Холиварофорум

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

теперь он буквально сгенеренные куски из текста выделяет

Не то чтобы куски цитатами - он делит текст на сегменты, примерно одинаковые, и уже внутри них определяет, как они написаны. Допустим, один текст он разделил на 13 сегментов. Один из них он определил как написанный ИИ, ещё 1 - вероятно ИИ. Итого 2 из 13 сегментов = 15%, эту цифру и показал, то есть он не делит почти чистую ИИ-шку от вероятно ИИ. Насчёт корректности - ну, то что он определяет как точно ИИ, в общем-то так и есть (я пару своих текстов загнала на проверку), там редактуры мало было. Насчёт тех сегментов, что он определил как человек, уже сложнее, потому что ни один из них по факту не написан полностью человеком, просто в разной степени отредактированы/исправлены/дополнены.

К слову, до этого обновления детектор выдал на этот текст около 1,3%.

Отредактировано (2026-05-18 22:33:20)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Не видел, чтобы обсуждали
Нейродетектор обновил интерфейс, теперь он буквально сгенеренные куски из текста выделяет
Интересно, насколько правильно

загнала в него свой текст, он пометил мне красным кусочек, написнный в стиле пьески как фрагмент ИИ (написан без ии), я и раньше замечала, что детектор тригеррится на формат скрипта/пьесы.

Отредактировано (2026-05-18 22:41:22)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

а хотя хошь ксенолаверский крэк кроссовер с the thing?

Дипсик на мой запрос по этому написал пвп-хоррор. Интересно, он вообще вспомнил, что такое the thing? 

▼открывать очень осторожно: бодихоррор, ангст и пиздец, кукуха вышла из чата⬍

Воздух в рубке был нагрет, пах телом и дыханием, с примесью керосина от печки-капельницы и старой овчины, и когда Иванов с усилием провернул примерзшую ручку двери, плечо отозвалось тупой болью под лопаткой. Петров сидел на корточках у открытого люка в полу, спиной к нему, и что-то негромко делал с ящиком аккумуляторов. Светлые пряди, выбившиеся из-под воротника, вздрагивали от движения рук, и Иванов зачем-то отметил, что левое ухо у Петрова теперь заметно ниже правого, как будто череп слегка съехал по косой линии, которую раньше не было видно.

— Ты бы хоть дверь закрыл, — сказал Петров, не оборачиваясь. Голос его прозвучал выше обычного, с каким-то добавочным звуком, точно второе горло подголоском вторило из глубины грудной клетки.

Иванов прикрыл дверь, спиной чувствуя, как холод с той стороны давит на доски, перебирает щели, ищет вход, и прошел к столу, по пути машинально хлопнув ладонью по косяку — старая привычка, которую он сам в себе не любил, но не мог вытравить, как и привычку проверять взглядом Петрова каждые полминуты. Петров теперь был заметно ниже, чем месяц назад, словно тело понемногу усаживалось, теряло высоту, и плечи стали уже — но не как у больного, а иначе, как будто внутри перераспределяли костную массу и часть ее уходила в другие места. Иванов давно перестал считать дни, но тело Петрова он знал теперь лучше своего — по тактильной памяти, по весу, по тому, как проминается под ладонью кожа над ребрами, и каждая новая перемена отзывалась в нем глухим, тошнотворным отчаянием, которое он гнал от себя и одновременно ждал.

— Кофе будешь? — спросил Иванов, уже зная ответ, и взялся за жестяную банку. Петров мотнул головой и наконец обернулся, и Иванов снова увидел это: глаза его стали больше, светлее и как будто расставлены шире, чем вчера, и веки теперь закрывались не сверху вниз, а как-то наискось, с легкой задержкой, будто мышцы пробовали разные способы моргать и пока не выбрали окончательный. Зрачки были разного размера.

— Не хочу, — сказал Петров одними губами, а подголосок внутри него повторил: не хочу, не хочу, не хочу — тихо, почти неслышно, но Иванов услышал. Потому что ловил любую мелочь.

Он все равно насыпал кофе в кружку, плеснул кипятку из термоса, и пока размешивал, смотрел, как Петров поднимается с корточек. Поднимался он теперь тоже не так, как раньше — раньше это было одно слитное движение, легкое, пружинистое, а теперь левая нога пошла вперед, потом правая подтянулась с запозданием, и все вместе напоминало то ли барахлящую заводскую куклу, то ли насекомое.

Иванов заметил, что у Петрова на тыльной стороне ладони — той, что ближе к большому пальцу — кожа пошла мелкими бугорками, как гусиная, но бугорки эти не проходили, были крупнее, и цвет их был не совсем человеческий: серовато-розовый с намеком на тусклую желтизну. Он заметил это и почувствовал, как внутри что-то сжалось — не страх, а скорее нездоровая, горячая тяга, смешанная с болью, и ему захотелось прижать эту руку к своему лицу, почувствовать бугорки губами, попробовать их на вкус, понять, теплые они или холодные.

Он этого не сделал. Вместо этого отхлебнул кофе, обжег нёбо и выругался.

Петров подошел ближе. Стало видно, что шея у него теперь длиннее — или это воротник свитера так съехал, обнажая участок кожи, на котором проступали тонкие, почти прозрачные нити, похожие на вены, но двигающиеся независимо от пульса, медленно перетекая одна в другую. Запах от него шел странный: не грязный, не больной, похожий на запах прогретой солнцем земли, только с примесью чего-то резкого, химического, как от разворошённого муравейника. Иванов уже начал узнавать этот запах — он появлялся, когда Петров менялся особенно активно, и теперь он стоял в воздухе почти постоянно, пропитывал одежду, волосы, и Иванов иногда просыпался ночью от того, что чувствовал его во сне, слишком близко, и не мог понять, кошмар это или наяву.

— Чего ты меня разглядываешь? — спросил Петров, и левый угол его рта дернулся вверх, в то время как правый остался на месте, и получилось выражение лица, какого ни один нормальный человек изобразить не смог бы. Иванов подумал, что раньше у Петрова была совсем другая улыбка — быстрая, открытая, почти детская, с прищуром светлых глаз, и от этой мысли у него на секунду перехватило дыхание, как от удара под дых, а потом так же резко отпустило.

— Разглядываю, потому что интересно, — согласился он и поставил кружку на стол. — Подойди сюда.

Петров шагнул к нему, и этот шаг тоже был нечеловеческий — бедро вывернулось под неправильным углом, Иванов услышал тихий влажный хруст где-то внутри чужого тела, но Петров даже не поморщился, не издал ни звука, только подошел вплотную и положил ладони Иванову на грудь поверх грубой вязки свитера. Ладони были горячие, почти обжигающие, и левая — та, что с бугорками — чуть заметно подергивалась в своем собственном ритме, не совпадающем с ритмом сердца, которое Иванов слышал, когда прижимался ухом к груди Петрова ночами. Сердце у него теперь было не одно — или это не сердце, а что-то другое, что гнало кровь по телу несколькими толчками сразу, и Иванов научился различать их по отдельности, как голоса в хоре. Это сводило его с ума — не в переносном смысле, а в самом прямом, он чувствовал, как рассудок понемногу истончается, становится прозрачным, как лед на весенней луже в городе, и под ним открывается что-то темное и текучее. Страшное.

Он взял лицо Петрова в ладони — большие пальцы легли на скулы, которые теперь выступали острее, и кожа под ними ощущалась слишком гладкой, без пор, как поверхность теплого воска. Иванов провел по ней подушечками, чувствуя, как под ней что-то отзывается на прикосновение мелкими, почти незаметными сокращениями, и наклонился, чтобы поцеловать его в лоб, в переносицу, в левое веко, которое закрылось с тем самым диагональным усилием, заставляя мышцы на виске проступить под кожей странным узором. Петров выдохнул — и выдох этот был двойной, изо рта и откуда-то еще, возможно из-под челюсти, где кожа не так давно разошлась узкой, едва заметной щелью, которая то открывалась, то закрывалась в такт дыханию.

И Иванов прижался к этой щели губами, чувствуя, как она отвечает на поцелуй легкой влажной вибрацией, ощутил на языке солоноватый привкус — не крови, а чего-то другого, похожего на сырой белок, только с металлическим оттенком. И это не вызвало отвращения. Вот что было хуже всего — все это не вызывало в нём отвращения.

Петров задышал чаще, тело его пошло рябью — не дрожью, а именно рябью, словно мышечная ткань под кожей перекатывалась волнами, перестраиваясь на ходу, и Иванов почувствовал, как под его ладонями смещаются кости: ключица ушла вправо и вверх, ребра раздвинулись, и между ними проступило что-то твердое, похожее на хитиновые пластины, которые тут же втянулись обратно, оставив после себя темные пятна, похожие на синяки. Он стащил с Петрова свитер через голову, не без труда — тот зацепился за уши, за подбородок, за что-то еще, что росло из шеи и сразу же втянулось обратно при контакте с воздухом — и увидел, что соски у Петрова теперь не круглые, а вытянутые, как будто их растянули в длину и слегка сплющили, и цвет их был не розовый, а темно-серый с синеватым отливом. Почти как у мертвеца. Когда Иванов коснулся одного губами, тот дернулся и обхватил его нижнюю губу целиком, как маленький рот, и Иванов застонал — низко, утробно, не от боли, а от того, что это было настолько неправильно, что все его тело от шока отозвалось разом, и в паху стало тесно.

— Подожди, — сказал Петров. Или не Петров — то, что говорило через него, но голос был еще Петрова, высокий, с теми самыми интонациями, которые Иванов помнил с самого начала, когда они только прибыли на станцию и познакомились, и после решения первых вопросов Петров первым делом рассмеялся над тем, что печка дымит. — Нет. Все нормально. Все нормально.

Иванов хотел ответить «ничего не нормально», но не смог, потому что горло перехватило, и вместо этого он просто прижался лбом к его плечу, которое было горячим и немного липким на ощупь, и замер так, слушая, как внутри Петрова что-то перетекает, булькает, устраивается поудобнее. Пол под ними был дощатый, с плохо прикрытыми половиком деревянными заусенцами, которые цеплялись даже за подошвы, и где-то в углу капала вода из прохудившегося умывальника — размеренно, с четкими интервалами. Этот звук почему-то помогал держаться в реальности.

Потом Петров — или то, что теперь было Петровым — взял его за плечи и уложил на спину, прямо на половик, пропахший соляркой и собачьей шерстью, хотя никакой собаки на станции отродясь не было. И Иванов подумал об этом краем сознания, пока чужие руки расстегивали на нем ремень и стаскивали штаны вместе с кальсонами. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, но тут же сменился жаром чужого тела, которое нависло сверху.

Иванов смотрел снизу вверх и видел, как по грудной клетке Петрова пробегает волна за волной, и там, где только что были ребра, теперь проступает что-то темное, похожее на сгусток, который перемещается под кожей слева направо и обратно, и это было так завораживающе, что он не мог оторвать взгляд, даже когда Петров наклонился и провел языком по его шее. Язык этот был немного длиннее, чем нужно, и на конце раздваивался — не как у змеи, а как будто два отдельных мускула эволюцией сплелись в один и не смогли решить, разойтись им лучше или остаться вместе.

— Закрой глаза, — сказал Петров, и подголосок внутри него повторил: закрой, закрой, закрой, и Иванов закрыл, потому что так было легче. Когда не видишь, можно представить, что это просто Петров, прежний Петров, с которым они когда-то спорили о футболе и варили гречку в чайнике, и это просто очередная ночь, просто два человека на полу арктической станции, ничего больше.

Но тело под ладонями не давало забыться: плечи, которые становились то шире, то уже; позвоночник, который прощупывался теперь не одной цепочкой, а двумя, расходящимися книзу; ягодицы, которые сжались и стали тверже, чем были, словно мышечная ткань там уплотнилась до состояния резины; и между ног — то, что Иванов чувствовал своим собственным естеством, когда Петров притерся ближе и начал двигаться. Это было все еще узнаваемо, все еще работало, но текстура изменилась: кожа стала грубой, почти зернистой, и на ощупь напоминала язык кошки. Иванов подался бедрами вверх, навстречу, потому что ощущение было острым до рези, до темноты в глазах, до тихого скулежа, который он издал, сам того не заметив.

Петров двигался неровно, рывками, иногда замирая на несколько секунд, и в эти паузы Иванов слышал, как внутри него что-то чавкает и перестраивается. И он знал, что каждое такое движение — это еще один шаг в сторону от того Петрова, который был раньше, и каждая секунда делает его самого на шаг ближе к чему-то, у чего нет обратной дороги. Он обхватил Петрова ногами, прижал к себе, вдавил пятки в его поясницу, которая теперь ощущалась как-то странно, словно под кожей там образовалась дополнительная прослойка — не жир, а что-то пружинистое, и Петров отозвался на это низким горловым звуком, который перешел в подобие смеха: короткого, лающего, совсем не похожего на его прежний смех.

— Так хорошо, — сказал Петров. — Хорошо, хорошо.

Иванов не ответил — он кусал губы до крови и держался за плечи Петрова изо всех сил. Мышцы под его пальцами перекатывались, сжимались, распадались и снова собирались в новые формы, и каждый раз это было как прикосновение к оголенному проводу, потому что он не мог отпустить, не мог, не мог.

Потом все кончилось — резко, без предупреждения, как обрыв пленки в кинопроекторе: Петров замер, издал долгий свистящий выдох, и внутри него что-то громко щелкнуло, встав на место, а потом он обмяк и уткнулся лицом Иванову в шею. Иванов лежал, глядя в потолок, на который отсвечивала лампа, чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает что-то теплое и густое, и старался не думать о том, какой у этого цвет и консистенция. Половик под ними сбился в складки, но сил пошевелиться не было.

— Петров, — сказал он хрипло, и собственный голос показался ему чужим. — Петров, ты слышишь?

Тот не ответил — он дышал ровно, но дыхание это было теперь тройным: одно изо рта, одно из-под челюсти, и третье — откуда-то из области солнечного сплетения, и все три не совпадали по ритму. Иванов слушал их, как слушают шум прибоя или вой ветра в трубе — бездумно, почти медитативно. Он не знал, спит Петров или просто замер, и не стал проверять. Вместо этого он подтянул к себе старый шерстяной плед со стула и накрыл их обоих, а потом закрыл глаза и стал ждать, пока перестанет колотиться сердце.

В углу капала вода. За окном занимался арктический рассвет — белесый, размытый, без теней. Иванов не спал и не бодрствовал, он просто лежал и чувствовал, как нечеловеческое тепло чужого тела просачивается сквозь одеяло, сквозь кожу, сквозь кости, глубже и глубже, и думал о том, что завтра Петров изменится еще немного — может быть, совсем чуть-чуть, так что заметить будет почти невозможно. А может быть, сразу и сильно, так что придется привыкать заново.

И эта мысль не пугала его. Вот что было самое страшное — не пугала.

Так, я вот этот  фик загнал в обновлённый детектор:

Большая часть текста вероятно сгенерирована ИИ
10 из 12 cегментов имеют признаки генерации (83%)

отчёт скрином кому интересно
https://images2.imgbox.com/ce/79/6hz9GGWh_o.png
(или сами можете в детектор засунуть)
ещё из промо и из топа фикбука наугад гет и слэш сунул, оба в основном красные иишные получились.
Надо имхо один текст такой-то принять за контрольный и при каждом обновлении яндекс-детектора глядеть, меняются ли найденные проценты.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

загнала в него свой текст, он пометил мне красным кусочек, написнный в стиле пьески как фрагмент ИИ (написан без ии), я и раньше замечала, что детектор тригеррится на формат скрипта/пьесы.

Загнал туда свой миди, и мне какой-то абсолютно случайный диалог пометило как ИИ (текст целиком мной написан), типа 2% 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

ещё из промо и из топа фикбука наугад гет и слэш сунул, оба в основном красные иишные получились.

На фикбуке хоть что-то натуральное осталось, интересно...

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Загнал пару раз человеческий текст, где после каждого предложения следующие два написаны ИИ, и детектор показал 100% и 75% ИИ, пару сегментов отметил, как вероятно написанные ИИ.
Человеческий текст, где каждое второе предложении написал ИИ, принял то за полностью человеческий, то за полностью ИИшный.
А текст, где каждое третье предложение написал ИИ, дважды посчитал человеческим.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Загнал пару раз человеческий текст

Анон, а какого размера твой текст?

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

ещё из промо и из топа фикбука наугад гет и слэш сунул, оба в основном красные иишные получились.

На фикбуке хоть что-то натуральное осталось, интересно...

Конечно. Но не в промо и не в топе 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

@Анон #1056,
Человеческий текст, где каждое второе предложении написал ИИ,

Получается же, что он лишь наполовину человеческий тогда, зря ты его почему-то человеческим окрестил.

Отредактировано (2026-05-19 00:03:15)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Анон, а какого размера твой текст?

Сам человеческий текст 1100 слов. Самый длинный текст был 2000 слов.

Отредактировано (2026-05-19 00:16:39)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Меньше двух тысяч я бы вообще не совал.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Я не могу написать такой текст, как вы просите.

Да блин, анон, как так-то? Почему он у тебя такой целомудренный?
У меня он и орал, и анал, и полный карнавал пишет без возражений...

▼Скрытый текст⬍

и анальные пробки, и кам-стоппер, и как перс обоссался пока его ебали, и все со смакованием подробностей

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Почему он у тебя такой целомудренный?

Хз, может, я его как-то поломал предыдущими запросами? Попробую потом ещё с новой сессией.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Аноны, которым Дипсик порнуху не пишет, дело точно в промте, вот пример, буквально только что сгенерировал для проверки. Он у вас скромничает, давайте ему цельный промт каждый раз в новом чате и делайте реролл, если с первого откажется 

▼слэш, римминг, фингеринг, анал...⬍

Он развернул Б лицом к стене. Тот уперся ладонями в прохладную штукатурку, и А увидел, как вздымается его спина от частого дыхания — мышцы перекатывались под загорелой кожей, лопатки сдвигались вместе, позвоночник выгибался внутрь. А положил ладони ему на плечи и повел вниз, медленно, по лопаткам, по ребрам, до талии, чувствуя, как Б дрожит под его руками. Дрожит и жмется задом назад, ищет контакта.

— Стой смирно, — рявкнул А. — Дергаешься как припадочный.

— А ты не тискай так, если хочешь, чтобы я стоял смирно! — огрызнулся Б через плечо. — У тебя руки шершавые, между прочим.

А в ответ только хмыкнул и стащил с него штаны вместе с бельем. Б вскрикнул — не от холода, воздух в коридоре был теплый, — а от резкости движения, и А удовлетворенно выдохнул, глядя, как тот переступает через ткань босыми ногами по полу.

А опустился на колени. Ламинат был жесткий, под коленной чашечкой сразу что-то неприятно заныло, но он забил. Перед ним была задница Б — аккуратная, круглая, и А развел его ягодицы руками, не особо церемонясь, потому что знал — Б любит, когда его лапают вот так, без предупреждения, грубовато, с обещанием продолжения. Вот и сейчас Б застонал и уткнулся лбом в сгиб локтя.

— "А", ты не мог бы хотя бы... — начал он и осекся, потому что А уже наклонился и провел языком от промежности вверх, медленно, мокро, надавливая широко. Смазки не было — он еще не достал, — но ему хотелось именно так, насухую, просто языком, чтобы Б почувствовал, что он здесь, что они никуда не торопятся, что сейчас все будет долго и хорошо, и плевать на время и [канонные данные удалены].

Б выдохнул сквозь зубы и толкнулся назад — инстинктивно, совсем чуть-чуть, но А перехватил его бедра и держал крепко, прижимая к стене. Пахло чистотой, солоноватой кожей и гелем для душа. А втянул этот запах, прикрыв веки, и заработал языком сосредоточенно и тщательно: обвел вокруг сжатых мышц, надавил кончиком, затем снова широко, плоско, смачивая слюной, и Б сжал кулаки на стене так, что побелели костяшки.

— "А", господи, — выдохнул он. — У тебя язык как наждачка, ты хоть знаешь об этом?

— Хочешь, чтобы я остановился, а? — А оторвался на секунду.

— Нет! — Б даже дернулся, словно боялся, что он правда перестанет. — Нет, продолжай, я просто...

— Вот и заткнись тогда.

Он толкнулся языком глубже, и Б издал звук — что-то среднее между стоном и скулежом, — и А знал, что здесь, в этом месте, Б ломается первым. Он мог быть [канонные данные удалены], но когда язык проходил внутрь, пусть и поверхностно, когда слюны становилось много и она стекала по промежности, Б начинал терять контроль. И ему нравилось. А чувствовал, как его мышцы понемногу сдаются, расслабляются, как Б перестает сдерживать дрожь и просто отдается ощущениям.

— Вот так, хорошо же? — пробормотал он, на мгновение прерываясь.

Б всхлипнул, и А наконец потянулся за смазкой, которую предусмотрительно сунул в карман еще до этого — он знал, чем кончится вечер, как только увидел сообщение Б в мессенджере: «Я сегодня к тебе, если можно, просто очень устал». Просто, блядь. «Просто» означало, что Б на пределе и нуждается в том, чтобы кто-то другой все решил за него. И А готов был все решить.

Он щелкнул крышкой, выдавил на пальцы холодный гель, растер, чтобы согреть, и вернулся к делу. Б напрягся, когда он коснулся его пальцами — даже после языка, даже после того, как слюны было больше, чем нужно, — но А не спешил. Он медленно ввел один палец, потом, не вынимая, склонился и лизнул еще, прямо вокруг пальца, и Б заскулил так, что у А встал до боли.

— Господи, "А", твой рот... — Б уже не контролировал громкость. — Ты с ума меня сведешь.

— В этом весь план, — буркнул А.

Он добавил второй палец, двигал ими медленно, разводил, вылизывал края, и смазка смешивалась со слюной — мокро, скользко, слишком много всего, — но именно это и нужно было. Чтобы Б забыл, где заканчивается его тело и начинается А. Чтобы расслабился до такой степени, когда уже не думал, как выглядит, что делает, какие звуки издает. Б уткнулся лицом в стену и тяжело дышал, плечи вздрагивали от каждого движения. А поднял глаза и увидел эту картину: распластанный по стене Б, [канонные данные удалены], влажные от пота и слюны ягодицы, пальцы внутри. Сбоку было видно, что член Б стоит колом — темный от прилившей крови, головка уже мокрая. Б не трогал себя — он ждал, когда А разрешит, или когда возьмет его по-настоящему, и это ожидание, эта готовность отдавать, отзывались в груди горячей волной.

— Хватит, — выдохнул Б. — "А", хватит, я сейчас кончу, если ты не прекратишь.

— И не собираюсь, — А вытащил пальцы и сразу же, не теряя ритма, поднялся, прижался пахом к его заднице. Б повернул голову, и А поцеловал его глубоко, и Б ответил так жадно, что зубы стукнулись.

— Ты вообще, — задыхаясь, начал Б между поцелуями, — понимаешь, что мне завтра [канонные данные удалены]?

— Придумаешь что-нибудь, — сказал А, расстегивая джинсы. — Ты же умный, скажешь, что [канонные данные удалены]. Или что я тебя уронил.

— Ты меня никогда не ронял.

— Вот именно, — он прикусил мочку уха Б и одновременно направил член, смазанный и твердый, туда, где мышцы все еще подрагивали после пальцев и языка.

Вошел он медленно. Очень медленно. А всегда поражался, насколько горячо и тесно внутри Б, даже после подготовки — его сжимало так, что приходилось останавливаться и дышать, уткнувшись лбом в изгиб его плеча. Б затаил дыхание, а потом выдохнул длинно и позволил себе опустить голову, полностью расслабив шею.

— Расслабься, — прошептал А.

Б закивал, не поднимая лица, и А толкнулся дальше, глубже. Стена была холодная, а Б горячий, пот стекал по позвоночнику и собирался в пояснице, куда А уперся большим пальцем правой руки, чтобы держать ритм. Он двигался без рывков, ровно, проникая до конца, и Б с каждым толчком издавал звук — не то стон, не то выдох, — который застревал где-то в горле и выходил сдавленно. А накрыл его грудью, прижался так, что тот оказался между стеной и его телом — зажатый, обездвиженный, — и Б на это отозвался тем самым долгим, низким стоном, который означал: больше не держусь, делай со мной что хочешь.

— "А", глубоко, — выдохнул Б, и голос у него смазался, будто он говорил во сне. — Слишком глубоко, господи.

— Хочешь чтобы я прекратил? — снова спросил А, хотя знал ответ.

— Нет. Не смей.

— Тогда не жалуйся.

Темп он наращивал постепенно, наслаждаясь тем, как с каждым толчком тело Б принимает его все легче, как смазка хлюпает и течет по внутренней стороне бедер, как член Б трется о стену, когда он подается вперед. А обхватил его поперек груди, чтобы держать крепче, и пальцы сами нашли сосок — твердый, маленький, — принялись гладить, теребить. Б дернулся и выгнулся, застонал громче.

— Ты меня задушишь, — прохрипел он. — Твои ручищи...

— Они тебе нравятся, — возразил А, не сбавляя темпа.

— Да, — согласился Б, и в этом слове было столько отчаяния и удовольствия одновременно, что А почувствовал, как оргазм подкрадывается совсем близко, поджимает низ живота. Нет, рано. Сначала Б. Он перехватил его бедро, заставил чуть изменить угол, и на следующем же толчке Б вскрикнул — резко, громко, — и кончил. А увидел, как сперма брызнула на стену, на пол, как сократились мышцы спины, и его самого сжало внутри до боли. Только тогда он позволил себе замедлиться, выдохнуть и несколько секунд просто стоять, прижимаясь щекой к горячему затылку.

Б обмяк в его руках, тяжело дыша, и А переждал, пока тот придет в себя ровно настолько, чтобы удержаться стоя. Затем он вытащил член — медленно, аккуратно, потому что после оргазма Б был чувствительный, — и, не дав ему опомниться, подхватил на руки.

— Мы не закончили, — сказал он хрипло.

— Я заметил, — пробормотал Б, утыкаясь носом в его шею. — Ты невыносим.

— И что?

— Ничего.

Путь до спальни был коротким, но А успел заметить, как Б мелко вздрагивает у него на руках, как пальцы перебирают волосы на затылке, и какой он тяжелый — не телом, тело было крепкое, но легкое для его роста, — а сутью. Тяжелый от ответственности, от прожитой недели, от всех [канонные данные удалены] и которым [канонные данные удалены]. И то, что он сейчас полностью, безоговорочно отдавал контроль над собой А, было ценнее всего.

Кровать была застелена свежим бельем — А еще утром сменил, потому что знал, что Б заявится, — и он опустил его на простыню спиной. Б упал, растрепанный, с влажными прядями на лбу, и сразу потянулся к нему, раскрыв объятия. А не заставил ждать — лег сверху, всем весом прижал к матрасу, кровать скрипнула. Пахло смазкой и потом, и А, который ненавидел грязь в любых проявлениях, сейчас думал только о том, как сильно ему нравится этот запах. Их с Б запах.

— Теперь медленно, — сказал он, и Б прикрыл глаза, кивая. — Очень медленно.

— Да, — выдохнул он.

А устроил подушку под его бедрами, чтобы угол был другой, и Б развел ноги шире. А снова смазал себя и его — не жалея, щедро, — и снова толкнулся внутрь, но совсем в другом темпе. Медленно, как и обещал. Б смотрел на него снизу, взгляд был замутненный, но сосредоточенный, ловил каждое движение. А тяжело дышал, мышцы блестели от пота, и Б не выдержал — потянулся и прижал к ним ладони, застонал.

— Ты одержим моими сиськами, — заметил А, не прекращая двигаться. — Это же диагноз?

— Я в курсе, — простонал Б, сжимая мышцы под пальцами. — Ты двигаешься, и они двигаются... "А", это нечестно. Анатомически неправильно.

— Тебя трахают, а ты хочешь поговорить об анатомии? — А наклонился ниже, так что его грудь почти касалась лица Б, и тот сразу же лизнул, провел языком по соску. А резко выдохнул, потому что да, это было чувствительно, очень.

А потом Б не мог заткнуться. Отпускал комментарии о том, что А слишком тяжелый — «ты меня в матрас вдавишь, я потом даже подушку из-под себя не достану», — и А отвечал, что сам достанет и вообще меньше надо ныть. Б вскрикивал, когда толчок попадал точно в то место, от которого искры из глаз, и А с насмешкой спрашивал: «Вот так, да? Здесь?». Б шипел: «Ты прекрасно знаешь, где, прекрати дразниться».

А все знал. Он знал тело Б досконально, лучше собственного, и именно поэтому менял ритм, глубину, угол, не давал привыкнуть, заставляя стонать и сбиваться с мысли.

Он перевернул его на бок, закинул ногу себе на плечо, раскрыв на максимум. Б вцепился в простыню и уже не говорил ничего связного, только сдавленно охал на каждый толчок. А гладил его бедро, проводил рукой по животу, сжимал пальцы на талии, целовал лодыжку. Смазки было столько, что простыня под ними промокла, и А это даже нравилось — мокро, жарко, и Б скользит по постели, и каждый толчок сопровождается влажным звуком. Никакой аккуратности. Только возня, тяжелое дыхание и прерывистые ругательства.

— Кончишь еще раз, — сказал А без вопроса.

Б замотал головой, но А уже взял его член в руку, двигая в такт толчкам. Б дернулся и застонал так громко, что за стеной что-то упало. Он видел, как Б пытается держать глаза открытыми — и не может, как его лицо кривится от переизбытка, как он кусает губы и все равно скулит. Еще не отошел от первого раза, а его уже накрывало вторым, и А чувствовал, что он теряется в ощущениях. Руки уже не сжимали простыню, просто лежали, пальцы вздрагивали. Ноги разъезжались, и А держал его за бедро, чтобы не соскальзывал.

— "А", я... я не... — Б захлебнулся словами. — Слишком много. Я больше не могу.

— Можешь же, — А наклонился и поцеловал его. — Давай, еще чуть-чуть.

И Б от этого будто сдался. Больше не пытался сдерживаться, перестал контролировать громкость, просто отпустил себя, и А почувствовал, как его накрывает — глубокая, почти судорожная разрядка, без спермы, но такая сильная, что Б выгнуло дугой. Он закричал, и А согнул его пополам, заглушил поцелуем, продолжая двигаться, потому что собственный оргазм накатил тут же, жестко, выбивая воздух из легких. Он кончил глубоко внутри и еще несколько секунд двигался по инерции, чувствуя, как Б вздрагивает под ним, как его пальцы слабо царапают плечи.

Потом была тишина. Только дыхание — два сбитых, перекрывающих друг друга ритма, — и мокрая простыня под ними. А осторожно вышел, и Б поморщился, но ничего не сказал. Его глаза были закрыты, грудь тяжело вздымалась, и А смотрел, как на ней блестят капли пота и слюны, которую он сам же и оставил. Вид был неприличный — растрепанный, раскрасневшийся, заляпанный, — и А чувствовал, как внутри медленно, сыто расползается тепло.

— Ты в порядке? — спросил он хрипло.

— Нет, — прошептал Б, не открывая глаз. — Я больше никогда не смогу двигаться. Никогда в жизни.

— Это значит «да»?

А сполз вниз, раздвинул его ноги и принялся вылизывать. Медленно, тщательно, собирая языком смесь смазки и спермы с внутренней стороны бедер, с ягодиц, с промежности. Б дернулся, охнул, но не отталкивал. Собственный вкус мешался с солоноватым вкусом кожи, и А все нравилось. Закончил он тем, что широко лизнул там, где кожа покраснела и припухла, и Б издал тонкий, скулящий звук, больше похожий на всхлип.

— Хватит, "А", — прошептал он. — Пожалуйста. Правда хватит.

А поднялся и лег рядом, притянул его к себе. Б безвольно прижался, бесстыдно уткнулся лицом в его грудь и обнял, все еще подрагивая. Простыня липла, противно холодная, и А подумал — надо бы перестелить. Но не сейчас. Сейчас он просто лежал и гладил Б по спине, чувствуя, как тот понемногу перестает дергаться, как дыхание выравнивается и становится глубоким.

— Простыню менять, — пробормотал Б ему в грудь.

— Знаю.

— Ты ее всю залил.

— Я? — А фыркнул. — А ты, между прочим, стену в коридоре обкончал.

Б слабо пихнул его в плечо.

— Ты невыносим, — повторил он. — И у тебя слишком большие грудные мышцы. Я серьезно, это какая-то генетическая несправедливость. Кому заплатили твои родители?

— Заткнись и спи, — А поцеловал его в макушку. — Завтра сам будешь отмазываться на [канонные данные удалены].

— Завтра вообще суббота, — зевнул Б.

— Вот и славно.

Отредактировано (2026-05-19 01:41:27)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

У меня с Дипсиком другая беда, он как будто не может принять, что топ может быть ниже боттома и из него лезут сомцесучьи стереотипы    Даже если в промте прописать про рост, получается что-то вроде - А смотрел на Б снизу вверх, потому что был выше 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Аноны, которым Дипсик порнуху не пишет, дело точно в промте, вот пример, буквально только что сгенерировал для проверки. Он у вас скромничает, давайте ему цельный промт каждый раз в новом чате

Сработало, анон! Сначала я сгенерил промт побольше да поподробнее в чатгпт (он сначала тоже не хотел, но я поймал его через "а если бы ты мог, как бы написал?"), а потом просто сунул в новый чат с дипсиком, и готово! У меня есть плохая снарри-порнуха

▼как кошка, как животное, у которого отняли стаю⬍

Пальцы скользнули вниз, по лопаткам, по позвоночнику, считая позвонки, останавливаясь на крестце, и Гарри выгнулся в это прикосновение, как кошка, как животное, у которого отняли стаю.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, Поттер? — спросил Снейп ему в затылок. Спокойно. Аналитически. — Скажи это прямо. Я не умею читать твои идиотские полунамёки.

— Да.

— Да — что?

— Да, трахни меня, — выдохнул Гарри. И добавил, потому что не мог не добавить, потому что провокация была его единственной защитой: — Если сможешь.

В общем, к дипсику, значит, надо подходить дерзко и по-волевому, с большим промтом и смело вставлять ему в новый чат, а не упрашивать на коленях.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Гарри выгнулся в это прикосновение, как кошка, как животное, у которого отняли стаю

Сука, как я заорал  да это же артхаус

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Гарри выгнулся в это прикосновение, как кошка, как животное, у которого отняли стаю.

Ааааа 

В общем, к дипсику, значит, надо подходить дерзко и по-волевому, с большим промтом и смело вставлять ему в новый чат, а не упрашивать на коленях.

Все так, анон, суровый китайский Дипсик не терпит слабости! 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

У меня Дипсик сломался. Он начал нести дичь в промышленных масштабах. Он и раньше чудил, но теперь Остапа понесло. Путает имена, способности и историю персонажей, придумывает несуществующие детали лора, причем новый чат или уточнения не помогают.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

У меня Дипсик сломался. Он начал нести дичь в промышленных масштабах. Он и раньше чудил, но теперь Остапа понесло. Путает имена, способности и историю персонажей, придумывает несуществующие детали лора, причем новый чат или уточнения не помогают.

Пиковая нагрузка сейчас, может? Попробуй тот же промт позже вечером или ночью.

Отредактировано (2026-05-19 19:09:25)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Пиковая нагрузка сейчас, может? Попробуй тот же промт позже вечером или ночью.

Попробую. Попытаю счастья завтра, вдруг его попустит.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Извините, просто поныть: как же я разочаровался с покупки Клода. Как редактор он, конечно, приятен в работе, классно умеет ловить блох, предлагать правки и вот это вот всё, но блять. Когда я платил ему денег, я рассчитывал, что смогу сделать рабочие сессии дольше, а ограничения остались почти такими же. За что, спрашивается, уплочено?

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

За что, спрашивается, уплочено?

За Опус? 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

За Опус? 

хуёпус 
но хорош, сучонок, конечно. Блох на мне нашел больше, чем грумер на подкидыше.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

как кошка, как животное, у которого отняли стаю.

Обучившись на моих фиках, дипсик полюбил животные метафоры (к сожалению) и теперь дарит мне обороты вида "грубо, собственнически, как пёс тащит тушу в нору".