Знаменитое вступительное слово я процитирую целиком. Мне кажется, что даже те, кто в жизни "Лолиту" не читал, знают про "свет моей жизни и огонь моих чресел".
Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.
Она была Ло, просто Ло, по утрам, ростом в пять футов (без двух вершков и в одном носке). Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков. Но в моих объятьях она была всегда: Лолита.
А предшественницы-то у неё были? Как же — были… Больше скажу: и Лолиты бы не оказалось никакой, если бы я не полюбил в одно далёкое лето одну изначальную девочку. В некотором княжестве у моря (почти как у По).
Когда же это было, а?
Приблизительно за столько же лет до рождения Лолиты, сколько мне было в то лето. Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы.
Уважаемые присяжные женского и мужеского пола! Экспонат Номер Первый представляет собой то, чему так завидовали Эдгаровы серафимы — худо-осведомлённые, простодушные, благороднокрылые серафимы… Полюбуйтесь-ка на этот клубок терний.
И дальше мы прыгаем в прошлое, к детству главного героя, Гумберта Гумберта (который, впрочем, пока не назвал своего имени).
Детство его таково: родился в 1910 году у смешанных кровей отца и матери-англичанки. Мать умерла, когда герою было 3 года, при "оригинальных обстоятельствах" (от удара молнии), отец долго здравствовал и был хозяином помпезной гостиницы на Ривьере. Роль материнской фигуры отчасти исполняла старшая сестра матери Сибилла, имевшая также короткую интрижку с отцом Гумберта - но в общем и целом какой-то рефлексии по отсутствию матери или наличию замещающих её лиц герой не проявляет. Детство своё он описывает в очень ярких красках:
Я рос счастливым, здоровым ребёнком в ярком мире книжек с картинками, чистого песка, апельсиновых деревьев, дружелюбных собак, морских дней и улыбающихся лиц. Вокруг меня великолепная гостиница «Мирана Палас» вращалась частной вселенной, выбеленным мелом космосом, посреди другого, голубого, громадного, искрившегося снаружи. От кухонного мужика в переднике до короля в летнем костюме все любили, все баловали меня. Пожилые американки, опираясь на трость, клонились надо мной, как Пизанские башни. Разорившиеся русские княгини не могли заплатить моему отцу, но покупали мне дорогие конфеты. Он же, mon cher petit рара, брал меня кататься на лодке и ездить на велосипеде, учил меня плавать, нырять, скользить на водяных лыжах, читал мне Дон-Кихота и «Les Miserables», и я обожал и чтил его, и радовался за него, когда случалось подслушать, как слуги обсуждают его разнообразных любовниц — ласковых красавиц, которые очень много мною занимались, воркуя надо мной и проливая драгоценные слёзы над моим вполне весёлым безматеринством.
Я учился в английской школе, находившейся в нескольких километрах от дома; там я играл в «ракетс» и «файвс» (ударяя мяч об стену ракеткой или ладонью), получал отличные отметки и прекрасно уживался как с товарищами так и с наставниками.
Мы прыгаем к моменту, когда герою исполняется 13 лет. Тут упоминается о первых проявлениях полового влечения, пока вполне нормальных (перетер за пубертат с ровесником, посмотрел эротические картинки в журналах, всё такое). И летом этого же года Гумберт встречается с Анабеллой - её семья снимает летом виллу недалеко от гостиницы. Отец Гумберта в это время в отъезде, поэтому он остаётся один на один с подростковыми переживаниями.
Анабелла - девочка на несколько месяцев младше Гумберта и они быстро находят общий язык
Сначала мы с Аннабеллой разговаривали, так сказать, по окружности. Она то и дело поднимала горсть мелкого пляжного песочка и давала ему сыпаться сквозь пальцы. Мозги у нас были настроены в тон умным европейским подросткам того времени и той среды, и я сомневаюсь, чтобы можно было сыскать какую-либо индивидуальную талантливость в нашем интересе ко множественности населённых миров, теннисным состязаниям, бесконечности, солипсизму и тому подобным вещам. Нежность и уязвимость молодых зверьков возбуждали в обоих нас то же острое страдание. Она мечтала быть сестрой милосердия в какой-нибудь голодающей азиатской стране; я мечтал быть знаменитым шпионом.
и также быстро друг в друга влюбляются, не имея возможности реализовать вспыхнувшее физическое влечение.
После одного неудавшегося ночного свидания у неё в саду (о чём в следующей главке) единственное, что нам было разрешено, в смысле встреч, — это лежать в досягаемости взрослых, зрительной, если не слуховой, на той части пляжа, где было всего больше народу. Там, на мягком песке, в нескольких шагах от старших, мы валялись всё утро в оцепенелом исступлении любовной муки и пользовались всяким благословенным изъяном в ткани времени и пространства, чтобы притронуться друг к дружке: её рука, сквозь песок, подползала ко мне, придвигалась всё ближе, переставляя узкие загорелые пальцы, а затем её перламутровое колено отправлялось в то же длинное, осторожное путешествие; иногда случайный вал, сооружённый другими детьми помоложе, служил нам прикрытием для беглого солёного поцелуя; эти несовершенные соприкосновения доводили наши здоровые и неопытные тела до такой степени раздражения, что даже прохлада голубой воды, под которой мы продолжали преследовать свою цель, не могла нас успокоить.
В попытках всё-таки заняться сексом подростки под каким-то максимально нелепым предлогом скрываются в пещере около пляжа, но опять ниче не получается, потому что им мешают образовавшиеся из ниоткуда купальщики. Короче, ничего не получилось, а через несколько месяцев Анабелла умерла. Их недолгую, печальную и нереализованную физически любовь Гумберт обозначает истоком своих странных предпочтений.
Я уверен всё же, что волшебным и роковым образом Лолита началась с Аннабеллы.
Знаю и то, что смерть Аннабеллы закрепила неудовлетворённость того бредового лета и сделалась препятствием для всякой другой любви в течение холодных лет моей юности. Духовное и телесное сливалось в нашей любви в такой совершенной мере, какая и не снилась нынешним на всё просто смотрящим подросткам с их нехитрыми чувствами и штампованными мозгами. Долго после её смерти я чувствовал, как её мысли текут сквозь мои. Задолго до нашей встречи у нас бывали одинаковые сны. Мы сличали вехи. Находили черты странного сходства. В июне одного и того же года (1919-го) к ней в дом и ко мне в дом, в двух несмежных странах, впорхнула чья-то канарейка.
O, Лолита, если б ты меня любила так!
Может быть, для этого было бы неплохо, чтобы ты не был педофилом и не насиловал ребёнка три раза на дню - да не, чушь какая-то.
Что касается первого "неудавшегося свидания" с Анабеллой - они встречаются вечером около виллы, успевают поцеловаться и заняться петтингом, но их прерывают потерявшие дочь родители.
Но эта мимозовая заросль, туман звёзд, озноб, огонь, медовая роса и моя мука остались со мной, и эта девочка с наглаженными морем ногами и пламенным языком с той поры преследовала меня неотвязно — покуда наконец двадцать четыре года спустя я не рассеял наваждения, воскресив её в другой.
На это воспоминания о юношестве заканчиваются и Гумберт переходит к годам постарше. Он занимается литературой, выпускает разные работы и учебники, на личном фронте не заводит постоянных отношений и пользуется услугами платных женщин, и, упоминая о своей преподавательской работе со взрослыми, неожиданно подводит нас к известной теме:
Иногда я пользовался знакомствами в среде психиатров и работников по общественному призрению, чтобы с ними посещать разные учреждения, как, например, сиротские приюты и школы для малолетних преступниц, где на бледных, со слипшимися ресницами отроковиц я мог взирать с той полной безнаказанностью, которая нам даруется в сновидениях.
И пока читатель говорит "чево нахуй, на кой тебе безнаказанно взирать на малолетних девочек", Гумберт наконец излагает свою теорию о нимфетках (ну а на деле - лепит высокопарную историю про то, что некоторые малолетние девочки вовсе и не обыкновенные дети, а смертоносные демоны, на которых ведётся и сам ГГ, и некоторые подобные ему).
В возрастных пределах между девятью и четырнадцатью годами встречаются девочки, которые для некоторых очарованных странников, вдвое или во много раз старше них, обнаруживают истинную свою сущность — сущность не человеческую, а нимфическую (т. е. демонскую); и этих маленьких избранниц я предлагаю именовать так: нимфетки.
Спрашивается: в этих возрастных пределах все ли девочки — нимфетки? Разумеется, нет. Иначе мы, посвящённые, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты, давно бы сошли с ума.
Если попросить нормального человека отметить самую хорошенькую на групповом снимке школьниц или гёрль-скаутов, он не всегда ткнёт в нимфетку. Надобно быть художником и сумасшедшим, игралищем бесконечных скорбей, с пузырьком горячего яда в корне тела и сверхсладострастным пламенем, вечно пылающим в чутком хребте (о, как приходится нам ёжиться и хорониться!), дабы узнать сразу, по неизъяснимым приметам — по слегка кошачьему очерку скул, по тонкости и шелковистости членов и ещё по другим признакам, перечислить которые мне запрещают отчаяние, стыд, слёзы нежности — маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей: она-то, нимфетка, стоит среди них, неузнанная и сама не чующая своей баснословной власти.
Мне нравится здесь словосочетание "нормальный человек". Спасибо, как говорится, и на том.
Ну и герой не стесняется подчеркнуть, что это работает только при разнице в возрасте (хотя бы лет 10, а лучше 30 или 40). Вот с Анабеллой не работало, потому что он сам был её ровесник и поэтому не мог её воспринимать также, как воспринимает некоторых малолетних девочек, будучи взрослым - но теперь задним числом считает, что она тоже была "нимфеткой" и из-за того, что у них ничего не вышло, он застрял на влечении к этому возрасту.
Я был крепкий паренёк и выжил; но отрава осталась в ране, и вот я уже мужал в лоне нашей цивилизации, которая позволяет мужчине увлекаться девушкой шестнадцатилетней, но не девочкой двенадцатилетней.
Короче, беда, стоит только на детей, да ещё и конкретных внешних примет.
Гумберт, тем не менее, пытается спать со взрослыми женщинами, но отзывается о них соответствено Гумберту:
Во вне я имел так называемые нормальные сношения с земнородными женщинами, у которых груди тыквами или грушами, внутри же я был сжигаем в адской печи сосредоточенной похоти, возбуждаемой во мне каждой встречной нимфеткой, к которой я, будучи законоуважающим трусом, не смел подступиться. Громоздкие человечьи самки, которыми мне дозволялось пользоваться, служили лишь паллиативом.
Ещё молодой Гумберт пока не дал себе полного карт-бланша на ту херню, что будеть творить в будущем, испытывает тут какое-то подобие рефлексии, но уже имеет мысли типа "ну нравятся мне дети, ну и что"
Тело отлично знало, чего оно жаждет, но мой рассудок отклонял каждую его мольбу. Мной овладевали то страх и стыд, то безрассудный оптимизм. Меня душили общественные запреты. Психоаналисты манили меня псевдоосвобождением от либидобелиберды. То, что единственными объектами любовного трепета были для меня сёстры Аннабеллы, её наперсницы и кордебалет, мне казалось подчас предзнаменованием умопомешательства. Иногда же я говорил себе, что всё зависит от точки зрения и что, в сущности, ничего нет дурного в том, что меня до одури волнуют малолетние девочки.
и пытается найти себе подтверждение-разрешение в других примерах, иногда обманывая читателя совсем уж бессовестно.
Хью Броутон, полемический писатель времён Джемса Первого, доказал, что Рахаб была блудницей в десять лет. <...> Вот две из ещё несозревших дочек короля Ахнатена и его королевы Нефертити, у которых было шесть таких — нильских, бритоголовых, голеньких (ничего, кроме множества рядов бус), с мягкими коричневыми щенячьими брюшками, с длинными эбеновыми глазами, спокойно расположившиеся на подушках и совершенно целые после трёх тысяч лет. Вот ряд десятилетних невест, которых принуждают сесть на фасциний — кол из слоновой кости в храмах классического образования. Брак и сожительство с детьми встречаются ещё довольно часто в некоторых областях Индии. Так, восьмидесятилетние старики-лепчанцы сочетаются с восьмилетними девочками, и кому какое дело. В конце концов Данте безумно влюбился в свою Беатриче, когда минуло только девять лет ей, такой искрящейся, крашеной, прелестной, в пунцовом платье с дорогими каменьями, а было это в 1274-ом году, во Флоренции, на частном пиру, в весёлом мае месяце. Когда же Петрарка безумно влюбился в свою Лаурину, она была белокурой нимфеткой двенадцати лет, бежавшей на ветру, сквозь пыль и цветень, сама как летящий цветок, среди прекрасной равнины, видимой с Воклюзских холмов.
Не скажу насчёт Рахаб, однако
Даже если Данте увидел Беатриче, когда ей было девять, Данте был её всего на год старше
Петрарка увидел первые Лауру, когда Лауре было 19, а Петрарке - 23 года
так что не заговаривай читателю зубы, Гумберт, ты люто пиздишь и пытаешься примазаться к тени других ради самооправдания
Гумберт пытается самооправдаться ещё и тем, что он ни-ни, никогда бы не обидел ребёнка - и тут же говорит, что если была бы возможность скандала.
Но давайте будем чопорными и культурными. Гумберт Гумберт усердно старался быть хорошим. Ей-Богу, старался. Он относился крайне бережно к обыкновенным детям, к их чистоте, открытой обидам, и ни при каких обстоятельствах не посягнул бы на невинность ребёнка, если была хотя бы отдалённейшая возможность скандала.
Но пока что - пока что - он ни к кому не лезет руками. Фантазирует о малолетних девочках. Просиживает дни в парке, зыря на школьниц. Дрочит на балконе на девочек в соседских окнах.
Бывало, например, я замечал с балкона ночью, в освещённом окне через улицу, нимфетку, раздевающуюся перед услужливым зеркалом. В этой обособленности, в этом отдалении видение приобретало невероятно пряную прелесть, которая заставляла меня, балконного зрителя, нестись во весь опор к своему одинокому утолению. Но с бесовской внезапностью нежный узор наготы, уже принявший от меня дар поклонения, превращался в озарённый лампой отвратительно голый локоть мужчины в исподнем белье, читающего газету у отворённого окна в жаркой, влажной, безнадёжной летней ночи.
Короче, хорошего мало, но до этой страницы Гумберт хотя бы не распускает руки... но и мы пока мало о нём знаем.
Ах, оставьте меня в моём зацветающем парке, в моём мшистом саду. Пусть играют они вокруг меня вечно, никогда не взрослея.
Романтик, ёпта.