В этих частях продолжаются скитания по сексуальной и семейной жизни Гумберта. Своё влечение он пытается сублимировать через девушек или женщин, которые хотя бы выглядят приближенно к девочкам, даже если таковыми не являются.
Кстати: я часто спрашивал себя, что случалось с ними потом, с этими нимфетками. В нашем чугунно-решётчатом мире причин и следствий, не могло ли содрогание, мною выкраденное у них, отразиться на их будущем?
вот ряльно, ты б куда меньше вреда нанёс, если бы до конца жизни продолжал дрочить втихомолку.
Случайно Гумберт сталкивается с Моникой, юной проституткой: невысокая худенькая девушка с не до конца развитым телом, которая говорит, что ей восемнадцать, но герой подозревает что скорее меньше. Гумберт ещё решает и поторговаться с ней - дорого, видите ли! - но
Я подумал: ведь всего три года тому назад я мог видеть, как она возвращается домой из школы! Эта картина решила дело.
Поразительно быстро раздевшись, она постояла с минуту у окна, наполовину завернувшись в мутную кисею занавески, слушая с детским удовольствием (что в книге было бы халтурой) шарманщика, игравшего в уже налитом сумерками дворе. Когда я осмотрел её ручки и обратил её внимание на грязные ногти, она проговорила, простодушно нахмурясь: «Oui, ce n'est pas bien», — и пошла было к рукомойнику, но я сказал, что это неважно, совершенно неважно. Со своими подстриженными тёмными волосами, светло-серым взором и бледной кожей она была исключительно очаровательна. Бёдра у неё были не шире, чем у присевшего на корточки мальчика.
Моника ему очень заходит, даже дарит "укол истинного наслаждения", поэтому Гумберт договаривается с ней на ещё пару встреч - но они проходят менее удовлетворительно, Моника выглядит старше, в конечном счёте Гумберт прекращает с ней встречи.
Так пускай же она останется гладкой тонкой Моникой — такой, какою она была в продолжение тех двух-трёх минут, когда беспризорная нимфетка просвечивала сквозь деловитую молодую проститутку.
После встреч с Моникой Гумберт решает пойти другим путём и прицельно поискать проституток помладше. Общаясь с одной сутенёршей, он излагает, чё ему надо и сколько он готов за это выложить, и ему обещают устроить встречу. Он приходит на одну квартиру, где ему предлагают переспать с пятнадцатилетней девочкой, которая не вызывает у Гумберта никакого восторга
удовищно упитанной, смуглой, отталкивающе некрасивой девушки, лет по крайней мере пятнадцати, с малиновыми лентами в тяжёлых чёрных косах, которая сидела на стуле и нарочито няньчила лысую куклу. Когда я отрицательно покачал головой и попытался выбраться из ловушки, сводня, учащённо лопоча, начала стягивать грязно-серую фуфайку с бюста молодой великанши, а затем, убедившись в моём решении уйти, потребовала «son argent»
Тут же появляются спортики-гопники, так что Гумберту приходится раскошелиться.
Я подошёл к Марии (ибо таково было её звёздное имя), которая к тому времени преспокойно переправила свои грузные ляжки со стула в спальне на табурет за кухонным столом, чтобы там снова приняться за суп, а младенец между тем поднял с полу ему принадлежавшую куклу. В порыве жалости, сообщавшей некий драматизм моему идиотскому жесту, я сунул деньги в её равнодушную руку.
Бедная девочка, так-то - но её мы больше на страницах книги не увидим.
Помыкавшись так и этак, Гумберт решает, что надо бы жениться. Во-первых, регулярный секс, во-вторых, спокойная жизнь, в-третьих, возможный "рост нравственных ценностей" (лол) - всё это, быть может, отвлечёт его от влечения к детям. Он прямо пишет, что ищет себе, простите за выражение, "живые ножны".
Здесь мы узнаём, что отец его уже умер, гостиница продана, но какое-никакое наследство у Гумберта есть, и он не упускает случая показать, что он завидный жених.
Позволю себе повторить тихо, но внушительно: я был, и ещё остался, невзирая на свои бедствия, исключительным красавцем, со сдержанными движениями, с мягкими тёмными волосами и как бы пасмурной, но тем более привлекательной осанкой большого тела. При такой мужественности часто случается, что в удобопоказуемых чертах субъекта отражается что-то хмурое и воспалённое, относящееся до того, что ему приходится скрывать. Так было и со мной. Увы, я отлично знал, что мне стоит только прищёлкнуть пальцами, чтобы получить любую взрослую особу, избранную мной; я даже привык оказывать женщинам не слишком много внимания, боясь именно того, что та или другая плюхнется, как налитой соком плод, ко мне на холодное лоно.
Как же много этот чел о себе думает, жесть просто.
Короче, выбор Гумберта падает на дочь его знакомого доктора, который лечил его "от сердечных перебоев и припадков головокружения". Её зовут Валерия, ей около тридцати лет и она поддерживает образ юной девушки (на деле, я полагаю, просто хочет выглядеть привлекательно, и не нарочно давит из себя малолетку).
Она казалась какой-то пушистой и резвой, одевалась à la gamine, щедро показывала гладкие ноги, умела подчеркнуть белизну подъёма ступни чёрным бархатом туфельки, и надувала губки, и переливалась ямочками, и кружилась в тирольской юбке, и встряхивала короткими белокурыми волосами самым что ни на есть трафаретным образом.
Раз-два-три - они женятся и в первую же брачную ночь Гумберт предлагает надеть жене детскую сорочку, "которую мне удалось украсть из платяного шкафа в сиротском доме" (!). Жена, что ожидаемо, от этого знатно охеревает, и Гумберт стыдливо скрывает дальнейшие подробности, сообщая только следующее:
Брачная ночь выдалась довольно забавная, и моими стараньями дура моя к утру была в истерике.
Довольно скоро оказывается, что подлая Валерия - сплошной обман; и волосы у неё крашеные, и ноги она бреет, и вообще - внезапно! - она половозрелая женщина, а не маленькая нимфетка.
и вскоре, вместо бледного уличного подростка, у Гумберта Гумберта оказалась на руках большая, дебелая, коротконогая, грудастая и совершенно безмозглая баба.
Следующие 4 года они проводят в браке. Брак этот, насколько можно судить по словам Гумберта, довольно паршивый: любви в нём нет, секс - только в моменты "крайней нужды", уюта семейной жизни тоже не наблюдается, квартирка так себе, всей радости для страдающего гг - дочь бакалейщика в доме через дорогу, на которую можно подрочить на расстоянии. Но про детали этого брака ещё потом будет много чего всплывать. Валерия сама по себе довольно спокойная и покладистая женщина, плюс, полагаю, запуганная Гумбертом (про это тоже будет дальше) - и только поэтому, я думаю, они продержались целых четыре года.
В 1939 у Гумберта умирает дядя, оставляя ему доход с условием переезда в США. Гумберт начинает собирать манатки и готовить документы - свои и жены.
Последнее время я замечал, что моя толстая Валерия как-то изменилась — выказывает странное беспокойство, иногда даже нечто вроде раздражения, а это шло вразрез с установленным характером персонажа, которого ей полагалось у меня играть. Когда я её уведомил, что мы скоро поплывём в Нью-Йорк, она приуныла и задумалась.
Валерия, однако, оказалась не так проста - в один прекрасный момент она сообщает Гумберту, что у неё есть любовник. Казалось бы, Гумберту-то какое до этого дело, он её не любит, он с ней не спит - но Валерия в его жизни только статистка и у статистки появляются неустановленные реплики и это бесит. Посмотрим ещё на отношение Гумберта к жене:
как вдруг вижу, что переваливающаяся со мной рядом Валерия начинает энергично и безмолвно трясти своей болоночной головой. Сначала я на это не обращал никакого внимания, но затем спросил, почему ей, собственно, кажется, что там внутри что-то есть?
Незачем говорить, что мужу не могут особенно понравиться такие слова. Меня, признаюсь, они ошеломили. Прибить её тут же на улице — как поступил бы честный мещанин — было нельзя.
Меня душило растущее бешенство — о, не потому чтоб я испытывал какие-либо нежные чувства к балаганной фигуре, именуемой мадам Гумберт, но потому что никому, кроме меня, не полагалось разрешать проблемы законных и незаконных совокуплений, а тут Валерия, моя фарсовая супруга, нахально собралась располагать по своему усмотрению и моими удобствами и моею судьбой. Я потребовал, чтоб она мне назвала любовника. Я повторил вопрос; но она не прерывала своей клоунской болтовни, продолжая тараторить о том, как она несчастна со мной и что хочет немедленно со мной разводиться. «Mais qui est-ce?» заорал я наконец, кулаком хватив её по колену, и она, даже не поморщившись, уставилась на меня, точно ответ был так прост, что объяснений не требовалось. Затем быстро пожала плечом и указала пальцем на мясистый затылок шофёра.
Дальше Гумберт знакомится с таксистом - собственно, любовником Валерии - который кажется приличным и воспитанным человеком, вежливо общается с Гумбертом, соглашается немедленно перевезти вещи Валерии, когда Гумберт предлагает выметаться ей поскорее. И тут ещё один штрих к портрету нашего образованного, "кроткого" главного героя.
Теперь же я спрашивал себя, стоила ли Валечка (как её называл полковник) того, чтобы быть пристреленной, задушенной или утопленной. У неё были очень чувствительные руки и ноги, и я решил ограничиться тем, что сделаю ей ужасно больно, как только мы останемся наедине.
Однако в присутствии Максимовича (такова фамилия любовника) Гумберт не решается ничего сделать Валерии, хотя и очень хочет.
желание надеть горные сапоги и с разбега пнуть её в круп было, конечно, неосуществимо, покамест проклятый полковник возился поблизости.
Так что он просто сидит и нереально бесится, пока те собирают вещи. Бесится настолько, что даже тот факт, что чувак поссал, бесит 
но я заметил с судорогой злобного отвращения, что бывший советник царя, основательно опорожнив мочевой пузырь, не спустил воду. Эта торжественная лужа захожей урины с разлезающимся в ней вымокшим тёмно-жёлтым окурком показалась мне высшим оскорблением, и я дико огляделся, ища оружия.
Ну и напоследок, завершая историю Валерии, наш милый главный герой считает себя отомщённым (отомщённым! за страшное предательство, за уход от нелюбящего и абъюзивного мужа)
Но всё равно: в должный срок я был отомщён. Человек из Пасадены сказал мне как-то, что миссис Максимович, рождённая Зборовская, умерла от родов в 1945-ом году.
Тут мы немного отступим от воспоминаний и вернёмся к Гумберту в настоящем - к тому, который уже сидит в тюрьме и пишет эту повесть. Он приводит выдержку из тюремной книги, которая при первом прочтении не значит ничего, зато когда перечитываешь, видны и намёки, и отсылки. Приведу и тут тоже.
Пим, Роланд. Родился в Лунди, Массачусетс, 1922. Получил сценическое образование в Эльсинорском Театре, Дерби, Нью-Йорк. Дебютировал в «Прорвавшемся Солнце». Среди множества других пьес, в которых он играл, были: «В Соседнем Квартале», «Девушка в Зелёном», «Перетасованные Мужья», «Странный Гриб», «На волоске», «Джон Ловли», «Ты Снилась Мне».
Куильти, Клэр. Американский драматург. Родился в Ошан Сити, Нью-Джерси, 1911. Окончил Колумбийский Университет. Начал работать по коммерческой линии, но потом обратился к писанию пьес. Автор «Маленькой Нимфы», «Дамы, Любившей Молнию» (в сотрудничестве с Вивиан Дамор-Блок), «Тёмных Лет», «Странного Гриба», «Любви Отца» и других. Достойны внимания его многочисленные пьесы для детей. «Маленькая Нимфа» (1940) выдержала турне в 14 000 миль и давалась 280 раз в провинции за одну зиму, прежде чем дойти до Нью-Йорка. Любимые развлечения: полугоночные автомобили, фотография, домашние зверьки.
Квайн, Долорес. Родилась в 1882-ом году, в Дэйтоне, Огайо. Изучала сценическое искусство в Американской Академии. Дебютировала в Оттаве, в 1900-ом году. Дебют в Нью-Йорке состоялся в 1904-ом году в «Не разговаривай с Чужими». С тех пор пропала в таких-то пьесах…
Какой беспомощной мукой терзаюсь при одном виде имени моей милой любви, даже тут, при фамилии какой-то гнусной старой комедиантки! Ведь может быть и она стала бы актрисой! Родилась в 1935-ом году, выступала (кстати вижу, что в конце предыдущего параграфа у меня описка — но пожалуйста не поправляйте, уважаемый издатель) в «Убитом Драматурге». Квайн-Швайн. Убил ты Куилты. О, Лолита моя, всё что могу теперь, — это играть словами.
И снова к прошлому.
После развода Гумберт всё-таки перебирается в Америку, где продолжает заниматься литературными изысканиями и одновременно с этим несколько дуреет головой.
Гибельный упадок душевных сил привёл меня в санаторию на полтора года; я вернулся к работе — и вскоре опять занемог.
"Санаторию" эту запомните - гарантирую, это не курортно-санаторный режим для отдыха.
Далее главный герой отбывает в экспедицию - верить ему или нет, решайте сами. Я чёт так себе верю. Он же литератор, какое наблюдение за психическими реакциями? Однако верим или нет, описывает он это так.
Выздоровление могла обещать бодрая жизнь на вольном воздухе. Любимый мой врач, очаровательный циник с короткой тёмной бородкой, познакомил меня со своим братом, который собирался вести экспедицию в приполярные области Канады. Я к ней был прикомандирован в качестве «наблюдателя за психическими реакциями».
Я удивительно хорошо поправился, несмотря на неописуемую пустоту и скуку жизни. Окружённый унылой растительностью Арктики — мелким ивняком, лишайниками, — пронизанный и, как полагаю, прочищенный свистящим ветром, я сидел, бывало, на круглом камне, под совершенно прозрачным небом (сквозь которое, однако, не просвечивало ничего важного) и чувствовал себя до странности отчуждённым от своего «я». Упитанные, лоснистые маленькие эскимоски с личиками морских свинок, рыбным запахом и отталкивающей вороньей чернотой прямых волос, возбуждали во мне даже меньше вожделения, чем Джонсон. Нимфетки не водятся в арктических областях.
Гумберт возвращается назад и вскоре снова оказывается в ещё одной психиатрической лечебнице - тут уж он не маскирует её просто под "санаторию".
Окончательным выздоровлением я обязан открытию, сделанному мной во время лечения в очень дорогой санатории. Я открыл неисчерпаемый источник здоровой потехи в том, чтобы разыгрывать психиатров, хитро поддакивая им, никогда не давая им заметить, что знаешь все их профессиональные штуки, придумывая им в угоду вещие сны в чистоклассическом стиле (которые заставляли их самих, вымогателей снов, видеть сны и по ночам просыпаться с криком), дразня их подложными воспоминаниями о будто бы подсмотренных «исконных сценах» родительского сожительства и не позволяя им даже отдалённо догадываться о действительной беде их пациента. Подкупив сестру, я получил доступ к архивам лечебницы и там нашёл, не без смеха, фишки, обзывавшие меня «потенциальным гомосексуалистом» и «абсолютным импотентом». Эта забава мне так нравилась, и действие её на меня было столь благотворным, что я остался лишний месяц после выздоровления (при чём чудно спал и ел с аппетитом школьницы).
Выйдя из лечебницы, Гумберт решает переместиться на лето куда-нибудь в Новую Англию, чтобы вернуться к работе над учебником, к чему снова чувствует тягу. Знакомый сводит его со своими родственниками, семьёй Мак-Ку, которые сдают часть дома - и у которых есть две дочери, маленькая и постарше, 12 лет. Конечно, это звучит как аргумент для Гумберта.
Ночь в поезде была фантастическая: я старался представить себе со всеми возможными подробностями таинственную нимфетку, которую буду учить по-французски и ласкать по-гумбертски.
Однако жизнь поворачивается другим углом: оказалось, что как раз в эту ночь был пожар, поэтому большая часть семьи уже уехала, сдавать больше нечего, но Мак-Ку советует заглянуть к госпоже Гейз по такому-то адресу, она сдаёт комнату. В отсутствии ожидаемой нимфетки Гумберт уже в гробу видит этот городок и оставаться тут не собирается, но Мак-Ку подвозит его прям до адреса и из вежливости Гумберт решает заглянуть.
Кстати насчёт резких отвлечений в сторону: мы едва не раздавили навязчивую пригородную собаку (из тех, что устраивают засады автомобилям), как только повернули на Лоун Стрит.
Запомните эту собаку, если ещё не читали!
Итак, Гумберт прибывает в дом Гейз (тусклый старый деревянный дом, украшенный на входе мексиканскими сувенирами), заходит туда, впускаемый служанкой, без всякого восторга - и знакомится с, собственно, госпожой Гейз.
Затем сама дама (сандалии, тёмно-красные штаны, жёлтая шёлковая блузка, несколько прямоугольное лицо — в этом порядке) сошла по ступеням лестницы, всё ещё постукивая указательным пальцем по папиросе.
Это женщина тридцати пяти лет, довольно привлекательная, немного похожая на Марлен Дитрих, ведёт себя она вполне приветливо. Гумберт получает от первой встречи такое впечатление:
Она явно принадлежала к числу тех женщин, чьи отполированные слова могут отразить дамский кружок чтения или дамский кружок бриджа, но отразить душу не могут; женщин, совершенно лишённых чувства юмора, женщин, в сущности вполне равнодушных к десяти-двенадцати знакомым им темам салонного разговора, но при этом весьма привередливых в отношении разговорных правил, сквозь солнечный целофан коих ясно проступают затаённые, подавленные и не очень аппетитные вещи.
Гумберт соглашается осмотреть дом, но оставаться тут не планирует вообще - противен ему и интерьер, и бардак, и неухоженный дом, и особенно, полагаю - отсутствие воображаемой нимфетки, которую обещали у Мак-Ку. Госпожа Гейз - Шарлотта - замечает это, и пытается убедить потенциального постояльца остаться.
«Я вижу, впечатление у вас не очень благоприятное», сказала моя дама, уронив на миг руку ко мне на рукав. В ней сочеталась хладнокровная предприимчивость (переизбыток того, что называется, кажется, «спокойной грацией») с какой-то застенчивостью и печалью, из-за чего особая тщательность, с которой она выбирала слова, казалась столь же неестественной, как интонации преподавателя дикции. «Мой дом не очень опрятен, признаюсь», продолжала милая обречённая бедняжка, «но я вас уверяю (глаза её скользнули по моим губам), вам здесь будет хорошо, очень даже хорошо. Давайте-ка я ещё Покажу вам столовую и сад»
По дому раскиданы тонкие намеки для читателя - и валяющийся посреди комнаты белый носок, и сердцевинка яблока в камине, и косточка от сливы в пустой вазе, которые Гумберт пока не считывает; а может быть я додумываю и это нифига не намёк - хотя вроде очевидные указания на то, что в доме есть кто-то ещё, кто это раскидывает.
Они выходят на веранду и здесь случается то, что случается - встреча с Долорес.
«Вот и веранда», пропела моя водительница, и затем, без малейшего предупреждения, голубая морская волна вздулась у меня под сердцем, и с камышового коврика на веранде, из круга солнца, полуголая, на коленях, поворачиваясь на коленях ко мне, моя ривьерская любовь внимательно на меня глянула поверх тёмных очков.
Девочка загорает и никого не трогает, а Гумберт тут же обшаривает её взглядом от головы до пят и понимает что всё, стоп, остановка, приехали.
В тот солнцем пронизанный миг, за который мой взгляд успел оползти коленопреклонённую девочку (моргавшую поверх строгих тёмных очков — о, маленький Herr Doktor, которому было суждено вылечить меня ото всех болей), пока я шёл мимо неё под личиной зрелости (в образе статного мужественного красавца, героя экрана), пустота моей души успела вобрать все подробности её яркой прелести и сравнить их с чертами моей умершей невесты. Позже, разумеется, она, эта nova, эта Лолита, моя Лолита, должна была полностью затмить свой прототип.
Лучше б ты, мудень, подобрал свою так называемую вежливость и свалил из этого города ещё на вокзале. Но увы - встреча с Лолитой произошла и дальше будет сплошная беда.
«Это была моя Ло», произнесла она, «а вот мои лилии».
«Да», сказал я, «да. Они дивные, дивные, дивные».
Да и вообще, судя по реакции Гумберта на смерть Аннабеллы (чувствовал, как ее мысли текли через его, бла-бла-бла), эта история его изрядно потрясла.