 8 недель), то мы получим 21 сентября. Но по календарю романа в этот день он еще был на свободе в Нью-Йорке и только на следующий день, получив письмо от Лолиты, отправился на ее поиски.
Что значит это несоответствие? Некоторые исследователи считают, что Набоков просто ошибся. Однако, работая над русским переводом и над комментированным изданием «Лолиты», он исправил мелкие хронологические неточности, но эту вопиющую неточность оставил без изменений. Почему?
Я думаю, что Набоков ввел ее в текст как ключ, позволяющий догадаться, что произошло за 56 дней до смерти Гумберта: в конце работы над своей книгой (начатой, по-видимому, за три года до этого) он вдруг «прозрел» и понял, что любит Лолиту, которую безвозвратно потерял. Тогда Гумберт придумывает финал своей книги, в котором он находит ее, щедро вознаграждает и убивает своего двойника, перенося на него свои грехи и преступления.
Более того, в русский текст добавлена еще одна странная деталь, которой нет в английском оригинале. В самом конце лжеисповеди Гумберт просит, чтобы его рукопись опубликовали лишь после смерти обоих героев, и обращается к Лолите:
«…ни тебя, ни меня уже не будет в живых к тому времени, когда читатель развернет эту книгу. Но покуда у меня кровь играет еще в пишущей руке, ты остаешься столь же неотъемлемой, как я, частью благословенной материи мира, и я в состоянии сноситься с тобой, хотя я в Нью-Йорке, а ты в Аляске».
Этих слов — «я в Нью-Йорке» — в английской версии нет. Они ясно указывают на то, что Гумберт Гумберт находится не в тюрьме и не в психиатрической больнице, а у себя в квартире в Нью-Йорке, и никуда из нее не выезжал.
Во второй части романа Набоков много раз намекает на то, что Лолита больна, подчеркивает, что она плохо себя чувствует, часто болеет. В Эльфинстоне ее с температурой выше 40 градусов увозят в больницу.
Вполне может быть, что именно там она умирает. На это, кроме всего прочего, намекают сходные по смыслу аллюзии на литературные тексты, в которых героиня/герой погибает в юном возрасте: на «Короля Лира» Шекспира, на «Лесного царя» Гете — Жуковского, на трагедию «Король забавляется» Гюго. Как и безутешные отцы в этих текстах, Гумберт Гумберт остается с мертвой девочкой на руках и с неискупимой виной перед ней, пытается доказать, что он не повинен в ее смерти, и сочиняет более или менее благополучный конец неприглядной истории — с исчезновением из больницы, поисками, письмом, чудесным обретением три года спустя и убийством-местью.

Анон · 2026-06-11 22:54:37

Анон пишет:

Этих слов — «я в Нью-Йорке» — в английской версии нет. Они ясно указывают на то, что Гумберт Гумберт находится не в тюрьме и не в психиатрической больнице, а у себя в квартире в Нью-Йорке, и никуда из нее не выезжал.

А если бы его судили, то почему не могли посадить в тюрьму в Нью-Йорке?
Апдейт. А, блин, судили бы за Куильти, а не за Лолиту, тогда бы суд был, скорее всего, по месту убийства.

Отредактировано (2026-06-11 23:00:19)

Анон · 2026-06-11 22:59:20

Ещё раз привет, анончики! Как и обещал, внесу предисловие, оба послесловия и ещё, чисто для коллекции, потерянный фрагмент - я вспомнил о нём уже к концу чтений. Дело в том, что в нулевых обнаружилось, что при переводе "Лолиты" на русский был упущен один абзац, который доперевели и по согласованию с Дмитрием Набоковым добавили в новые издания. Это абзац из третьей главы второй части, вот он целиком:

Еще одна встряска, помнится, была связана с городком, через который мы проезжали ночью, на обратном пути. Миль за двадцать до того мне довелось сказать ей, что частная гимназия, которую она будет посещать в Бердслее – это школа весьма приличная, для девочек, без всякой современной чепухи, после чего Ло угостила меня одной из тех своих бешеных тирад, где мольба и оскорбление, самоутверждение и лукавая бессмыслица, яростная вульгарность и детское отчаяние переплетались в возмутительном подобии логики, что подталкивало меня к подобию объяснения. Опутанный ее дикими словами (размечтался!.. я не дура какая-то, чтобы серьезно это слушать… гадина… ты не можешь мной распоряжаться… я презираю тебя… и так далее), я ехал через дремлющий городок со скоростью в пятьдесят миль в час, не прерывая ровного шоссейного хода, когда двое патрульщиков осветили машину и приказали мне съехать на обочину. Я шикнул на Ло, машинально продолжавшую бушевать. Полицейские разглядывали ее и меня с недоброжелательным любопытством. Внезапно все ее ямочки залучились на них, как никогда, никогда не лучились на мою орхидейную мужественность; ибо в некоторомсмысле моя Ло боялась закона еще больше, чем я сам, – и когда добрые служители порядка простили нас и подобострастно мы уползли, веки ее опустились и затрепетали – она изображала полное изнеможение.

Предисловие и послесловия кладу целиком, без сокращений.

Предисловие (написано неким Джоном Рэем, по факту, конечно, самим Набоковым)

▼Скрытый текст⬍

«Лолита. Исповедь Светлокожего Вдовца»: таково было двойное название, под которым автор настоящей заметки получил странный текст, возглавляемый ею. Сам «Гумберт Гумберт» умер в тюрьме, от закупорки сердечной аорты, 16-го ноября 1952 г., за несколько дней до начала судебного разбирательства своего дела. Его защитник, мой родственник и добрый друг Клэренс Кларк (в настоящее время адвокат, приписанный к Колумбийскому Окружному Суду), попросил меня проредактировать манускрипт, основываясь на завещании своего клиента, один пункт коего уполномочивал моего почтенного кузена принять по своему усмотрению все меры, относящиеся до подготовки «Лолиты» к печати. На решение г-на Кларка, быть может, повлиял тот факт, что избранный им редактор как раз только что удостоился премии имени Полинга за скромный труд («Можно ли сочувствовать чувствам?»), в котором подвергались обсуждению некоторые патологические состояния и извращения. Моё задание оказалось проще, чем мы с ним предполагали. Если не считать исправления явных описок да тщательного изъятия некоторых цепких деталей, которые, несмотря на старания самого «Г. Г.», ещё уцелели в тексте, как некие вехи и памятники (указатели мест и людей, которых приличие требовало обойти молчанием, а человеколюбие — пощадить), можно считать, что эти примечательные записки представлены в неприкосновенности. Причудливый псевдоним их автора — его собственное измышление; и само собой разумеется, что эта маска — сквозь которую как будто горят два гипнотических глаза — должна была остаться на месте согласно желанию её носителя. Меж тем как «Гейз» всего лишь рифмуется с настоящей фамилией героини, её первое имя слишком тесно вплетается в сокровеннейшую ткань книги, чтобы его можно было заменить; впрочем (как читатель сам убедится), в этом и нет фактической необходимости. Любопытствующие могут найти сведения об убийстве, совершённом «Г. Г.», в газетах за сентябрь—октябрь 1952 г.; его причины и цель продолжали бы оставаться тайной, если бы настоящие мемуары не попали в световой круг моей настольной лампы.
В угоду старомодным читателям, интересующимся дальнейшей судьбой «живых образцов» за горизонтом «правдивой повести», могу привести некоторые указания, полученные от г-на «Виндмюллера» из «Рамздэля», который пожелал остаться неназванным, дабы «длинная тень прискорбной и грязной истории» не дотянулась до того городка, в котором он имеет честь проживать. Его дочь «Луиза» сейчас студентка-второкурсница. «Мона Даль» учится в университете в Париже. «Рита» недавно вышла замуж за хозяина гостиницы во Флориде. Жена «Ричарда Скиллера» умерла от родов, разрешившись мёртвой девочкой, 25-го декабря 1952 г., в далёком северо-западном поселении Серой Звезде. Г-жа Вивиан Дамор-Блок (Дамор — по сцене. Блок — по одному из первых мужей) написала биографию бывшего товарища под каламбурным заглавием «Кумир мой», которая скоро должна выйти в свет; критики, уже ознакомившиеся с манускриптом, говорят, что это лучшая её вещь. Сторожа кладбищ, так или иначе упомянутых в мемуарах «Г. Г.», не сообщают, встаёт ли кто из могилы. Для читателя, рассматривающего «Лолиту» просто как роман, ситуации и эмоции, в нём описанные, остались бы раздражительно-неясными, если бы они были обесцвечены при помощи пошлых иносказаний. Правда, во всём произведении нельзя найти ни одного непристойного выражения; скажу больше: здоровяк-филистер, приученный современной условностью принимать безо всякой брезгливости целую россыпь заборных словечек в самом банальном американском или английском романе, будет весьма шокирован отсутствием оных в «Лолите». Если же, ради успокоения этого парадоксального ханжи, редактор попробовал бы разбавить или исключить те сцены, которые при известном повороте ума могут показаться «соблазнительными» (смотри историческое решение, принятое достопочтенным судьёй Джоном Вульси, 6-го декабря 1933 г., по поводу другой, значительно более откровенной книги), пришлось бы вообще отказаться от напечатания «Лолиты», ибо именно те сцены, в которых досужий бесстыдник мог бы усмотреть произвольную чувственность, представляют собой на самом деле конструкционно необходимый элемент в развитии трагической повести, неуклонно движущейся к тому, что только и можно назвать моральным апофеозом. Циник скажет, что на то же претендует и профессиональный порнограф; эрудит возразит, что страстная исповедь «Г. Г.» сводится к буре в пробирке, что каждый год не меньше 12% взрослых американцев мужского пола, — по скромному подсчёту, ежели верить д-ру Биянке Шварцман (заимствую из частного сообщения), — проходит через тот особый опыт, который «Г. Г.» описывает с таким отчаянием, и что, пойди наш безумный мемуарист в то роковое лето 1947 года к компетентному психопатологу, никакой беды бы не случилось. Всё это так, — но ведь тогда не было бы этой книги.

Послесловие к американскому изданию

▼Скрытый текст⬍

После моего выступления в роли приятного во всех отношениях Джона Рэя — того персонажа в «Лолите», который пишет к ней «предисловие» — любой предложенный от моего имени комментарий может показаться читателю — может даже показаться и мне самому — подражанием Владимиру Набокову, разбирающему свою книгу. Некоторые мелочи, однако, необходимо обсудить, и автобиографический приём может помочь мимикрирующему организму слиться со своей моделью.
Профессора литературы склонны придумывать такие проблемы, как: «К чему стремился автор?» или ещё гаже: «Что хочет книга сказать?» Я же принадлежу к тем писателям, которые, задумав книгу, не имеют другой цели, чем отделаться от неё, и которым, когда их просят объяснить её зарождение и развитие, приходится прибегать к таким устаревшим терминам, как Взаимодействие между Вдохновением и Комбинационным Искусством — что звучит, признаюсь, так, как если бы фокусник стал объяснять один трюк при помощи другого.
Первая маленькая пульсация «Лолиты» пробежала во мне в конце 1939-го или в начале 1940-го года, в Париже, на рю Буало, в то время, как меня пригвоздил к постели серьёзный приступ межрёберной невралгии. Насколько помню, начальный озноб вдохновения был каким-то образом связан с газетной статейкой об обезьяне в парижском зоопарке, которая, после многих недель улещиванья со стороны какого-то учёного, набросала углём первый рисунок, когда-либо исполненный животным: набросок изображал решётку клетки, в которой бедный зверь был заключён. Толчок не связан был тематически с последующим ходом мыслей, результатом которого, однако, явился прототип настоящей книги: рассказ, озаглавленный «Волшебник», в тридцать, что ли, страниц. Я написал его по-русски, т. е. на том языке, на котором я писал романы с 1924-го года (все они запрещены по политическим причинам в России). Героя звали Артур, он был среднеевропеец, безымянная нимфетка была француженка, и дело происходило в Париже и Провансе. Он у меня женился на больной матери девочки, скоро овдовел и, после неудачной попытки приласкаться к сиротке в отельном номере, бросился под колёса грузовика. В одну из тех военного времени ночей, когда парижане затемняли свет ламп синей бумагой, я прочёл мой рассказ маленькой группе людей. Моими слушателями были М. А. Алданов, И. И. Фондаминский, В. М. Зензинов и женщина-врач Коган-Бернштейн; но вещицей я был недоволен и уничтожил её после переезда в Америку, в 1940-ом году.
Девять лет спустя, в университетском городе Итака (в штате Нью-Йорк), где я преподавал русскую литературу, пульсация, которая никогда не прекращалась совсем, начала опять преследовать меня. Новая комбинация присоединилась к вдохновению и вовлекла меня в новую обработку темы; но я избрал для неё английский язык — язык моей первой петербургской гувернантки (более шестидесяти лет тому назад), мисс Рэчель Оум. Несмотря на смесь немецкой и ирландской крови вместо одной французской, нимфетка осталась той же, и тема женитьбы на матери — в основе своей — тоже не изменилась; но в других смыслах вещь приняла совершенно новый вид; у неё втайне выросли когти и крылья романа.
Книга подвигалась медленно, со многими перебоями. Когда-то у меня ушло около сорока лет на то, чтобы выдумать Россию и Западную Европу, а теперь мне следовало выдумать Америку. Добывание местных ингредиентов, которые позволили бы мне подлить небольшое количество средней «реальности» (странное слово, которое ничего не значит без кавычек) в раствор моей личной фантазии, оказалось в пятьдесят лет значительно более трудным, чем это было в Европе моей юности, когда действовал с наибольшей точностью механизм восприимчивости и запоминания. Мешала и работа над другими книгами. Раза два я суть было не сжёг недописанного черновика, и помню, как я уже донёс мою Жуаниту Дарк почти до вечерней тени мусоросжигалки, криво стоявшей на газоне двора, когда меня остановила мысль, что дух казнённой книги будет блуждать по моим картотекам до конца моих дней.
Каждое лето мы с женой ездим ловить бабочек. Собранные экземпляры идут в научные институты, как, например, Американский Музей Естественной Истории в Нью-Йорке, или Музей Сравнительной Зоологии при Гарвардском Университете, или Энтомологический Музей Корнельского Университета. На булавку с бабочкой накалывается снизу этикетка с указанием места поимки, даты и имени ловца; эти мои этикетки чрезвычайно пригодятся в двадцать первом веке иному исследователю литературы, заинтересовавшемуся моей малоизвестной биографией. И вот на этих-то местах ловли, или «станциях», в Теллюриде (Колорадо), а Афтоне (Вайоминг), в Портале (Аризона), в Аштоне (Орегон), я опять принялся за «Лолиту», занимаясь ею по вечерам или в дождливые дни. Гумберт Гумберт написал её в тридцать раз быстрее меня. Я перебелил её только весною 1955-го года в Итаке, жена перестукала её на машинке в трёх экземплярах, и я тотчас стал искать издателя.
Сначала, кротко следуя совету осторожного друга, я думал выпустить роман анонимно. Анаграмма моего имени и фамилии в имени и фамилии одного из моих персонажей — памятник этого скрытого авторства. Вряд ли когда-либо пожалею, что, вскоре поняв, как легко может маска повредить моей же правде, я решил подписать «Лолиту» своим настоящим именем. Четыре американские издателя, Акс, Якс, Экс и Икс, которым по очереди я предложил книгу и чтецы которых кинули на неё взгляд, были возмущены «Лолитой» в гораздо большей мере, чем предполагал мой старый друг. В конце концов я её отправил литературному агентству в Париж; оно передало «Лолиту» совершенно мне неизвестному издательству «Олимпия Пресс», выпускавшему по-английски книги, почему-либо запрещённые в Англии или Америке, и оно-то издало её осенью 1955-го года.
Хотя не подлежит сомнению, что в старину, и до конца восемнадцатого века (примеры из французской литературы напрашиваются сами собой), откровенная похабщина не исключала комедийных блёсток и мелких сатирических стрел или даже красочной мощи поэта, поддавшегося легкомысленному настроению, не менее справедливо будет сказать, что в наши дни выражение «порнография» означает бездарность, коммерческую прыть и строгое соблюдение клише. Непристойность должна соединяться с банальщиной, ибо всякую эстетическую усладу следует полностью заменить простой половой стимуляцией, требующей применения общепринятых фраз для прямого воздействия на пациента. Порнограф должен строго придерживаться старых испытанных правил, дабы окружить пациента надёжной атмосферой удовлетворения, атмосферой, знакомой и любителям детективных рассказов — в которых, если недосмотреть, настоящим убийцей может оказаться, к великому негодованию любителя, художественное своенравие автора (кому нужен, например, детективный рассказ без единого диалога?). Таким образом, в порнографических романах действие сводится к совокуплению шаблонов. Слог, структура, образность — ничто не должно отвлекать читателя от его уютного вожделения. Такой роман состоит из чередования эротических сцен. Промежуточные же места должны представлять собой лишь смысловые швы, логические мостики простейшей конструкции, краткие параграфы, посвящённые изложению и разъяснению, которые читатель, вероятно, пропустит, но в присутствии которых он должен быть уверен, чтобы не почувствовать себя обманутым (образ мыслей, проистекающий из рутины «всамделишных» сказок, которых мы требуем в детстве). Кроме того, сексуальные сцены в книге непременно должны развиваться крещендо, всё с новыми вариациями, в новых комбинациях, с новыми влагалищами и орудиями, и постоянно увеличивающимся числом участников (в известной пьесе Сада напоследок вызывают из сада садовника), а потому конец книги должен быть наполнен эротическим бытом гуще, чем её начало.
Некоторые приёмы в первых главках «Лолиты» (дневник Гумберта, например) заставили иных моих первых читателей-туристов ошибочно подумать, что перед ними скабрёзный роман. Они ждали нарастающей серии эротических сцен; когда серия прекратилась, чтение прекращалось тоже, и бедный читатель почувствовал скуку и разочарование. Подозреваю, что тут кроется причина того, что не все четыре издательства прочли мой машинописный текст до конца. Меня мало занимает вопрос, нашли ли они или не нашли вещь слишком неприличной. Но интересно то, что их отказ был основан не на обработке темы, а на самой теме, ибо в Америке было тогда целых три неприемлемых для издателя темы. Две других — это чёрно-белый брак, преисполненный безоблачного счастья, с кучей детей и внуков; и судьба абсолютного атеиста, который, после счастливой и полезной жизни, умирает во сне в возрасте ста шести лет.
Некоторые из издательских отзывов меня очень позабавили. Один чтец предложил компромисс, при котором его фирма согласится, быть может, на издание моего романа: мне предлагалось превратить Лолиту в двенадцатилетнего мальчика, которого Гумберт, теннесийский фермер, соблазняет в амбаре, среди мрачных и чахлых равнин, с полувнутренними монологами, состоящими из коротких, сильных, «реалистических» фраз. («Он парень шалый», «Мы все, я думаю, шалые», «Я думаю, сам Господь Бог — шалый» и тому подобное.) Несмотря на то, что давно известна моя ненависть ко всяким символам и аллегориям (ненависть, основанная отчасти на старой моей вражде к шаманству фрейдизма и отчасти на отвращении к обобщениям, придуманным литературными мифоманами и социологами), один во всех других смыслах умный читатель, перелистав первую часть «Лолиты», определил её тему так: «Старая Европа, развращающая молодую Америку», — между тем как другой чтец увидел в книге «Молодую Америку, развращающую старую Европу». Издатель Якс, чьим советникам Гумберт так осточертел, что они прочли только половину книги, имел наивность написать, что вторая часть слишком длинна. Издатель Экс выразил сожаление, что в романе нет ни одного хорошего человека. Издатель Икс сказал, что если он напечатает «Лолиту», мы оба с ним угодим в тюрьму.
В свободной стране ни один настоящий писатель не должен, конечно, заботиться о проведении пограничной черты там, где кончается чувство и начинается чувственность. Поистине комическое задание! Я могу дивиться, но не могу подражать точности глаза фотографов, так снимающих хорошеньких молодых млекопитающих для журнальных картинок, что граница декольте приходится как раз достаточно низко, чтобы осклабился филистер, и как раз достаточно высоко, чтобы не нахмурился почтмейстер. Полагаю, что существуют читатели, которые разгораются от одного вида заборных слов в одном из тех огромных, безнадёжно пошлых романов, которые выстукиваются на машинке тупым первым пальцем бездарнейшего молодца и которые болван рецензент приветствует ходульной хвалой. Найдутся, я знаю, светлые личности, которые признают «Лолиту» книгой бессмысленной, потому что она не поучительна. Я не читаю и не произвожу дидактической беллетристики, и, чего бы ни плёл милый Джон Рэй, «Лолита» вовсе не буксир, тащащий за собой барку морали. Для меня рассказ или роман существует, только постольку он доставляет мне то, что попросту назову эстетическим наслаждением, а это, в свой черёд, я понимаю как особое состояние, при котором чувствуешь себя — как-то, где-то, чем-то — связанным с другими формами бытия, где искусство (т. е. любознательность, нежность, доброта, случайность, восторг) есть норма. Всё остальное — это либо журналистическая дребедень, либо, так сказать, Литература Больших Идей, которая, впрочем, часто ничем не отличается от дребедени обычной, но зато подаётся в виде громадных гипсовых кубов, которые со всеми предостережениями переносятся из века в век, пока не явится смельчак с молотком и хорошенько не трахнет по Бальзаку, Горькому, Томасу Манну.
Обвиняли «Лолиту» и в антиамериканизме. Это меня огорчает гораздо больше, чем идиотский упрёк в безнравственности. Движимый техническими соображениями, заботами о воздушной глубине и перспективе (тут пригородный газон, там горная поляна), я соорудил некоторое количество североамериканских декораций. Мне необходима была вдохновительная обстановка. Нет ничего на свете вдохновительнее мещанской вульгарности. Но в смысле мещанской вульгарности нет никакой коренной разности между бытом Старого Света и бытом Нового. Любой пролетарий из Чикаго может быть так же буржуазен (во Флоберовом смысле), как любой английский лорд. Я выбрал американские «мотели» вместо швейцарских гостиниц или французских харчевен только потому, что стараюсь быть американским писателем и намерен пользоваться правами, которыми пользуются американские писатели. С другой стороны, мною изобретённый Гумберт — иностранец и анархист; и я с ним расхожусь во многом — не только в вопросе нимфеток. А кроме того, как знают мои эмигрантские читатели, некогда мною построенные площади и балконы — русские, английские, немецкие, французские — столь же прихотливы и субъективны, как мой новый макет.
Не хочу, чтобы вышесказанное звучало как отголосок каких-то обид, и спешу добавить, что, кроме овечек, читавших «Лолиту» в типоскрипте или в издании «Олимпии» и вопрошавших, «почему, собственно, он это написал?» или «почему мы должны читать о маниаке?», было немало людей разумных, отзывчивых и стойких, понявших внутреннее устройство моей книги значительно лучше, чем сам я могу её объяснить.
Мне кажется, что всякий настоящий читатель продолжает ощущать связь с напечатанной книгой в виде постоянного успокоительного её присутствия. Она ровно горит, как вспомогательный огонёк газа где-то в подвале, и малейшее прикосновение к тайному нашему термостату немедленно производит маленький глухой взрыв знакомого тепла. Это присутствие книги, святящейся в неизменно доступном отдалении, удивительно задушевное чувство, и чем точнее книга совпала с её умозрительными очертаньями и красками, тем полнее и ровнее её свет. Но как бы книга не удалась в целом, есть у автора, там и сям, любимые места, заветные закоулочки, которые он вспоминает живее и которыми задним числом наслаждается с большей нежностью, чем остальными частями книги. Я не перечитывал «Лолиты» с тех пор, как держал корректуру первого издания, почти два года тому назад, но её очарование всё присутствует, как бы окружая дом утренней скромной дымкой, за которой чувствуется игра летнего дня. И когда я вспоминаю «Лолиту», я всегда почему-то выбираю для особого своего услаждения такие образы, как учтивый Таксович, или классный список учеников Рамздельской школы, или Шарлотта, произносящая «уотерпруф», или Лолита, как на замедленной плёнке подступающая к подаркам Гумберта, или фотографии, украшающие стилизованную мансарду Гастона Годэна, или Касбимский парикмахер (обошедшийся мне в месяц труда), или Лолита, лупящая в теннис, или госпиталь в Эльфинстоне, или бледная, брюхатая, невозвратимая Долли Скиллер и её смерть в Грэй Стар, «серой звезде», столице книги, или, наконец, соборный звон из городка, глубоко в долине, доходящей вверх до горной тропы (а именно в Теллуриде, где я поймал неоткрытую ещё тогда самку мной же описанной по самцам голубянки Lycaeides sublivens Nabokov).
Вот нервная система книги. Вот тайные точки, подсознательные координаты её начертания — хотя, с другой стороны, я вполне отдаю себе отчёт в том, что и эти и другие места лишь бегло просмотрит, или пропустит, или никогда их не достигнет, тот читатель, который приступит к моей книге, думая, что это нечто вроде «Мемуаров Куртизанки» или «Любовных приключений Кулебякина». Мой роман содержит немало ссылок на физиологические позывы извращённого человека — это отрицать не могу. Но в конце концов мы не дети, не безграмотные малолетние преступники и не питомцы английского закрытого среднеучебного заведения, которые после ночи гомосексуальных утех должны мириться с парадоксальным обычаем разбирать древних поэтов в «очищенных» изданиях.
Только очень тёмный читатель изучает беллетристическое произведение для того, чтобы набраться сведений о данной стране, социальном классе или личности автора. Однако один из моих немногих близких друзей, прочитав «Лолиту», был искренно обеспокоен тем, что я (я!) живу «среди таких нудных людей», меж тем как единственное неудобство, которое я действительно испытываю, происходит от того, что живу в мастерской, среди неподошедших конечностей и недоделанных торсов.
Другой американский критик недавно выразил мысль, что «Лолита» представляет собой отчёт о моём «романе с романтическим романом». Замена последних слов словами «с английским языком» уточнила бы эту изящную формулу. Но тут чувствую, как вкрадывается в мой голос слишком крикливая нотка. Никто из моих американских друзей не читал моих русских книг, а потому всякая оценка, основанная на моей английской беллетристике, не может не быть приблизительной. Личная моя трагедия — которая не может и не должна кого-либо касаться — это то, что мне пришлось отказаться от природной речи, от моего ничем не стеснённого, богатого, бесконечно послушного мне русского слога ради второстепенного сорта английского языка, лишённого в моём случае всей той аппаратуры — каверзного зеркала, чёрно-бархатного задника, подразумеваемых ассоциаций и традиций, — которыми туземный фокусник с развевающимися фалдами может так волшебно воспользоваться, чтобы преодолеть по-своему наследие отцов.

12-го ноября, 1956-го года,
Корнельский Университет,
Итака, США.

Послесловие к русскому изданию

▼Скрытый текст⬍

Научная добросовестность побудила меня сохранить в русском тексте последний параграф вышеприведённого американского послесловия, несмотря на то, что он может только ввести в заблуждение русского читателя, не помнящего, или не понимавшего, или вообще никогда не читавшего книг «В. Сирина», которые выходили заграницей в двадцатых и тридцатых годах. Американскому читателю я так страстно твержу о превосходстве моего русского слога над моим слогом английским, что иной славист может и впрямь подумать, что мой перевод «Лолиты» во сто раз лучше оригинала. Меня же только мутит ныне от дребезжания моих ржавых русских струн. История этого перевода — история разочарования. Увы, тот «дивный русский язык», который, сдавалось мне, всё ждёт меня где-то, цветёт, как верная весна за наглухо запертыми воротами, от которых столько лет хранился у меня ключ, оказался несуществующим, и за воротами нет ничего, кроме обугленных пней и осенней безнадёжной дали, а ключ в руке скорее похож на отмычку.
Утешаюсь, во-первых, тем, что в неуклюжести предлагаемого перевода повинен не только отвыкнувший от родной речи переводчик, но и дух языка, на который перевод делается. За полгода работы над русской «Лолитой» я не только убедился в пропаже многих личных безделушек и невосстановимых языковых навыков и сокровищ, но пришёл и к некоторым общим заключениям по поводу взаимной переводимости двух изумительных языков.
Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, всё нежно-человеческое (как ни странно!), а также всё мужицкое, грубое, сочно-похабное, выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговорённости, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов — всё это, а также всё относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям — становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма. Эта неувязка отражает основную разницу в историческом плане между зелёным русским литературным языком и зрелым, как лопающаяся по швам смоква, языком английским: между гениальным, но ещё недостаточно образованным, а иногда довольно безвкусным юношей, и маститым гением, соединяющим в себе запасы пёстрого знания с полной свободой духа. Свобода духа! Всё дыхание человечества в этом сочетании слов.
Библиографические сведения, приведённые в послесловии к американскому изданию (Путнам, 1958), можно теперь пополнить. Первое издание с обильными опечатками, вышедшее в двух томиках в Париже (Олимпия Пресс, 1955), покупалось довольно вяло американскими туристами, пока не попалось на глаза Грэхаму Грину, отозвавшемуся о книге с похвалой в одной лондонской газете. На него и на «Лолиту» обрушился в другой лондонской газете реакционный фельетонист, некто Джон Гордон, и его-то добродетельный ужас привлёк к «Лолите» всеобщее внимание. Что же касается её судьбы в Соединённых Штатах, то следует отметить, что она там никогда не была запрещена (как до сих пор запрещена в некоторых странах). Первые экземпляры парижского издания «Лолиты», выписанные частными лицами, были задержаны и прочтены на американской таможне, но неизвестный друг-читатель, служивший там, признал мою «Лолиту» легальной литературой, и экземпляры были отправлены по адресам. Это разрешило сомнения осторожных американских издателей, и я уже мог выбирать между ними наиболее мне подходящего. Успех путнамского издания (1958) превзошёл, как говорится, все ожидания. Парадоксальным образом, однако, первое английское издание, вышедшее в Париже ещё в 1955 году, вдруг оказалось под запретом. Я часто спрашиваю себя, как поступил бы я в те дни, когда начались переговоры с «Олимпия Пресс», если бы мне тогда стало известно, что наряду с печатанием талантливых, хотя и вольных, произведений главный свой доход издатель получал от им заказываемых продажным ничтожествам пошлых книжонок совершенно того же сорта, как предлагаемые на тёмных углах снимки монашки с сенбернаром или матроса с матросом. Как бы то ни было, английские таможенники давно уже отнимали, в суровом и трезвом тумане возвращений с каникул, эту порнографическую дрянь — в таких же травянистого цвета обложках, как моя «Лолита». Теперь же английский министр внутренних дел попросил своего французского коллегу, столь же невежественного, сколь услужливого, запретить в продаже весь список изданий «Олимпии», и в течение некоторого времени «Лолита» в Париже разделяла судьбу заборных изданий «Олимпии».
Между тем нашёлся лондонский издатель, пожелавший напечатать её. Дело совпало с обсуждением нового закона о цензуре (1958—59 г.) причём «Лолита» служила аргументом и для либералов и для консерваторов. Парламент выписал из Америки некоторое количество экземпляров, и члены ознакомились с книгой. Закон был принят, и «Лолита» вышла в Лондоне, в издательстве Вайденфельда и Никольсона, в 1959-ом году. Одновременно Галлимар в Париже подготовил её издание на французском языке, — и незадачливое первое английское издание «Олимпия Пресс», деловито и возмущённо оправляясь, опять появилось в киосках.
С тех пор «Лолита» переводилась на многие языки: она вышла отдельными изданиями в арабских странах, Аргентине, Бразилии, Германии, Голландии, Греции, Дании, Израиле, Индии, Италии, Китае, Мексике, Норвегии, Турции, Уругвае, Финляндии, Франции, Швеции и Японии. Продажу её только что разрешили в Австралии, но она всё ещё запрещена в Испании и Южно-Африканской Республике. Не появилась она и в пуританских странах за железным занавесом. Из всех этих переводов я отвечаю, в смысле точности и полноты, только за французский, который я сам проверил до напечатания. Воображаю, что сделали с бедняжкой египтяне и китайцы, а ещё яснее воображаю, что сделала бы с ней, если бы я допустил это, «перемещённая дама», недавно научившаяся английскому языку, или американец, который «брал» русский язык в университете. Вопрос же — для кого, собственно, «Лолита» переводится — относится к области метафизики и юмора. Мне трудно представить себе режим, либеральный ли или тоталитарный, в чопорной моей отчизне, при котором цензура пропустила бы «Лолиту». Кстати, не знаю, кого сейчас особенно чтят в России — кажется, Гемингвея, современного заместителя Майн-Рида, да ничтожных Фолкнера и Сартра, этих баловней западной буржуазии. Зарубежные же русские запоем читают советские романы, увлекаясь картонными тихими донцами на картонных же хвостах-подставках или тем лирическим доктором с лубочно-мистическими позывами, мещанскими оборотами речи и чаровницей из Чарской, который принёс советскому правительству столько добротной иностранной валюты.
Издавая «Лолиту» по-русски, я преследую очень простую цель: хочу, чтобы моя лучшая английская книга — или, скажем ещё скромнее, одна из лучших моих английских книг — была правильно переведена на мой родной язык. Это — прихоть библиофила, не более. Как писатель, я слишком привык к тому, что вот уже скоро полвека чернеет слепое пятно на востоке моего сознания — какие уж тут советские издания «Лолиты»! Как переводчик я не тщеславен, равнодушен к поправкам знатоков и лишь тем горжусь, что железной рукой сдерживал демонов, подбивавших на пропуски и дополнения. Как читатель я умею размножаться бесконечно и легко могу набить огромный отзывчивый зал своими двойниками, представителями, статистами и теми наёмными господами, которые, ни секунды не колеблясь, выходят на сцену из разных рядов, как только волшебник предлагает публике убедиться в отсутствии обмана. Но что мне сказать насчёт других, нормальных читателей? В моём магическом кристалле играют радуги, косо отражаются мои очки, намечается миниатюрная иллюминация — но он мало кого мне показывает: несколько старых друзей, группу эмигрантов (в общем предпочитающих Лескова), гастролёра-поэта из советской страны, гримёра путешествующей группы, трёх польских или сербских делегатов в многозеркальном кафе, а совсем в глубине — начало смутного движения, признаки энтузиазма, приближающиеся фигуры молодых людей, размахивающих руками... но это просто меня просят посторониться — сейчас будут снимать приезд какого-то президента в Москву.

Владимир Набоков
7-го ноября 1965 г.
Палермо

Анон · 2026-06-11 23:55:21

Анон пишет:

лирическим доктором с лубочно-мистическими позывами, мещанскими оборотами речи и чаровницей из Чарской, который принёс советскому правительству столько добротной иностранной валюты

Это же он про "Живаго"?

Анон · 2026-06-12 00:03:39

Анон пишет:

Это же он про "Живаго"?

Да, конечно.

Анон · 2026-06-12 00:08:47

Феерическая язва он, конечно

Анон · 2026-06-12 00:10:46

Анон пишет:

ничтожных Фолкнера и Сартра

:lol:

Анон · 2026-06-12 13:50:45

аноны, а поскажите, где был упоминаемый порноанон?

Анон · 2026-06-12 13:52:27

Анон пишет:

аноны, а поскажите, где был упоминаемый порноанон?

Он тут и был. Вот первое явление:

Анон пишет:

Мне лично кажется, что "Лолита" Набокова - не манифест против педофилии, а порнуха, завёрнутая в фантик сказочно-христианской морали.

Но он несколько раз приходил и с ним каждый раз многостранично срались.

Анон · 2026-06-12 14:35:45

считаю что единственный способ снять лолиту так чтоб до людей дошел смысл это через рассказчик vs реальность. весь фильм под голос гг, где он описывает все по книге а на кадрах видим как оно на деле. Типа он описывает себя как красавчика а на экране стремный мужичок. Или он там описывает как лолита вся такая странная смешно себя ведет а на деле видим ревущего после изнасилования ребенка и тд.
Вот на контрасте того как псих описывает реальность и того как она выглядит в глазах нормального человека, наконец будет понятна суть ненадежного рассказчика и его оторванность от мира.

Анон · 2026-06-12 14:46:16

Да, звучит неплохо. И мерзость всю тоже снять с помощью совершеннолетней дублёрши и монтажа.

Анон · 2026-06-12 16:19:05

А я бы использовал сочетание анимации и натурной сьемки, чтобы полупрозрачное изображение демонической нимфетки накладывалось на девочку.

Анон · 2026-06-12 16:24:59

Честно говоря, вот тут я не согласен с трактовкой, что Гумберт видит каких-то демонических нимфеток, которых, в отличие от обычных детей, можно ебать. Он просто описывает свой типаж, любезно поясняя, что у него встанет не на всякого ребёнка, а на ребёнка определённого типажа.

Анон · 2026-06-12 17:01:56

В начале истории с Лолитой он, вероятно, всё же красавчик, хотя и с тиком. Шарлотта его заобожала, и Лолите он был симпатичен. Ближе к концу - уже, думаю, стрёмный и рассинхронизированный с реальностью. Хотя воображает себя по-прежнему "хрупким джентльменом", но окружающие что-то не очень приветливы к нему, такому очаровательному.

Анон · 2026-06-12 17:25:00

Анон пишет:

В начале истории с Лолитой он, вероятно, всё же красавчик, хотя и с тиком

Да вроде и тик он приобрел уже когда стал кукухой ехать по ходу разъездов по стране и шараханья от полиции.

Анон · 2026-06-12 17:25:41

Анон пишет:

Он просто описывает свой типаж

По сути да, но он оправдывается этими нимфетками, что вот не он больной ублюдок хочет насиловать детей, а это все они — коварные и инфернальные нимфетки

Анон · 2026-06-12 18:12:12

Анон пишет:

Это же он про "Живаго"?

Самое смешное, что он при этом чуть ли не с Буниным срался на тему, что Пастернак — великий поэт.

Анон · 2026-06-12 18:16:51

Я на днях виделана ютубе обзор какого-то сериала (сама не смотрела), где вроде как про абьюзера-манипулятора, и сцены с его участием сняты в стиле ситкома с соответствующим освещением и закадровым смехом, так что кажется, что он такой безобидный забавный чувак, но стоит ему выйти из кадра, как освещение и постановка кадра меняются, смех пропадает, и всё начинает выглядеть как серьёзная драма. Вот что-то такое можно было бы сделать.

Правда всё равно всё упирается в то, что никаких эротических сцен показывать нельзя — в том числе потому, что это опасно для актрисы. Вон в "Леоне" и эротики-то никакой нет, а Портман рассказывала, что ей потом всякие извращенцы написывали, что её травмировало. И у актрис из "Лолит" тоже проблемы были, хоть они и были старше.

Анон · 2026-06-12 18:28:09

Анон пишет:

Он просто описывает свой типаж

И Моник с Ритой в него вписывались.

Анон · 2026-06-12 18:44:32

Аноны, а кто по вашему сейчас мог бы сыграть Гумберта? Мне вот он кажется классным попаданием, хотя актёру уже за сорок. Или слишком интеллигентный?

▼Скрытый текст⬍

Анон · 2026-06-12 18:49:37

Анон пишет:

Анон пишет:
Это же он про "Живаго"?
Самое смешное, что он при этом чуть ли не с Буниным срался на тему, что Пастернак — великий поэт.

Ну он, вероятно, имел в виду, что велик именно как стихотворец, а на прозу эти восхваления не распространялись.

Холиварофорум

#1 2026-04-28 14:04:19

Тема Лолиты и других книг Набокова

#2176 2026-06-11 19:53:12

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2177 2026-06-11 19:58:02

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2178 2026-06-11 21:44:29

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2179 2026-06-11 21:52:05

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2180 2026-06-11 22:05:12

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2181 2026-06-11 22:54:37

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2182 2026-06-11 22:59:20

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2183 2026-06-11 23:55:21

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2184 2026-06-12 00:03:39

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2185 2026-06-12 00:08:47

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2186 2026-06-12 00:10:46

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2187 2026-06-12 13:50:45

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2188 2026-06-12 13:52:27

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2189 2026-06-12 14:35:45

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2190 2026-06-12 14:46:16

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2191 2026-06-12 16:19:05

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2192 2026-06-12 16:24:59

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2193 2026-06-12 17:01:56

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2194 2026-06-12 17:25:00

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2195 2026-06-12 17:25:41

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2196 2026-06-12 18:12:12

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2197 2026-06-12 18:16:51

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2198 2026-06-12 18:28:09

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2199 2026-06-12 18:44:32

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

#2200 2026-06-12 18:49:37

Re: Тема Лолиты и других книг Набокова

Подвал форума