Теперь Долорес знает, что Шарлотта погибла, от Гумберта ей деваться так просто некуда - и с этого момента они начинают колесить по стране, останавливаясь в мотелях и гостиницах. Поначалу Гумберт везде снимает две комнаты, но потом наглеет и уже бесстрашно берёт одну.
Они останавливаются в сотне разных мест: чаще попроще, средних, но иногда Долорес настаивает на "настоящих" шикарных гостиницах. Несмотря на всё происходящее, я люблю, как Набоков описал эту часть: во-первых, за меткие детали в описаниях гостиниц, во-вторых, за бесконечную карусель разных локаций.
Nous connûmes — (эта игра чертовски забавна!) их претендующие на заманчивость примелькавшиеся названия — все эти «Закаты», «Перекаты», «Чудодворы», «Красноборы», «Красногоры», «Просторы», «Зелёные Десятины», «Мотели-Мотыльки»… Иногда реклама прибегала к особой приманке, например: приглашаем детей, обожаем кошечек (ты приглашаешься, тебя обожают!). Ванные в этих кабинках бывали чаще всего представлены кафельными душами, снабжёнными бесконечным разнообразием прыщущих струй, с одной общей, определённо не Лаодикийской склонностью: они норовили при употреблении вдруг обдать либо зверским кипятком, либо оглушительным холодом в зависимости от того, какой кран, холодный или горячий, повернул в эту минуту купальщик в соседнем помещении, тем самым лишавший тебя необходимого элемента смеси, тщательно составленной тобою. На стенках в некоторых мотельных ванных были инструкции, наклеенные над унитазом (на заднем баке которого были негигиенично навалены чистые ванные полотенца), призывающие клиентов не бросать в него мусора, жестянок из-под пива, картонных сосудов из-под молока, выкидышей и прочее; в иных мотелях были особые объявления под стеклом, как например: «Местные Развлечения: Верховая Езда. На главной улице можно часто видеть верховых, возвращающихся с романтической прогулки при лунном свете…»; «…и будящих тебя в три часа утра», глумливо замечала неромантическая Лолита.
Заветные воспоминания о нарядном отцовском отеле иногда побуждали меня искать чего-нибудь подобного в диковинной стране, по которой мы путешествовали. Действительность меня скоро расхолодила; но Лолиточка всё продолжала нестись по следу пряных пищевых реклам, меж тем как я извлекал не одно только финансовое удовлетворение из таких придорожных вывесок, как: «Гостиница „Лесная Грёза“! Дети моложе четырнадцати лет даром!» С другой же стороны, меня бросает в дрожь при одном воспоминании о том будто бы «высшего ранга» курорте в среднезападном штате, где гостиница объявляла, что допускает «налёты на холодильник» для подкрепления посреди ночи, и где расистского пошиба дирекция, озадаченная моим акцентом, хотела непременно знать девичье имя и покойной моей жены и покойной моей матери. Там у меня взяли за два дня двести двадцать четыре доллара! А помнишь ли, помнишь, Миранда (как говорится в известной элегии) тот другой «ультрашикарный» вертеп с бесплатным утренним кофе и проточной ледяной водой для питья, где не принимали детей моложе шестнадцати лет (никаких Лолит, разумеется)?
Между тем, Гумберт не забывает пожаловаться и на характер/поведение девочки. Во-первых, хочет какой-то ерунды (вроде катания верхом или особого бассейна в месте остановки). Во-вторых, изводит его, бедолагу 
, соглашаясь на секс только после долгих уговоров
и у меня уходили часы на улещивания, угрозы и обещания, покамест я мог уговорить её мне предоставить на несколько секунд свои пропитанные солнцем молодые прелести в надёжном укрытии пятидолларового номера перед тем, как дать ей предпринять всё то, что предпочитала она моему жалкому блаженству.
В-третьих, бесит его нытьём и кривляньями. В-четвертых, шаблонная и неинтересная, а ещё на рекламу ведётся, ужас-то какой! (интересно, сколько тут личного от Гумберта, а сколько настоящего).
Её внутренний облик мне представлялся до противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза, фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом, кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее — вот очевидные пункты в её списке любимых вещей.
Если вывеска придорожной лавки гласила: «Купите у нас подарки!» — мы просто должны были там побывать, должны были там накупить всяких дурацких индейских изделий, кукол, медных безделушек, кактусовых леденцов. Фраза «Сувениры и Новинки» прямо околдовывала её своим хореическим ритмом. Если какой-нибудь кафетерий объявлял «Ледяные Напитки», она механически реагировала на приглашение, даром что все напитки везде были ледяные. Это к ней обращались рекламы, это она была идеальным потребителем, субъектом и объектом каждого подлого плаката.
Ну и наконец, Гумберту постоянно приходится удерживать Долорес от какого-нибудь неосмотрительного поступка вроде "рассказать о происходящем кому-нибудь ещё".
В те дни ни я, ни она ещё не додумались до системы денежных взяток, которым немного позже суждено было так пагубно отразиться на моих нервах и на её нравственности. Я полагался на другие приёмы для того, чтобы держать мою малолетнюю наложницу в покорном состоянии и сносном настроении.
"Нравственности", етить-колотить! Поперву Гумберт угрожает, что отвезёт её в ту унылую и пустую сельскую местность, где Долорес как-то в детстве провела лето и вспоминает об этом с большой неприязнью, запрёт её там и будет мучить разными науками (и сексом, но это между строк)
И вот там-то она будет со мной жить, угрожал я ей, в многомесячном и, может быть, многолетнем, заточении, учась у меня французскому и латыни, ежели не изменится её «теперешняя позиция». О Шарлотта, я начинал тебя понимать!
Долорес такая перспектива действительно пугает и это действует, но до поры, пока они не уехали достаточно далеко. Тогда Гумберт избирает другую тактику. Он понимает, что как бы Долорес к нему не относилась, ему необходимо, чтобы она его не выдала, и потому безостановочно компостирует ей мозги следующим:
1) он не развратник нифига, а любящий её отец, и вообще-то нормальные девочки хотят понравиться своим отцам (чё ж ты несёшь, полоумный)
Я твой папочка, Ло. Смотри, у меня тут есть учёная книжка о девочках. Смотри, моя крошка, что в ней говорится. Цитирую: „нормальная девочка“ — нормальная, заметь — „нормальная девочка обычно прилагает все усилия к тому, чтобы понравиться отцу. Она в нём чувствует предтечу желанного, неуловимого мужчины“ („неуловимого“ — хорошо сказано, клянусь тенью Полония!). Мудрая мать (а твоя бедная мать стала бы мудрой, если бы осталась в живых) поощряет общение между отцом и дочерью, ибо понимает (прости пошлый слог), что девочка выводит свою мечту об ухаживании и замужестве из общения с отцом. Но что именно хочет сказать эта бодрая книжка словом „общение“, какое такое „общение“ рекомендует она? Опять цитирую: „Среди сицилийцев половые сношения между отцом и дочерью принимаются, как нечто естественное, и на девочку, участвующую в этих сношениях, не глядит с порицанием социальный строй, к которому она принадлежит“. Я высоко уважаю сицилийцев, — это великолепные атлеты, великолепные музыканты, великолепные, честнейшие люди, Лолита, и великолепные любовники.
2) если она его сдаст, ей будет только хуже. Допустим, он сядет, а куда она тогда попадёт? В одно из крайне неприятных мест, где ничего хорошего её не ждёт.
Здесь должен сказать, что я пытался найти, насколько перспектива, описанная Гумбертом, реальна. Если я правильно понимаю, то Долорес сначала бы несомненно попала в какой-то из приютов, а уже оттуда, вероятнее всего, в фостерную семью - нормальная здоровая девочка из среднего класса, мне кажется, она бы не задержалась в учреждении надолго. С другой стороны, я находил и инфу о том, что сексуальное насилие здесь "отягощающее" обстоятельство для девочки, но не уверен, насколько источник достоверный. Короче, если есть аноны, которые разбираются в правовой и семейной системе Америки пятидесятых, скажите что-нибудь на этот счёт!
В любом случае я уверен, что Гумберт сам толком не знает, что будет, и поэтому специально рисует всё в мрачных красках, чтобы запугать девочку.
Пока я буду томиться за решёткой, тебе, счастливому, заброшенному и так далее ребёнку, предложен будет выбор между несколькими обиталищами, в общем довольно между собой схожими; дисциплинарную школу, исправительное заведение, приют для беспризорных подростков или одно из тех превосходных убежищ для несовершеннолетних нравонарушителей, где девочки вяжут всякие вещи и распевают гимны, и получают оладьи на прогорклом сале по воскресеньям. Туда-то ты попадёшь, Лолита: моя Лолита, эта Лолита, покинет своего Катулла, чтобы жить там с другими свихнувшимися детьми. Попросту говоря, если нас с тобой поймают, тебя проанализируют и заинтернируют, котёнок мой, c'est tout. Ты будешь жить, моя Лолита будет жить (поди сюда, мой коричневый розан) с тридцатью девятью другими дурочками в грязном дортуаре (нет, пожалуйста, позволь мне…), под надзором уродливых ведьм. Вот положение, вот выбор. Не находишь ли ты, что, при данных обстоятельствах, Долорес Гейз должна оставаться верной своему старому папану?
Если с её запугиванием и тем, чтобы она соблюдала тайну, Гумберт вполне успешно справляется, то другая его цель вызывает больше затруднений - поддерживать у неё сносное настроение, чтобы она не сильно сопротивлялась такой жизни и был доступ к её телу.
Ежеутренней моей задачей в течение целого года странствий было изобретение какой-нибудь предстоявшей ей приманки — определённой цели во времени и пространстве — которую она могла бы предвкушать, дабы дожить до ночи. Иначе, костяк её дня, лишённый формирующего и поддерживающего назначения, оседал и разваливался.
Они объезжают полстраны: запад, юг, север, потом снова возвращаются в сторону востока. Здесь Набоков снова очень плотно перечисляет, куда заезжали и что видели герои.
Нами были осмотрены многие достопримечательности (слоновое слово!): величайший в мире сталагмит, находящийся в знаменитой пещере, где три юго-восточных штата празднуют географическую встречу (плата за осмотр в зависимости от возраста: с мужчин — один доллар; с едва опушившихся девочек — шестьдесят центов); гранитный обелиск в память баталии под Блю-Ликс, с древними костями и индейскими горшками в музее по соседству (гривенник с Лолиточки — очень недорого); вполне современная изба, смело подделывающаяся под былую избу, где родился Линкольн;
Далее, мы осмотрели: собрание европейских отельных открыток в миссиссипийском музее, посвящённом коллекционерским причудам, где с горячим приливом гордости я выискал цветную фотографию отцовской «Мираны», её полосатые маркизы, её флаг, развевающийся над ретушированными пальмами. «Ну и что?» рассеянно отозвалась Лолита, а сама искоса поглядывала на бронзово-загорелого хозяина дорогой машины, последовавшего за нами в этот «музей причуд».
Участок глинистой почвы в изумительном узоре эрозии, а вокруг цветы юкки, такие чистые, восковые, но отвратительно кишащие какой-то белой молью. Индепенденс, Миссури, где начинался в старину Орегонский Путь; и Абилин, Канзас, где происходят состязания ковбоев под эгидой какого-то «Дикого Билля». Отдалённые горы. Близкие горы. Ещё горы: синеватые красавицы, недосягаемые или вечно превращающиеся, одна за другой, в обитаемые холмы; горы восточных штатов — неудачницы, в рассуждении Альп, недоростки; западные колоссы, пронзающие сердце и небо: их серые в снеговых жилах, непреклонные вершины, внезапно появляющиеся при повороте шоссе;
Ещё и ещё достопримечательности. Малое Айсберговое Озеро, где-то в Колорадо: сугробы вдоль асфальта, подушечки крохотных альпийских цветочков и снежный склон, по которому Ло, в красной кепке с козырьком, пыталась съехать и распищалась, и попала под обстрел каких-то мальчишек, запустивших в неё снежками, и отвечала той же серебряной монетой. Скелеты обгорелых осин, группы остроконечных синих соцветий.
Много, много, много всего, и посреди этого важное:
Туманно-голубая бездна за перилами на горном перевале и спины семьи, наслаждающейся видом (меж тем как Лолита — горячо, радостно, дико, напряжённо, с надеждой, без всякой надежды — шептала: «Смотри, это Мак-Кристал с семьёй, пожалуйста, я прошу тебя поговорим с ними — поговорим с ними», читатель! — пожалуйста, я сделаю всё, что ты хочешь, ах, пожалуйста…).
Юта, где шесть молодых деревец были ростом не выше Лолиты и где она, à propos de rien, спросила меня, сколько ещё времени я собираюсь останавливаться с нею в душных домиках, занимаясь гадостями и никогда не живя как нормальные люди.
Также Гумберт опасается не только того, чтобы Долорес кому-нибудь что-нибудь не выболтала, но ещё и того, что она всё время пытается, как она считает, с кем-то ему изменить. Я, если честно, в это не верю и считаю, что это всё призма Гумберта, который думает, что все вокруг, как он, чего-то хотят от двенадцатилетней девочки - как по мне, она просто хочет пообщаться с кем-то кроме блин Гумберта, с которым им вообще говорить не о чем - он в ней не видит толком человека, а ей самой он противен.
О, мне приходилось очень зорко присматривать за Лолитой, маленькой млеющей Лолитой! Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов, отельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах, терракоттовых идиотов у синькой крашеных бассейнов в состояние припадочной похотливости, которая бы льстила моему самолюбию, если бы не обостряла так мою ревность; ибо маленькая Лолита отдавала себе полный отчёт в этом своём жарком свечении, и я не раз ловил её, coulant un regard по направлению того или другого любезника, какого-нибудь, например, молодого подливателя автомобильного масла, с мускулистой золотисто-коричневой обнажённой по локоть Рукой в браслетке часов, и не успевал я отойти (чтобы купить этой же Лолите сладкую сосульку), как уже она и красавец механик самозабвенно обменивались прибаутками, словно пели любовный дуэт.
Когда, во время наших более длительных привалов, я оставался, бывало, в постели, отдыхая после особенно пламенной утренней деятельности, и по доброте душевной (насытившийся, снисходительный Гум!) разрешал ей выйти в сад полюбоваться на розы или даже перейти через улицу и посетить детскую библиотеку в обществе мотельной соседки, некрасивой маленькой Мэри, и восьмилетнего её братишки, Лолита возвращалась с часовым опозданием: босоногая Мэри плелась далеко позади, а вместо братишки было двое верзил-старшеклассников, золотоволосых гнусов, состоявших из мускулов и гонореи. Читатель может легко представить себе, что я отвечал баловнице, когда она — довольно неуверенно, надобно признать — спрашивала меня, может ли она пойти с представленными мне Карлом и Фредом на роликовый каток.
А, кстати, давайте ещё поговорим о том, какая Долорес плохая, помимо того, что уже сказано выше.
Во-первых, она передразнивает Гумберта:
улыбаясь и слегка подёргиваясь (я обнаружил этот нервный свой тик оттого, что жестокая Лолита первая передразнила его)
Во-вторых, эта жестокая девочка отказывается дрочить ему, пока он смотрит на школьниц.
Эти остановки стали вскоре надоедать моей нетерпеливой Лолите, и лишённая, как это случается с детьми, всякого сочувствия к маленьким чужим прихотям, она грубой бранью осыпала меня за требование, чтобы она меня ласкала, пока синеглазые брюнеточки в синих трусиках, рыженькие в зелёных курточках без рукавов, и мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных штанах проходили мимо в сиянии солнца.
Что касается увлечений и желаний самой Долорес, то щедрый Гумберт не имеет ничего против её плавания в бассейнах (но сам это использует, чтобы наблюдать за ней со стороны и дрочить, спасибо что хотя бы не буквально). Ещё, как вы помните, Долорес хорошо играла в теннис, но единственное достижение тут Гумберта в том, что он в какой-то момент оплатил ей несколько уроков у хорошего тренера, потому что когда он пытался научить её сам ("чтобы иметь больше общих забав"), вся его наука Долорес только злила, и немудрено. Гумберт ещё удивляется, что ей было интереснее играть в максимально упрощенный теннис с другими детьми, а не выслушивать его наставления.
И мне очень, блин, нравится, как у Гумберта в одном абзаце соседствуют вот это:
Перебирать эти светлые мелочи побуждает меня главным образом желание доказать моим судьям, что я прямо из сил выбивался, чтобы доставить моей Лолите всевозможные удовольствия.
И вот это:
я на прощание ласково кивал застенчивой, черноволосой девочке — пажу моей принцессы — и, отеческим жестом глубоко запустив пальцы под кудри Лолиточки, а затем нежно, но крепко обхватив её за шею, вёл мою артачившуюся детку в наш укромный домик для быстрого сопряжения перед обедом.
Параллельно Гумберт всегда на измене - даже запугивая Долорес, он постоянно боится, что она что-нибудь кому-нибудь расскажет, и её желание общаться с другими описывает в обычной для себя уничижительной манере:
Вот почему я старался держаться подальше от людей, между тем как Лолита, напротив, делала всё возможное, чтобы вовлечь в свою орбиту наибольшее число потенциальных свидетелей.
Она, образно говоря, виляла хвостиком — и даже всем своим маленьким задом, как это делают сучки — когда, бывало, к нам подсыпался осклабившийся незнакомец и заводил бодрый разговор, исходя из сравнения географических данных на номерных знаках наших машин: «Далеко же вы заехали!»
Ну и давайте ещё поговорим о том, как у него сочетаются его типа-любовь и отношение к Долорес. С одной стороны, он весь такой растекается в обожании (я не буду комментировать метафору про выворачивание наизнанку, простите):
Каким я был вдумчивым другом, каким страстным отцом, каким внимательным педиатром, обслуживавшим все телесные нужды моей полубрюнеточки! Упрекаю природу только в одном — в том, что я не мог, как хотелось бы, вывернуть мою Лолиту наизнанку и приложить жадные губы к молодой маточке, неизвестному сердцу, перламутровой печени, морскому винограду лёгких, чете миловидных почек!
С другой стороны, его в первую и главную очередь интересует секс с ней. Настолько, что это первое, что он заставляет делать её утром:
Как сладостно было приносить ей это кофе — и не давать его ей, покуда она не исполнит своей утренней обязанности!
Настолько, что ему пофиг, что во время секса с ним она полностью игнорирует происходящее и параллельно может даже читать комиксы:
В особенно тропические дни, в липкой духоте коттеджа, мне нравилось прохладное ощущение кожаного сиденья кресла под моей массивной наготой. Я держал её у себя на коленях. Она сидела, как обыкновеннейший ребёнок, ковыряя в носу, вся поглощённая лёгким чтением в приложении к газете, столь же равнодушная к проявлению моего блаженства, как если бы это был случайный предмет, на который она села — башмак, например, или кукла, или рукоятка ракеты — и который она не вынимала из-под себя просто по лени.
И, описывая своё видение отношения к нему, Гумберт ещё и сокрушается, что Долорес холодна в ответ, не проявляет инициативы и не получает удовольствия от происходящего:
Никогда не вибрировала она под моими перстами, и визгливый окрик («что ты, собственно говоря, делаешь?») был мне единственной наградой за все старания её растормошить. Чудесному миру, предлагаемому ей, моя дурочка предпочитала пошлейший фильм, приторнейший сироп.
Подумать только, что выбирая между сосиской и Гумбертом — она неизменно и беспощадно брала в рот первое.
Однако несмотря на весь этот трэш, несмотря на то, что Гумберт понимает, что Долорес он нафиг в таком качестве не сдался, он всё равно извлекает удовольствие из всей этой ситуации.
Да, мы ссорились, да, она бывала прегадкой, да, она чинила мне всякие препятствия, но невзирая на её гримасы, невзирая на грубость жизни, опасность, ужасную безнадёжность, я всё-таки жил на самой глубине избранного мной рая — рая, небеса которого рдели как адское пламя, — но всё-таки, рая.
Продолжая тему про секс, Гумберт рассказывает, что пытался восстановить воспоминания юности и заняться этим где-нибудь у моря, чего не получилось с Анабеллой. Тема с морем не взлетела, то слишком людно, то слишком холодно, на единственном подошедшем пляже было слишком сыро и у него, бедняжки от вида подмёрзшей девочки в песке даже не встал. Вместо пляжа Гумберт попытался устроить секс ещё где-нибудь на природе - вот, например, в каком-то парке в горах. Оцените, пожалуйста, это описание: и забранное назад обещание, и плачущую Долорес, и всё это воспринимается им как благотворное!
Помнится, операция была кончена, совсем кончена, и она всхлипывала у меня в объятиях — благотворная буря рыданий после одного из тех припадков капризного уныния, которые так участились за этот в общем восхитительный год. Я только что взял обратно какое-то глупое обещание, которое она вынудила у меня, пользуясь слепым нетерпением мужской страсти, и вот она теперь раскинулась на пледе, обливаясь слезами и щипля мою ласковую руку
Эта вылазка в лоно природы чуть не обернулось палевом: Гумберт быстро замечает, что за ними из кустов наблюдали двое детей, а где-то за ними недалеко собирает цветы их мать.
Прошептав одно из тех сдержанных приказаний, которые, несмотря на ужас положения, даёшь растерянноскорчившемуся животному — (какой безумной надеждой или ненавистью трепещут бока молодого зверя, какие чёрные звёзды разрываются в сердце у дрессировщика!), я заставил Лолиту встать, и мы важно удалились, а потом с неприличной поспешностью сползли к дороге, где остался автомобиль.
С хрустом песка и с заносом мы тронулись, причём Лолита всё ещё доодевалась, беспорядочно возясь и ругая меня такими словами, какие, по-моему, девочкам не полагается знать, а подавно употреблять.
Ишь ты блять эстет, девочка у него неприличными словами ругается. А трахать эту девочку три раза на дню очень прилично, конечно.
Мудила жесть, не могу просто.
Дальше Гумберт признаётся, что толком и не изучил юридическую сторону вопроса своего отношения к Долорес с точки зрения опекунства. Он пытается вычитать что-то на этот счёт, приходит к мысли, что наверное опекунство можно было бы утвердить через суд, но в итоге очкует это делать и по факту не делает ничего.
Однако он решает на время где-нибудь осесть и выбирает для этого городок Бердслей, где есть женская гимназия, причем одной из причин он называет то, что безделье, мол, плохо влияет на девочку (нет, не то, что он с ней делает, а вот именно безделье).
Я решил, кроме того, что для Лолиты всё будет лучше, чем деморализирующее безделье, в котором она пребывала. Мне удавалось заставить её оказать мне столько сладких услуг — их перечень привёл бы в величайшее изумление педагога-теоретика; но ни угрозами, ни мольбами я не мог убедить её прочитать что-либо иное, чем так называемые «книги комиксов» или рассказы в журнальчиках для американского прекрасного пола. Любая литература рангом чуть выше отзывалась для неё гимназией, и хотя она была не прочь когда-нибудь попробовать Сказки Шехерезады или «Маленькие Женщины», она категорически отказывалась тратить «каникулы» на такие серьёзные, учёные книги.
Задним числом Гумберт думает, что это всё было ошибкой и правильнее в тот момент было бы перебраться в Мексику, дождаться шестнадцатилетия Долорес и заставить её выйти за себя замуж. И если вы думаете, что это всё, так нет - очевидно, в шестнадцать лет она будет для него уже старовата. Но есть выход и он отвратительный со всех сторон, а ещё Гумберт, оказывается, не брезгует инцестом, пусть и гипотетическим (про репродуктивное насилие даже не говорим):
к мысли, что при некотором прилежании и везении мне, может быть, удастся в недалёком будущем заставить её произвести изящнейшую нимфетку с моей кровью в жилах, Лолиту Вторую, которой было бы восемь или девять лет в 1960-ом году, когда я ещё был бы dans la force de l'âge; больше скажу — у подзорной трубы моего ума или безумия, хватало силы различить в отдалении лет un vieillard encore vert (или это зелёненькое — просто гниль?), странноватого, нежного, слюнявого д-ра Гумберта, упражняющегося на бесконечно прелестной Лолите Третьей в «искусстве быть дедом», воспетом Виктором Гюго.
Помимо вопроса "безделия" Долорес Гумберта ещё привлекает возможность на время осесть в каком-нибудь приличном месте и слегка затеряться, а также вопрос экономии, потому что постоянные "развлечения" и регулярный уход за машиной его бюджет перестаёт тянуть.
Закончим эту часть здесь:
Мы побывали всюду. Мы, в общем, ничего не видали. И сегодня я ловлю себя на мысли, что наше длинное путешествие всего лишь осквернило извилистой полосой слизи прекрасную, доверчивую, мечтательную, огромную страну, которая задним числом свелась к коллекции потрёпанных карт, разваливающихся путеводителей, старых шин и к её всхлипыванию ночью — каждой, каждой ночью, — как только я притворялся, что сплю.
Как будто речь о чем-то само собой разумеющемся.
Ничего себе, холиварочка образовательная...