Я полагал, что мне придется умереть вслед за ней, поскольку она был причиной и фундаментом моего существования, а ее любовь и признание (скорее именно признание, ведь вроде как она любила свое дитя, обеспечив его едой, одеждой, отсутствием постоянных побоев, и было бы несправедливо жаловаться на отсутствие любви — но в то же время никогда не видела в нем что-то достойное, что-то хорошее и правильное, а не неприспособленного к жизни, не имеющего в жизни места и лишенного шанса найти это место тупого, ленивого, лживого, никчемного всратыша, который был сам виноват во всех своих фейлах и не заслужил ни одного из своих винов) были недостижимой и великой ценностью, однако почему-то я жив до сих пор.
Ее состояние медленно, но верно ухудшалось годами, и в итоге привело к тому, что она полностью перестала двигаться, так как ввиду тяжелой гипертонической болезни и сердечной недостаточности не могла даже сесть в постели без скачка давления, пульса под 200 и приступа удушья. Мне запомнились отпечатки лапок кота на ее бедре — кот пришел посидеть на руках хозяйки, мягкие подушечки его лап вдавились в разбухшую плоть и оставили на ней следы, какие могли бы оставить на влажной земле.
Она отказывалась от любых лекарств, кроме Корвалола. Якобы он устранял одышку и хорошо влиял на легкие. Обычно она испивала его по полфлакона в день. Лекарства от гипертонии, для работы сердца, ангиопротекторы, мочегонные, витамины? Это все для слабаков. Она даже трофические язвы на ногах отказывалась лечить, требовала их не перевязывать и не мазать ничем, просто держать язвы на открытом воздухе, и ее ноги буквально гнили несколько месяцев. Их фото могло бы стать прекрасной обложкой для дебютного альбома моей воображаемой копропорногорграйнд-группы.
При этом, конечно же, она не отказалась от своих вредных привычек. Покурить трубку с домашним табаком? Конечно, ведь табак облегчает дыхание. Выпить вина? Красное вино полезно для сердца. Опрокинуть баночку любимого белого «Монстра»? А мне вкус таурина дороже сердечно-сосудистой системы.
Ах да, и она наотрез отказалась переезжать в город.
Почти год мы с сестрой по очереди ездили в деревню сидеть с матерью, были вынуждены частично просесть в плане заработков — график должен был быть подстроен под постоянные разъезды, то есть 3/3 дня у нее, у меня это было не настолько строго, но по факту так же, поскольку в деревне нет нормального интернета. Двое старших братьев полностью устранились от какого-либо ухода и только подбрасывали денег, раза этак в три меньше, чем стоила бы оплата одной сиделки и меньше, чем теряли мы с сестрой. Только за две недели до смерти мать все-таки перевезли ко мне.
Меня крайне бесило ее поведение: она всегда была капризной и импульсивной, а став беспомощной, буквально превратилась в истеричного пожилого ребенка, намеренно треплющего нервы другим. Достаточно сказать, что она упрямо отказывалась мочиться в подгузники и в принципе их носить, отказывалась пользоваться уткой и требовала непосредственно перед тем как поссать или посрать, подкладывать полотенчики, а потом сразу же нести их стирать. Еще по ночам ей часто не спалось и она хотела поболтать или посмотреть видео на планшете, для чего будила меня и сестру по несколько раз за ночь, это просто какая-то китайская пытка была. Я, конечно, старался быть терпеливым и не упрекал ее в этих вещах, но несколько раз некрасиво истерил. Это мне, вероятно, будут припоминать всю жизнь.
После того, как ее перевезли в город, сестра рассчитывала, что это временно, и представляла, что они еще будут осенью собирать кукурузу. Я знал, что смерть матери — вопрос недель, а то и дней, но, конечно, помалкивал.
Примерно за два дня до смерти ей стало значительно хуже, разум окончательно помрачился, а примерно часов за пять до смерти она окончательно отключилась. Сестра в это время была на работе, а я работаю на дому, потому присматривал за ней. Стоило бы сказать, что я стоял на коленях у смертного одра и держал мать за руку, но все было более прозаично. Смысла что-то говорить, подбадривать, пытаться устроить поудобнее не было, так как она ничего не воспринимала и отвечала на любые внешние раздражители дикими неразумными криками. Пожалуй, уже тогда я не воспринимал ее живой, так что редактировал текст, следя за тем, чтобы она не скатилась с дивана и чтобы на нее не лег кот, пил чай, немного порисовал, когда закончил с рабочими делами. Это в моем представлении были последние часы и моей жизни, но почему-то я воспринимал это довольно отстраненно.
Честно говоря, я хотел вызвать скорую, чтобы ее забрали в больницу. Но все то время, пока она была в здравом уме, она упорно твердила, что не хочет никакой госпитализации, что даже если будет умирать, то предпочтет умереть дома, да и в целом вряд ли в ее состоянии это имело смысл, разве что сделало бы агонию еще хуже. А так она хотя бы была в тепле, тишине, на комфортной постели.
Примерно за пятнадцать минут, или, может быть, за час до окончательной смерти — я не смотрел на время, но по моим ощущениям это было недолго — она начала просто дичайше орать, словно одержимая, время от времени выкрикивая имя своего брата (если что, брат уже очень стар и вынужденно пребывает в Ирландии, но жив и здоров) и в процессе тяжело и шумно дыша, а после этого затихла. Это было, честно говоря, довольно криповое зрелище.
Она даже не поняла, что единственным человеком, который был с ней в этот момент, был я, никчемный я.
А потом все мои эмоции (невозможность представить мир, в котором нет моей матери, стыд за то, что она умирает, а я живу, желание умереть вместо нее или хотя бы вместе с ней — не сильные и не сиюминутные, а фоном присутствовавшие в течение многих месяцев) закончились вместе с ее жизнью. Я думал, что прыгну в окно, когда окажусь в мире без нее. Но вместо этого просто накинул плед на тело и пошел есть.
Сестра пришла примерно через пять минут после того, как все закончилось, чему я не мог не обрадоваться: такому мягкому человеку, как она, не стоило видеть настолько крипово выглядящую агонию родителя. Примерно тогда же приехала скорая помощь. Я вызвал их не для того, чтобы они что-то сделали, а чтобы констатировали смерть. Но все равно пришлось вызывать участкового, так как прикрепить ее к городской поликлинике не успели.
Ее похоронили спустя два дня, но ввиду огромного лишнего веса, сахарного диабета и жаркой погоды труп быстро начал разлагаться. В гробу она лежала на подстилке из полиэтиленовых пакетов, чтобы сок, который пустила гниющая плоть, не просачивался наружу. Вокруг кружились мухи, привлеченные запахом разложения, и пчелы, привлеченные запахом свежих цветов — все пришедшие односельчане знали, что она любит цветы, и цветов принесли очень много. Я смотрел не на них, а на ягоды среди травы между могилами. В одном из стихотворений Цветаевой, которую моя матушка обожала, как обожала и луговую землянику, круглую и душистую, были строки: кладбищенской земляники крупнее и слаще нет. Но было бы неловко начать есть землянику на глазах у нормальных людей с нормальными мыслями.