Штош, Гумберт селится в доме Гейз. Хозяйка дома его не интересует примерно никак (зато Шарлотту очень интересует он), а вот двенадцатилетняя дочка хозяйки - это да, это интересно.
У нас на дворе июнь 1947, Гумберт ведёт дневник о своём пребывании в этом доме и подробно его пересказывает. Дневник, ясное дело, большей частью посвящён страданиям вокруг девочки и попытками к ней подобраться.
Пересказывать весь дневник смысла нет, буду приводить только самые интересные, на мой взгляд, выдержки.
С удобного наблюдательного пункта (из окна ванной комнаты) увидел как Долорес снимает бельё с верёвки в яблочно-зелёном свете по ту сторону дома. Вышел, как бы прогуливаясь. Она была в клетчатой рубашке, синих ковбойских панталонах и полотняных тапочках. Каждым своим движением среди круглых солнечных бликов она дотрагивалась до самой тайной и чувствительной струны моей низменной плоти.
Чудесная кожа, и нежная и загорелая, ни малейшего изъяна. Мороженое с сиропом вызывает сыпь: слишком обильное выделение из сальных желез, питающих фолликулы кожи, ведёт к раздражению, а последнее открывает путь заразе. Но у нимфеток, хоть они и наедаются до отвала всякой жирной пищей, прыщиков не бывает. Боже, какая пытка — этот атласистый отлив за виском, переходящий в ярко русые волосы! А эта косточка, вздрагивающая сбоку у запылённой лодыжки…
Дрочит наш герой примерно на всё подряд, включая, например, походку. Как же у меня бомбит с этого "бесконечно распутно" - жесть, двенадцатилетняя развратница, которая как бы и думает, как кого совратить!
Видел, как она шла куда-то с Розой, темноволосой подругой. Почему меня так чудовищно волнует детская — ведь попросту же детская — её походка? Разберёмся в этом. Чуть туповато ставимые носки. Какая-то разболтанность, продлённая до конца шага в движении ног пониже колен. Едва намеченное пошаркивание. И всё это бесконечно молодо, бесконечно распутно.
Забавный намёк на будущий поворот сюжета:
Знаю, что писать этот дневник — безумие, но мне он доставляет странное пронзительное удовольствие; да и кто же — кроме любящей жены — мог бы расшифровать мой микроскопический почерк?
Между тем, Гумберт как-то осмелел и, сидя неподалёку от загорающей девочки, не дрочит открыто, конечно, но испытывает разные сексуальные переживания.
С высохшими губами, сквозь разноцветные слои света глядя на неё, собирая в фокус своё вожделение и чуть покачиваясь под прикрытием газеты, я знал, что если как следует сосредоточусь на этом восприятии, то немедленно достигну высшей точки моего нищенского блаженства. Как хищник предпочитает шевелящуюся добычу застывшей, я хотел, однако, чтобы это убогое торжество совпало с одним из разнообразных движений, которые читавшая девочка изредка делала, почёсывая себе хребет и показывая чуть подтушёванную подмышку
И сразу хочу заметить, что хотя Шарлотта описывается как вполне привлекательная женщина и нет никаких намёков на её полноту, описывает её ГГ так:
рядом с тюленеобразной маменькой
но толстая Гейз вдруг всё испортила
Если вы вдруг забыли, давайте вспомним, что ГГ чрезвычайно хорош собой
У меня имеются все те черты, которые, по мнению экспертов по сексуальным интересам детей, возбуждают ответный трепет у девочек; чистая линия нижней челюсти, мускулистая кисть руки, глубокий голос, широкие плечи. Кроме того, я, говорят, похож на какого-то не то актёра, не то гугнивца с гитарой, которым бредит Ло.
В дневнике тенью маячит запланированная поездка на озеро, которая всё время переносится по разным причинам. Пользуясь тем, что Шарлотта время от времени уезжает и они с Долорес остаются вдвоём, Гумберт ищет способы с ней законтачить: например, ловит момент, когда девочка стоит у зеркала и пытается вынуть соринку из глаза и помогает свою помощь (я знатно удивился, когда узнал, что правда есть такой странный способ - вылизать соринку из чужого глаза!)
«Конечно, попробуйте».
Нежно я провёл трепещущим жалом по её вращающемуся солёному глазному яблоку.
«Вот здорово», сказала она, мигая, «всё ушло».
«Теперь второй глаз».
«Глупый вы человек», начала она, «там ровно…». Но тут она заметила мои собранные в пучок приближающиеся губы и покладисто сказала: «О'кэй».
Наклонившись к её тёплому, приподнятому, рыжевато-розовому лицу, сумрачный Гумберт прижал губы к её бьющемуся веку. Она усмехнулась и, платьем задев меня, быстро вышла из комнаты.
Страдая по девочке и тому, что невозможно реализовать свою постоянную страсть, Гумберт ещё раз проходится по тому, что, на его взгляд, представляют собой нимфетки. Бомбит каждый раз, как в первый - сам себе придумал какую-то демоническую сущность в детях, сам об неё убивается, сходи ещё раз в санаторию, наркоман.
Да и она вовсе не похожа на хрупкую девочку из дамского романа. Меня сводит с ума двойственная природа моей нимфетки — всякой, быть может, нимфетки: эта смесь в Лолите нежной мечтательной детскости и какой-то жутковатой вульгарности, свойственной курносой смазливости журнальных картинок и напоминающей мне мутно-розовых несовершеннолетних горничных у нас в Европе (пахнущих крошёной ромашкой и потом), да тех очень молоденьких блудниц, которых переодевают детьми в провинциальных домах терпимости. Но в придачу — в придачу к этому мне чуется неизъяснимая, непорочная нежность, проступающая сквозь мускус и мерзость, сквозь смрад и смерть.
Гумберт, как я сказал, пользуется любой возможности притиснуться к Долорес. Вот что вы видите в этой сцене? Я лично - девочку, которой хочется послушать доброжелательного к ней взрослого.
Вчера вечером мы сидели на открытой веранде — Гейзиха, Лолита и я. Сгущались тёплые сумерки, переходя в полную неги ночь. Старая дурында только что кончила подробно рассказывать мне содержание кинокартины, которую она и Ло видели полгода назад. Очень уже опустившийся боксёр наконец знакомится с добрым священником (который сам когда-то, в крепкой своей юности, был боксёром и до сих пор мог кулаком свалить грешника). Мы сидели на подушках, положенных на пол; Ло была между мадам и мной (сама втиснулась — зверёныш мой).
Между тем я остро ощущал близость Ло, и пока я говорил и жестикулировал в милосердной темноте, я пользовался невидимыми этими жестами, чтобы тронуть то руку её, то плечо, то куклу-балерину из шерсти и кисеи, которую она тормошила и всё сажала ко мне на колени; и наконец, когда я полностью опутал мою жаром пышущую душеньку этой сетью бесплотных ласок, я посмел погладить её по ноге, по крыжовенным волоскам вдоль голени, и я смеялся собственным шуткам, и трепетал, и таил трепет, и раза два ощутил беглыми губами тепло её близких кудрей, тыкаясь к ней со смешными апарте в быстрых скобках и лаская её игрушку. Она тоже очень много ёрзала, так что в конце концов мать ей резко сказала перестать возиться, а её куклу вдруг швырнула в темноту, и я всё похохатывал и обращался к Гейзихе через ноги Ло, причём моя рука ползла вверх по худенькой спине нимфетки, нащупывая её кожу сквозь ткань мальчишеской рубашки.
В итоге Шарлотта отправляет Долорес спать (причем через "МЫ считаем, что тебе пора спать", а не "Я считаю, что тебе пора спать" - быстро она пытается взять Гумберта в партнёры против девочки), случается небольшая перепалка и озеро снова откладывается, а оставшись наедине с Гумбертом, Шарлотта начинает изливать душу насчет своей дочери. И вредная она (была аж в год - выкидывала игрушки из кровати, вот уж злостный младенец), и бестолковая, и учится плохо, и хмурая, и изворотливая, и хитрая - наказание, а не ребёнок. Заодно вкидывает идею, чтоб Гумберт остался на подольше и был для неё репетитором. Гумберт, понятно, такому предложению только рад, но не показывает этого.
На следующий день Шарлотта за обедом подкалывает дочь по поводу её отношения к Гумберту:
Сегодня за обедом старая ехидна, искоса блеснув косым, по-матерински насмешливым взглядом на Ло (я только что кончил описывать в шутливом тоне прелестные усики щёточкой, которые почти решил отпустить), сказала: «Лучше не нужно, иначе у кого-то совсем закружится головка». Ло немедленно отодвинула свою тарелку с варёной рыбой, чуть не опрокинув при этом стакан молока, и метнулась вон из столовой.
После этого между матерью и дочерью разгорается срач и поездка на озеро снова откладывается.
Ещё через день Долорес, слоняясь по дому, заходит в кабинет к Гумберту. Она всё-таки пока не палит его настоящего к ней отношения, он с ней приветлив и дружелюбен, почему бы не заглянуть. Пока она разглядывает бумаги на его столе, Гумберт делает из этого визита свои типичные выводы.
Её прелестный профиль, приоткрытые губы, тёплые волосы были в каких-нибудь трёх вершках от моего ощеренного резца, и сквозь грубоватую ткань мальчишеской одежды я чувствовал жар её тела. Вдруг я ясно понял, что могу поцеловать её в шею или в уголок рта с полной безнаказанностью — понял, что она мне это позволит и даже прикроет при этом глаза по всем правилам Холливуда. Это так же просто, как двойная порция сливочного мороженого с горячим шоколадным соусом. Не могу объяснить моему учёному читателю (брови которого, вероятно, так полезли вверх, что уже доехали до затылка через всю плешь), каким образом я это понял; может быть, звериным чутьём я уловил легчайшую перемену в ритме её дыхания, ибо теперь она уже не столько разглядывала мою мазню — о моя прозрачная нимфетка! — сколько ждала с тихим любопытством, чтобы произошло именно то, чего до смерти хотелось обаятельному квартиранту. Дитя нашего времени, жадное до киножурналов, знающее толк в снятых крупным планом, млеющих, медлящих кадрах, она, наверное, не нашла бы ничего странного в том, чтобы взрослый друг, статный красавец
Шарлотта, меж тем, начинает потихоньку подбивать клинья к ГГ и просит её съездить с ней в город, чтобы помочь выбрать духи в подарок ("выберите ваше любимое обольщение"). В машину успевает влезть и Долорес, которую Шарлотта видеть там категорически не хочет - а для Гумберта это очередной повод.
Суставами пальцев моя правая рука прилегала к синим ковбойским штанам девчонки. Она была босая, ногти на ногах хранили следы вишнёвого лака, и поперёк одного из них, на большом пальце, шла полоска пластыря. Боже мой, чего бы я не дал, чтобы тут же, немедленно, прильнуть губами к этим тонкокостным, длиннопалым, обезьяньим ногам! Вдруг её рука скользнула в мою, и без ведома нашей дуэньи я всю дорогу до магазина держал и гладил, и тискал эту горячую лапку.
И, конечно, он не перестаёт предаваться фантазиями, не забывая и себя обелить - робкий, романтичный, никогда б не посмел напрямую пристать к девочке. Ага, как же.
Мечтаю о какой-нибудь ужасающей катастрофе. О землетрясении. О грандиозном взрыве. Её мать неопрятно, но мгновенно и окончательно изъята вместе со всеми остальными людьми на много миль вокруг. Лолита подвывает у меня в объятиях. Освобождённый, я обладаю ею среди развалин. Её удивление. Мои объяснения. Наглядные примеры, сопровождаемые животными звуками.
Гумберт Смелый мог бы предложить ей взятку без всякого риска. Человек же попроще — и попрактичнее — здраво удовлетворился бы коммерческими эрзацами, но для этого нужно знать, куда обратиться, а я не знаю. Несмотря на мужественную мою наружность, я ужасно робок. Моя романтическая душа вся трясётся от какого-то липкого озноба при одной мысли, что можно нарваться на грязную ужасную историю.
Долорес пока ничего такого не подозревает, продолжает искать контакт с ГГ и фыркает на мать, которая отпускает замечания по этому поводу.
Но теперь послушайте, что произошло потом. После завтрака я полулежал в низком садовом кресле, пытаясь читать. Вдруг две ловкие ладошки легли мне на глаза: это она подкралась сзади, как бы повторяя, в порядке балетных сцен, мой утренний манёвр. Её пальцы, старавшиеся загородить солнце, просвечивали кармином, и она судорожно хохотала и дёргалась так и сяк, пока я закидывал руку то в сторону, то назад, не выходя при этом из лежачего положения.
Дневник подходит к концу и дальше повествование идёт как обычно. Гумберт подмечает, что Шарлотте не нравится то, как относится к нему Долорес. А ещё заодно снова проговаривается про реализацию своего влечения - вот, например, про то, что он жался к школьницам в автобусах.
Я знал точно, что я хотел сделать и как это сделать, не нарушая чистоты маленькой девочки. В конце концов у меня уже был некоторый опыт за долгие годы обращения с собственной манией. Мне случалось вприглядку обладать испещрёнными светотенью нимфетками в публичных парках; случалось протискиваться с осмотрительностью гнусного сластолюбца в тот теснейший теплейший конец городского автобуса, где повисала на ремнях орава школьниц. Но теперь, в продолжение почти трёх недель, всем моим жалким ухищрениям чинились препятствия. Виновницей этих препон бывала обычно Гейзиха (которая, да отметит читатель, скорее опасалась, как бы Лолита не получила удовольствия от общения со мной, чем того, чтобы я насладился Лолитой).
В очередное воскресенье Гумберт и Долорес остаются в доме одни - озеро снова отложилось, из-за этого Долорес отказалась ехать с матерью в церковь, случился скандал. Гумберт решает быстренько воспользоваться ситуацией, моется-душится-обряжается в шелковый халат (помогите) и идёт искать девочку.
С девочкой они сталкиваются в гостиной, где Долорес жует яблоко и читает журналы. Они устраивают возню, и, хоть убей, я не вижу со стороны девочки тут ровно ничего сексуального, даже если у неё просыпается какой-то раннеподростковый интерес к Гумберту как к мужчине. Сейчас будет много цитат, извините, но это кажется мне важным, чтобы показать восприятие этой возни со стороны Гумберта.
Она его схватила и укусила, и моё сердце было как снег под тонкой алой кожицей, и с обезьяньей проворностью, столь свойственной этой американской нимфетке, она выхватила у меня журнал, который я машинально раскрыл (жаль, что никто не запечатлел на киноплёнке любопытный узор, вензелеобразную связь наших одновременных или перекрывающих друг друга движений). Держа в одной руке изуродованный плод, нисколько не служивший ей помехой, Лолита стала быстро и бурно листать журнал, ища картинку, которую хотела показать Гумберту.
Я молниеносно отнял у неё мерзкий журнал. В следующий миг, делая вид, что пытается им снова овладеть, она вся навалилась на меня. Поймал её за худенькую кисть. Журнал спрыгнул на пол, как спугнутая курица. Лолита вывернулась, отпрянула и оказалась в углу дивана справа от меня. Затем, совершенно запросто, дерзкий ребёнок вытянул ноги через мои колени.
К этому времени я уже был в состоянии возбуждения, граничащего с безумием; но у меня была также и хитрость безумия. По-прежнему сидя на диване, я нашёл способ при помощи целой серии осторожнейших движений пригнать мою замаскированную похоть к её наивным ногам. Было нелегко отвлечь внимание девочки, пока я пристраивался нужным образом. Быстро говоря, отставая от собственного дыхания, нагоняя его, выдумывая внезапную зубную боль, дабы объяснить перерыв в лепете — и неустанно фиксируя внутренним оком маниака свою дальнюю огненную цель, — я украдкой усилил то волшебное трение, которое уничтожало в иллюзорном, если не вещественном, смысле физически неустранимую, но психологически весьма непрочную преграду (ткань пижамы, да полу халата) между тяжестью двух загорелых ног, покоющихся поперёк нижней части моего тела, и скрытой опухолью неудобосказуемой страсти.
её голосок подхватывал и поправлял перевираемый мною мотив. Она была музыкальна, она была налита яблочной сладостью. Её ноги, протянутые через моё живое лоно, слегка ёрзали; я гладил их. Так полулежала она, развалясь в правом от меня углу дивана, школьница в коротких белых носочках, пожирающая свой незапамятный плод, поющая сквозь его сок, теряющая туфлю, потирающая пятку в сползающем со щиколки носке о кипу старых журналов, нагромождённых слева от меня на диване — и каждое её движение, каждый шарк и колыхание помогали мне скрывать и совершенствовать тайное осязательное взаимоотношение — между чудом и чудовищем, между моим рвущимся зверем и красотой, между моим рвущимся зверем и красотой этого зыбкого тела в этом девственном ситцевом платьице.
Повисая над краем этой сладострастной бездны (весьма искусное положение физиологического равновесия, которое можно сравнить с некоторыми техническими приёмами в литературе и музыке), я всё повторял за Лолитой случайные, нелепые слова — Кармен, карман, кармин, камин, аминь, — как человек, говорящий и смеющийся во сне, а между тем моя счастливая рука кралась вверх по её солнечной ноге до предела, дозволенного тенью приличия. Накануне она с размаху влетела в громоздкий ларец, стоявший в передней, и теперь я говорил, задыхаясь: «Смотри, смотри, что ты наделала, ах смотри!» — ибо, клянусь, был желтоватый синяк на её прелестной нимфетовой ляжке, которую моя волосатая лапа массировала и медленно обхватывала, — и так как панталончики у неё были самого зачаточного рода, ничто, казалось, не могло помешать моему мускулистому большому пальцу добраться до горячей впадинки её паха
мои стонущие уста, господа присяжные, почти дотронулись до её голой шеи, покаместь я раздавливал об её левую ягодицу последнее содрогание самого длительного восторга, когда-либо испытанного существом человеческим или бесовским.
В этот момент звонит телефон и Долорес вскакивает, чтобы ответить. Она и правда ничего такого не заметила - хотя, как показывает текст уже ближе к концу книги, задним числом всё-таки что-то сообразила, но об этом позже.
Крайне довольный собой Гумберт удаляется, гордый тем, что не совратил ребёнка и она не спалила, что произошло. В конце дня, однако, настроение ему портит Шарлотта - она сообщает, что на неделе Долорес отправляется в летний лагерь на месяцок. Это так огорчает Гумберта, что ему приходится отговариваться приступом зубной боли - и Шарлотта советует ей посетить дантиста, фамилию которого тут надо привести в угоду будущем тексту:
«У нас тут в городе», сказала Гейзиха, «есть отличный дантист. А именно наш сосед, доктор Куильти, родственник известного драматурга.»
Следующие дни проходят в сборах к лагерю и параллельно этому в скандалах между матерью и дочерью.
Повздорив опять с матерью, она с час прорыдала и теперь, как бывало и раньше, не хотела явиться передо мной с заплаканными глазами: при особенно нежном цвете лица, черты у неё после бурных слёз расплывались, припухали — и становились болезненно соблазнительными. Её ошибочное представление о моих эстетических предпочтениях чрезвычайно огорчало меня, ибо я просто обожаю этот оттенок Боттичеллиевой розовости, эту яркую кайму вдоль воспалённых губ, эти мокрые, свалявшиеся ресницы, а кроме того, её застенчивая причуда меня, конечно, лишала многих возможностей под фальшивым видом утешения…
Помимо этого, Шарлотта признаётся, что сказала дочери, что Гумберт тоже одобряет план с летним лагерем. Долорес за это на Гумберта обижена и при следующей его попытке подлезть к ней ударяет его сапогом 
жаль, что только один раз.
Гумберт же переживает не только тот факт, что Долорес будет отсутствовать, но и тот факт, что это потерянное время её привлекательности - ведь ещё каких-то несколько лет и девочка станет для него безнадёжно старой.
Я знал, что влюбился в Лолиту навеки; но я знал и то, что она не навеки останется Лолитой: 1-го января ей стукнет тринадцать лет. Года через два она перестанет быть нимфеткой и превратится в «молодую девушку», а там в «колледж-гэрл» — т. е. «студентку» — гаже чего трудно что-нибудь придумать. Слово «навеки» относилось только к моей страсти, только к той Лолите, которая незыблемо отражалась в моей крови. Лолиту же, подвздошные косточки которой ещё не раздались, Лолиту доступную сегодня моему осязанию и обонянию, моему слуху и зрению, Лолиту резкоголосую и блестяще-русую, с подровненными спереди и волнистыми с боков, а сзади локонами свисающими волосами, Лолиту, у которой шейка была такая горячая и липкая, а лексикончик такой вульгарный — «отвратно», «превкусно», «первый сорт», «типчик», «дрипчик» — эту Лолиту, мою Лолиту бедный Катулл должен был потерять навеки.
Но так или иначе, отъезд в лагерь состоялся - Гумберт застаёт только уже окончание сборов, когда всё грузится в машину, наблюдает из окна. Заметив его, Долорес вылезает из автомобиля и бежит к нему наверх.
Мгновение спустя я услышал шаги моей возлюбленной, бежавшей вверх по лестнице. Сердце во мне увеличилось в объёме так мощно, что едва ли не загородило весь мир. Я подтянул пижамные штаны и отпахнул дверь; одновременно добежала до меня Лолита, топая, пыхтя, одетая в своё тончайшее платье, и вот она уже была в моих объятьях, и её невинные уста таяли под хищным нажимом тёмных мужских челюстей — о, моя трепещущая прелесть! В следующий миг я услышал её — живую, неизнасилованную — с грохотом сбегавшую вниз.
И знаете что - мне всё ещё не в чем обвинить Долорес. Да, она на тот момент находит Гумберта интересным и привлекательным. Да, она возвращается, чтобы попрощаться с ним - и они даже целуются (и что-то мне подсказывает, что это всё-таки был не такой страстный долгий поцелуй взасос, как в фильме 1997 года) - но даже если и так, то НОРМАЛЬНЫЙ БЛЯТЬ ВЗРОСЛЫЙ МУЖИК не будет поддерживать такие жесты со стороны девочки, которая только начала осознавать что-то про сексуальность и из собственной заброшенности + в пику матери активно проявляет свой интерес к ГГ. Самым здоровым со стороны НОРМАЛЬНОГО БЛЯТЬ ВЗРОСЛОГО МУЖИКА было бы тут это просто не поддерживать, попрощаться и пожелать хорошей поездки в лагерь. Но никакого нормального блять взрослого мужика тут нет, если только Гумберт.
Ещё одна деталь в духе романтизма для гумочкиного мартисьюшного фанфика.
Долорес - тарелочница!