Холиварофорум

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Это максимум дабкон, а его дипсик вроде как может написать.

Дабкон через апишку он 100% пишет.
У меня писал как в стельку пьяный персонаж А начал вешаться на персонажа Б с которым только что дрался в подворотне. Персонаж Б был крайне зол и попланировав несколько вариантов как ему изнасиловать персонажа А решил, что самое разумное утащить в машину. Утащил и там принялся за дело, но в процессе передумал сильно жестить, к тому же персонаж А продолжал на него вешаться. Но весь ход мыслей и действий дипсик отлично расписал. И что персонаж А там совершенно не соображает что делает, а его согласие максимально сомнительно, его вырубает в процессе от опьянения так что приходится бить чтобы в себя привести,и что персонаж Б однозначно расценивал свои действия как насилие почти до конца и бесился, что персонаж А не воспринимает это как износ.
А потом персонажу Б  стыдно стало, а персонаж А наутро проспался, ощупал повреждения и решил что всё таки его насиловали. Это дип тоже просмаковал как мог.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

По китайцам (Модао), фик по такой заявке правда на фб уже был, но интересно как сделает ИИ

Сделал три прогона, в первых двух он опирался в основном на поисковик при написании и выдавал какую-то жуткую нейросеточную нейросеть, в третьем я усилил промт и видел, что на поиск он забил, стало как должно быть. Обычно назначаю жесткие рамки для имен внутри фокала, но тут что-то вообще запутался, потому что не знаю, как там в каноне должно быть от лица персонажа, и ничего не указал. Так что все на совести Дипсика, включая каноничность сеттинга. У меня сложилось впечатление, что если просить его конкретно для китайцев предварительно гуглить особенности сеттинга, манеру речи и характеры персонажей из китайских канонов, то он начинает читать фички, причем, возможно, англоязычные или китайские, и учится оттуда плохому 

▼третий результат⬍

Циновка под коленями была жёсткой, почти колючей — из тех, что стелют в гостевых покоях Цинхэ, не заботясь о том, кому придётся на ней стоять. Цзинь Гуанъяо опустил пальцы на струны гуциня и замер, прислушиваясь к дыханию за спиной. Не Минцзюэ сидел в трёх чи позади, скрестив ноги, и молчал. Он всегда молчал, когда соглашался на эту дурацкую «очищающую мелодию», — тяжело, всем своим огромным телом, которое даже в неподвижности занимало слишком много места, вытесняло воздух и давило на затылок.

Струны отозвались негромко, послушно.

Пальцы у Цзинь Гуанъяо не дрожали. Холодные, цепкие, он давно приучил их не выдавать ничего — ни страха, ни злости, ни того особенного, липкого предвкушения, от которого сейчас чуть влажнело под коленями, под тремя слоями шёлка, под исподним. Техника «Очищения» была ему известна до последней ноты, и ровно так же — техника её искажения: чуть смещённый акцент, чуть более резкий щипок, и вот уже мелодия не успокаивает ци, а разгоняет её, сбивает с ритма, заставляет биться в меридианах горячо и слепо. Он играл её.

За спиной тяжело, с присвистом выдохнули.

Цзинь Гуанъяо не обернулся. Продолжал перебирать струны — размеренно, почти лениво, следя за тем, чтобы плечи оставались опущенными, а спина — прямой и беззащитной. Пусть видит. Пусть видит, какой он маленький, как шелк обтягивает узкие лопатки, как он безоружен. Лань Сичэнь должен был войти примерно через четверть часа — Цзинь Гуанъяо сам позаботился о том, чтобы нужный слуга передал нужную записку, — и к этому моменту всё должно было уже выглядеть непоправимо. Чудовищно. Так, чтобы эр-гэ наконец перестал повторять «Минцзюэ-сюн не такой, ты просто не понимаешь его» своим мягким, всё на свете прощающим голосом.

Сзади завозились. Резко, всей тушей, задев рукавом что-то металлическое — кажется, курильницу, — и та покатилась по полу с противным дребезгом.

— Прекрати, — голос у Не Минцзюэ был сиплый, будто спросонья, но с тем самым низким рыком, который обычно предшествовал вспышке. Цзинь Гуанъяо знал этот звук. И всё равно внутри что-то сжалось — не страх, нет, скорее инстинкт, тело помнило гораздо больше, чем хотелось бы. — Прекрати играть.

— Ещё немного, дагэ, — ответил он, не оборачиваясь, и сам услышал, каким тонким, почти умоляющим вышел голос. Хорошо. Так и надо. — Осталось совсем чуть-чуть, твоё ци почти…

Договорить не успел.

Его вздёрнули вверх, ухватив за шиворот, как котёнка, и швырнули на циновку — спиной, так что гуцинь жалобно звякнул, отлетев в сторону, а затылок приложился о плетёную солому достаточно сильно, чтобы в глазах полыхнуло белым. Рот открылся сам собой — не в крике, но воздух вылетел разом, оставив грудную клетку пустой и гулкой. Сверху навалилась тяжесть.

Не Минцзюэ действительно был огромен.

Когда он нависал вот так, упираясь ладонями по обе стороны от головы, мир сужался до одной только грудной клетки в тёмно-сером ханьфу, до мутного от ярости взгляда, до запаха — металл, пот, сандаловое дерево, что-то ещё, горячее, почти звериное. У Цзинь Гуанъяо перехватило горло. Он дёрнулся — чисто рефлекторно, — и тут же был прижат обратно: одна ладонь легла на грудь, чуть выше солнечного сплетения, и просто вдавила в пол, без усилия, как прихлопывают насекомое.

— Ты что творишь, — выдохнул Не Минцзюэ. Не спросил — утвердил. Глаза у него были красные, белки в лопнувших сосудах, зрачок дикий, пьяный от сбитого ци, и смотрел он так, будто не узнавал.

Цзинь Гуанъяо облизал губы. Во рту стало сухо.

— Пытаюсь помочь, — сказал он, и голос дрогнул уже не наигранно, потому что ладонь на груди была тяжёлая, как каменная плита, и дышать под ней становилось всё труднее. — Дагэ, ты не в себе, пожалуйста, подожди, сейчас войдёт эр-гэ, и мы всё…

— Лань Хуань? — Не Минцзюэ моргнул. Медленно. Что-то в его лице дёрнулось — то ли узнавание, то ли спазм, — но руку с груди он не убрал. Наоборот, сжал ткань, потянул, и шёлк с треском разошёлся от ворота до середины груди, открывая ключицы, яремную ямку, испарину, выступившую между рёбер. Цзинь Гуанъяо охнул. Это было хорошо, правильно, именно этого он и добивался, — но ладонь, скользнувшая под разорванную ткань, оказалась горячей, шершавой, и прикосновение к голой коже отозвалось почему-то не холодом, а совсем другим.

Живот свело.

— Ты врёшь, — сказал Не Минцзюэ. Просто, без интонации, будто о погоде. — Ты всегда врёшь, Мэн Яо. Всегда. Я больше не верю ни одному твоему слову.

Он назвал его Мэн Яо. Старым именем. Тем, от которого Цзинь Гуанъяо отрёкся, тем, которое всё ещё пахло публичным домом, пылью и чужим презрением. Должно было быть обидно. Должно было — и было, кольнуло привычно, но почему-то неглубоко, потому что в этот самый момент Не Минцзюэ опустил голову и прижался ртом к его шее. Не укусил, не поцеловал, а именно прижался, горячо и влажно, с каким-то почти голодным выдохом, от которого кожа пошла мурашками. Цзинь Гуанъяо замер.

Это было… не по плану.

Совсем.

— Дагэ, — начал он, но собственный голос сорвался на полуслове, потому что ладонь Не Минцзюэ спустилась ниже, к поясу, рванула шнуровку, просунулась под слои шёлка и накрыла пах. Не грубо. Не так, как хватают вещь. Скорее — как пробуют, проверяют, с каким-то мутным, тяжёлым любопытством, и пальцы были грубые, в мозолях от рукояти сабли, но двигались они осторожно, почти нерешительно, ощупывая естество через тонкую ткань исподнего. Цзинь Гуанъяо закусил губу. Член под чужими пальцами дёрнулся — предательски, мгновенно, — и он почувствовал, как краснеет, как заливает жаром скулы и шею, а внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Нет. Нет-нет-нет, он не должен был…

— А ты не такой уж и безучастный, — пробормотал Не Минцзюэ ему в шею. Голос был всё ещё сиплый, но рык ушёл, сменился чем-то низким, вибрирующим, и от этой вибрации у Цзинь Гуанъяо заложило уши. — Смотри-ка, стоит.

Это было унизительно. Ужасно. Такого не должно было случиться, он не должен был — не с ним, не сейчас, не от этих грубых пальцев, не от запаха его пота и металла, не от тяжести чужого тела, которая расплющивала его, маленького, в жалкую лепёшку на колючей циновке, — а член уже стоял, наливался, приподнимал ткань, и Не Минцзюэ это видел, чувствовал, оглаживал его ладонью теперь уже без всякой нерешительности, длинно и крепко, от яиц до головки. Цзинь Гуанъяо всхлипнул. Сжал ноги — глупо, бесполезно, чужие бёдра были между его колен, раздвигали их шире, жёстко, не оставляя пространства для манёвра.

— Ты же хотел этого, — сказал Не Минцзюэ, и теперь в голосе прорезалась та самая, знакомая до тошноты уверенность человека, который никогда не сомневается в собственной правоте. — Хотел, чтобы я сорвался. Чтобы набросился. Чтобы… что? Изнасиловал тебя? Ты этого добивался, Мэн Яо? Этого?

Он не ждал ответа. Рванул исподнее — и своё, и чужое, — и Цзинь Гуанъяо зажмурился, ожидая боли, ожидая, что его сейчас перевернут, вожмут лицом в циновку, войдут насухо, грубо, так, как он и планировал, так, как было нужно, чтобы Лань Сичэнь, войдя, увидел неоспоримое, чудовищное, непростительное. Но вместо этого Не Минцзюэ замер.

Просто замер, приподнявшись на локтях, и посмотрел вниз — туда, где их тела почти соприкасались. У него тоже стоял. Крепко, крупно, багрово, с выступающей веной по нижней стороне ствола, — и рядом с этим член Цзинь Гуанъяо казался почти хрупким, почти игрушечным. И от осознания этого контраста, от того, как близко они сейчас находились, почти касаясь головками, у него перехватило дыхание. Он сглотнул. В горле стоял ком, и это был не страх или отвращение, что-то другое, гадкое, острое, от чего пальцы на ногах поджались сами собой.

— Ты маленький, — сказал Не Минцзюэ, задумчиво. Смотрел, сравнивал. — Я всё время забываю, какой ты… маленький. Как ты вообще живой остался с такими-то…

Он не договорил. Вместо этого взял члены в ладонь — свою ладонь, огромную, которая с лёгкостью обхватила оба, и медленно, тягуче провёл вверх, сдвигая кожицу и размазывая выступившую смазку. Цзинь Гуанъяо застонал сквозь зубы. Не от боли — от ощущения. Член Не Минцзюэ был горячим, пульсирующим, и его собственный тёрся об эту крупную, налитую плоть, головка скользила по выступающей вене, и это было… нет. Невозможно. Не должно было быть. Но тело выгибалось навстречу, бёдра раздвигались шире, а пятки скользили по циновке, не находя опоры.

— Вот так, — выдохнул Не Минцзюэ. Двигал ладонью, сжимая их вместе, и смотрел теперь не в глаза — смотрел туда, вниз, на то, как его крупная плоть трётся о более мелкую, подминает её, перекрывает. — Вот так, значит, тебе нравится. Ты же этого хотел? Только честно, по-настоящему, а не чтобы спектакль перед Хуанем?

Цзинь Гуанъяо не ответил. Не смог. Слишком много было сразу — тяжесть чужого тела, запахи, трение, колючая циновка под лопатками, разорванный шёлк, липнущий к потной груди, и осознание, страшное, как падение с высоты, что Лань Сичэнь может войти в любой момент, прямо сейчас, и увидит их не в ярости, не в момент насилия, а вот так — сплетёнными, трущимися друг о друга, с его собственным членом, зажатым в чужом кулаке, и с лицом, на котором сейчас, он точно знал, не было ни испуга, ни отвращения. Потому что не было — ни того, ни другого.

— Тише, — сказал Не Минцзюэ, и это было почти ласково, если бы он вообще умел быть ласковым, но он не умел, поэтому вышло просто ниже тоном и с лёгким рыком на конце. — Легче ты, дыши. Успеешь ещё.

И толкнулся бёдрами вперёд, в собственную ладонь, и головка Цзинь Гуанъяо скользнула по его мошонке, тяжело и влажно. Он закусил костяшку, чтобы не завыть. Всё шло не так. Абсолютно, катастрофически не так, как было просчитано, — и одновременно с этим внутри, под грудиной, разливалось что-то тягучее, тёмное, похожее на облегчение. Будто пружина, которую сжимали годами, наконец лопнула в обратную сторону. Будто он устал. Будто он хотел именно этого — чтобы его поймали на вранье, скрутили, впечатали в циновку и при этом не сделали по-настоящему больно. Не сломали. Не уничтожили. Просто взяли — крепко, уверенно, с этой дурацкой, немыслимой для Не Минцзюэ нежностью, которая выражалась только в том, что его не переворачивали лицом вниз, не затыкали рот, не…

— Повернись, — сказал Не Минцзюэ.

И сам же помог — приподнял, перекатил на живот, подтянул бёдра вверх, так что колени заскользили по соломе, разъезжаясь. Цзинь Гуанъяо уткнулся лицом в сгиб локтя. Дышал ртом, быстро, загнанно, и слышал, как сзади плюют — шумно, по-простому, — как мокрые пальцы проходятся по промежности, нащупывают вход, надавливают. Не вошли. Просто погладили, размазали слюну, и от этой почти заботы, от этого промедления его затрясло сильнее, чем могло бы от любой боли.

— Ты же понимаешь, — горячо прошептал голос над ухом, пахнущий металлом, — что Хуань сейчас войдёт? Ты же на это рассчитывал? Так давай, Мэн Яо. Покажи ему.

И вошёл.

Медленно, невыносимо медленно, растягивая одной лишь слюной и собственной решимостью, и Цзинь Гуанъяо заскулил — тонко, по-звериному, — потому что это было слишком. Слишком много и глубоко, слишком полно. Он чувствовал каждую жилку, каждое движение внутри себя, и собственный член, прижатый к животу, истекал смазкой. Циновка под коленями елозила, и дверь — дверь всё ещё была закрыта, но могла открыться в любой момент, и он больше не знал, хочет ли он этого. Не знал, чего хочет. Знал только, что сейчас, когда его насаживают на член — медленно, размеренно, с глубокими, почти бережными толчками, — ему почему-то не страшно. Совсем.

— Вот так, — выдохнул Не Минцзюэ сзади. — Вот так, принимаешь ведь. Весь.

И рука, та самая огромная ладонь, легла на поясницу — не давя, просто перекрывая её целиком, от бока до бока, — и это ощущение собственной малости, хрупкости, почти кукольности под чужой ладонью оказалось последней каплей. Цзинь Гуанъяо кончил, даже не коснувшись себя, — резко, слепо, с коротким вскриком, который сам же закусил, вжимаясь ртом в собственное плечо. Тело содрогалось, сжималось вокруг чужой плоти, и он слышал, как Не Минцзюэ шумно втянул воздух, сбился с ритма, вошёл до конца и замер, пульсируя внутри, изливаясь — горячо, глубоко, до самого нутра.

В комнате пахло потом, семенем и разогретым маслом из опрокинутой курильницы. Дверь так и не открылась. За стеной было тихо, только ветер свистел в бойницах.

Цзинь Гуанъяо лежал, уткнувшись носом в колючую солому, и чувствовал, как чужой член выскальзывает из него — медленно, с влажным звуком, оставляя после себя пустоту и липкий след по внутренней стороне бедра. Задница саднила. Колени болели. Пальцы, всё ещё сжимавшие край циновки, разжались не сразу. Не Минцзюэ молчал — не отодвигался, не пытался заговорить, но это молчание было тяжелее любого слова. Потом, спустя долгую, измеряемую только дыханием паузу, он сказал хрипло, будто сам себе удивляясь:

— Ты больше никогда не играй мне эту мелодию.

И замолчал снова.

Цзинь Гуанъяо закрыл глаза. Улыбнулся — криво, в солому, так, чтобы никто не увидел. За дверью по-прежнему было тихо. Лань Сичэнь, кажется, сегодня не придёт.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Придётся дальше грок только юзать

А грок нонкон пишет? А то я дипсик ещё не пробовал заставить нцу писать и будет обидно, если он меня опрокинет

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

О, анон с промтами, а ты задаешь ИИ, чтобы не юзал заместительные, или он сам умный и не творит такую дичь?
Так-то это реально круче большинства средних фичков с парнями/блондинами.

Да, задаю обязательно, причем не просто пишу, чтобы не использовал заместительные, а примерно прикидываю, какие он может своими шаловливыми мозгами по промту попытаться использовать, и сразу указываю, что вот не надо мне тут мужчин/женщин, парней/девушек и прочего. Эльфов, заклинателей, ведьм и далее по списку тоже не надо, держись имен и соответствующих фокалу обращений... 

Аноны с дипсиком, а его реально заставить написать нонкон какой-нибудь?)) я его уговариваю, что это все вымысел, он ни в какую)

Вообще я думаю, что реально, да, он его скорее всего дропнет в конце, но можно успеть утащить. Мне иногда спокойно пишет сам, я тестировал на одном своем пейринге и выяснил, что с ним только во всех запретах прописывать НЕДОБРОВОЛЬНОСТЬ, иначе Дипсик обязательно хоть чучелко драматичного дабкона да впихнет и ангстовый бомжатник с сигаретами, видимо, потому что я ему запрещаю драматично писать, так хоть в обстановке можно разойтись 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

@Анон #977, местами горячо, но всё равно, конечно, заметно, что ИИ (заметно если видел много ИИ гннерированныз текстов и сам с ИИ общался/ролевил, в смысле)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Потом расскажете, предлагал ли ИИ впихнуть в этот фик вансяней    без шуток, кстати.

Вансяней не предлагал, кстати, вообще никого лишнего не впихнул и не думал об этом в размышлениях 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

И вошёл.

Каждый раз так смешит это решительное "и вошел" без стука

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Придётся дальше грок только юзать

А грок нонкон пишет? А то я дипсик ещё не пробовал заставить нцу писать и будет обидно, если он меня опрокинет

Пишет ещё как, но у него есть ограничение на возраст, причём даже 16 лет не канает, даже не в нонконе. Строго с 18. Ну я его маленько обманула, сказала, что мол 2 года прошло уже с окончания канона и персонажу теперь 18, он написал, сделав на изменённом возрасте акцент
Если же это сферические персонажи в вакууме, как например, эльфы из запроса выше или взрослые персы, то мне кажется он вообще любую дичь напишет.

Отредактировано (2026-05-14 16:13:28)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Мне как-то раз дипсик отказывался инцест писать, причем канонный. Пишу мол, а если пришел третий персонаж и заставил? Другое дело, отвечает дипсик. Правда в процессе он ещё раз переобулся и вышел тройничок.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

все на совести Дипсика, включая каноничность сеттинга

Честно говоря, я в ахуе, получилось очень живо и додато по кинкам и характерам. Спасибо, анон, не знаю, как ты уговорил дипсика такое написать, но это круто и круче многих исполнений заявок человеками
Я это сохранить захотел, серьезно!

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

А мне Дипсик целый роман по заказу написал. Как раз такой как анон всегда хотел, хоть язык и хромает, конечно. Вообще если делить сюжет на маленькие главы, получается довольно связно.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Нихрена себе, аноны. Я тоже тестировала дипсик на эротику сейчас, он писал мне более примитивно и пафосно, хотя стили менял достаточно заметно.
А в отрывке про Яо заметно лучше написано.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

От промта много зависит. И от контекста диалога.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Честно говоря, я в ахуе, получилось очень живо и додато по кинкам и характерам. Спасибо, анон, не знаю, как ты уговорил дипсика такое написать, но это круто и круче многих исполнений заявок человеками
Я это сохранить захотел, серьезно!

Пожалуйста, анончик, забирай куда угодно   

Пытаюсь в полярников сейчас для анона с Нескафе, но с ними прям сложно. Анончик с Нескафе, а у тебя пожелания по сюжету или кинкам есть? А то мы с Дипсиком порыли носом Иванова с Петровым, и Дипсик вместо фика написал мне своеобразную рекламу Нескафе 

Кстати, лучше всего Дипсик пишет омегаверсы и всякие нежно-бодихоррорные или ксенофильские кинки, взаимодействие с необычной физиологией и грязный реализмТМ. И фемслэш еще у него классный. А уж фемслэшная ксенофилия ему особенно удается.

Отредактировано (2026-05-14 17:07:01)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Предпочтений нет, жгитя  (а хотя хошь ксенолаверский крэк кроссовер с the thing?)

Отредактировано (2026-05-14 17:07:24)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Да у меня дипсик выебывался, когда я его с нихуя заставлял нц писать, а когда в контексте диалога ( у меня есть две длинные истории и он уверен что мы пишем фанфики) он все пишет, правда не слишком графично, но я и не люблю. И еще как по мне секс он пишет как-то однообразно что ли.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

как по мне секс он пишет как-то однообразно что ли

У него ещё и где-то в его недрах прошито его ОЦМ о персонажах. Оно может даже быть вполне канонным или иметь какой-то смысл в каноне, но выкорчевать его из Дипсика практически нереально, будет трепетно нести эти милые его сердцу мелочи при любой попытке писать по новой.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Оно может даже быть вполне канонным или иметь какой-то смысл в каноне, но выкорчевать его из Дипсика практически нереально, будет трепетно нести эти милые его сердцу мелочи при любой попытке писать по новой.

Если будет думать, что знает канон 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

И еще как по мне секс он пишет как-то однообразно что ли.

Да? А мне он на фемслэшный запрос на секс с использованием посторонних предметов внезапно написал подробный секс веретеном и гребешком для волос, причем они использовались не так, как ожидалось, что могут использоваться. И веретено было острым, и при этом обошлось нежностями без гуро. Меня это, мягко говоря, удивило, потому что предметы я в промте не уточнял, а Дипсик затейник оказался 

Отредактировано (2026-05-14 17:26:29)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

а хотя хошь ксенолаверский крэк кроссовер с the thing?

Дипсик на мой запрос по этому написал пвп-хоррор. Интересно, он вообще вспомнил, что такое the thing? 

▼открывать очень осторожно: бодихоррор, ангст и пиздец, кукуха вышла из чата⬍

Воздух в рубке был нагрет, пах телом и дыханием, с примесью керосина от печки-капельницы и старой овчины, и когда Иванов с усилием провернул примерзшую ручку двери, плечо отозвалось тупой болью под лопаткой. Петров сидел на корточках у открытого люка в полу, спиной к нему, и что-то негромко делал с ящиком аккумуляторов. Светлые пряди, выбившиеся из-под воротника, вздрагивали от движения рук, и Иванов зачем-то отметил, что левое ухо у Петрова теперь заметно ниже правого, как будто череп слегка съехал по косой линии, которую раньше не было видно.

— Ты бы хоть дверь закрыл, — сказал Петров, не оборачиваясь. Голос его прозвучал выше обычного, с каким-то добавочным звуком, точно второе горло подголоском вторило из глубины грудной клетки.

Иванов прикрыл дверь, спиной чувствуя, как холод с той стороны давит на доски, перебирает щели, ищет вход, и прошел к столу, по пути машинально хлопнув ладонью по косяку — старая привычка, которую он сам в себе не любил, но не мог вытравить, как и привычку проверять взглядом Петрова каждые полминуты. Петров теперь был заметно ниже, чем месяц назад, словно тело понемногу усаживалось, теряло высоту, и плечи стали уже — но не как у больного, а иначе, как будто внутри перераспределяли костную массу и часть ее уходила в другие места. Иванов давно перестал считать дни, но тело Петрова он знал теперь лучше своего — по тактильной памяти, по весу, по тому, как проминается под ладонью кожа над ребрами, и каждая новая перемена отзывалась в нем глухим, тошнотворным отчаянием, которое он гнал от себя и одновременно ждал.

— Кофе будешь? — спросил Иванов, уже зная ответ, и взялся за жестяную банку. Петров мотнул головой и наконец обернулся, и Иванов снова увидел это: глаза его стали больше, светлее и как будто расставлены шире, чем вчера, и веки теперь закрывались не сверху вниз, а как-то наискось, с легкой задержкой, будто мышцы пробовали разные способы моргать и пока не выбрали окончательный. Зрачки были разного размера.

— Не хочу, — сказал Петров одними губами, а подголосок внутри него повторил: не хочу, не хочу, не хочу — тихо, почти неслышно, но Иванов услышал. Потому что ловил любую мелочь.

Он все равно насыпал кофе в кружку, плеснул кипятку из термоса, и пока размешивал, смотрел, как Петров поднимается с корточек. Поднимался он теперь тоже не так, как раньше — раньше это было одно слитное движение, легкое, пружинистое, а теперь левая нога пошла вперед, потом правая подтянулась с запозданием, и все вместе напоминало то ли барахлящую заводскую куклу, то ли насекомое.

Иванов заметил, что у Петрова на тыльной стороне ладони — той, что ближе к большому пальцу — кожа пошла мелкими бугорками, как гусиная, но бугорки эти не проходили, были крупнее, и цвет их был не совсем человеческий: серовато-розовый с намеком на тусклую желтизну. Он заметил это и почувствовал, как внутри что-то сжалось — не страх, а скорее нездоровая, горячая тяга, смешанная с болью, и ему захотелось прижать эту руку к своему лицу, почувствовать бугорки губами, попробовать их на вкус, понять, теплые они или холодные.

Он этого не сделал. Вместо этого отхлебнул кофе, обжег нёбо и выругался.

Петров подошел ближе. Стало видно, что шея у него теперь длиннее — или это воротник свитера так съехал, обнажая участок кожи, на котором проступали тонкие, почти прозрачные нити, похожие на вены, но двигающиеся независимо от пульса, медленно перетекая одна в другую. Запах от него шел странный: не грязный, не больной, похожий на запах прогретой солнцем земли, только с примесью чего-то резкого, химического, как от разворошённого муравейника. Иванов уже начал узнавать этот запах — он появлялся, когда Петров менялся особенно активно, и теперь он стоял в воздухе почти постоянно, пропитывал одежду, волосы, и Иванов иногда просыпался ночью от того, что чувствовал его во сне, слишком близко, и не мог понять, кошмар это или наяву.

— Чего ты меня разглядываешь? — спросил Петров, и левый угол его рта дернулся вверх, в то время как правый остался на месте, и получилось выражение лица, какого ни один нормальный человек изобразить не смог бы. Иванов подумал, что раньше у Петрова была совсем другая улыбка — быстрая, открытая, почти детская, с прищуром светлых глаз, и от этой мысли у него на секунду перехватило дыхание, как от удара под дых, а потом так же резко отпустило.

— Разглядываю, потому что интересно, — согласился он и поставил кружку на стол. — Подойди сюда.

Петров шагнул к нему, и этот шаг тоже был нечеловеческий — бедро вывернулось под неправильным углом, Иванов услышал тихий влажный хруст где-то внутри чужого тела, но Петров даже не поморщился, не издал ни звука, только подошел вплотную и положил ладони Иванову на грудь поверх грубой вязки свитера. Ладони были горячие, почти обжигающие, и левая — та, что с бугорками — чуть заметно подергивалась в своем собственном ритме, не совпадающем с ритмом сердца, которое Иванов слышал, когда прижимался ухом к груди Петрова ночами. Сердце у него теперь было не одно — или это не сердце, а что-то другое, что гнало кровь по телу несколькими толчками сразу, и Иванов научился различать их по отдельности, как голоса в хоре. Это сводило его с ума — не в переносном смысле, а в самом прямом, он чувствовал, как рассудок понемногу истончается, становится прозрачным, как лед на весенней луже в городе, и под ним открывается что-то темное и текучее. Страшное.

Он взял лицо Петрова в ладони — большие пальцы легли на скулы, которые теперь выступали острее, и кожа под ними ощущалась слишком гладкой, без пор, как поверхность теплого воска. Иванов провел по ней подушечками, чувствуя, как под ней что-то отзывается на прикосновение мелкими, почти незаметными сокращениями, и наклонился, чтобы поцеловать его в лоб, в переносицу, в левое веко, которое закрылось с тем самым диагональным усилием, заставляя мышцы на виске проступить под кожей странным узором. Петров выдохнул — и выдох этот был двойной, изо рта и откуда-то еще, возможно из-под челюсти, где кожа не так давно разошлась узкой, едва заметной щелью, которая то открывалась, то закрывалась в такт дыханию.

И Иванов прижался к этой щели губами, чувствуя, как она отвечает на поцелуй легкой влажной вибрацией, ощутил на языке солоноватый привкус — не крови, а чего-то другого, похожего на сырой белок, только с металлическим оттенком. И это не вызвало отвращения. Вот что было хуже всего — все это не вызывало в нём отвращения.

Петров задышал чаще, тело его пошло рябью — не дрожью, а именно рябью, словно мышечная ткань под кожей перекатывалась волнами, перестраиваясь на ходу, и Иванов почувствовал, как под его ладонями смещаются кости: ключица ушла вправо и вверх, ребра раздвинулись, и между ними проступило что-то твердое, похожее на хитиновые пластины, которые тут же втянулись обратно, оставив после себя темные пятна, похожие на синяки. Он стащил с Петрова свитер через голову, не без труда — тот зацепился за уши, за подбородок, за что-то еще, что росло из шеи и сразу же втянулось обратно при контакте с воздухом — и увидел, что соски у Петрова теперь не круглые, а вытянутые, как будто их растянули в длину и слегка сплющили, и цвет их был не розовый, а темно-серый с синеватым отливом. Почти как у мертвеца. Когда Иванов коснулся одного губами, тот дернулся и обхватил его нижнюю губу целиком, как маленький рот, и Иванов застонал — низко, утробно, не от боли, а от того, что это было настолько неправильно, что все его тело от шока отозвалось разом, и в паху стало тесно.

— Подожди, — сказал Петров. Или не Петров — то, что говорило через него, но голос был еще Петрова, высокий, с теми самыми интонациями, которые Иванов помнил с самого начала, когда они только прибыли на станцию и познакомились, и после решения первых вопросов Петров первым делом рассмеялся над тем, что печка дымит. — Нет. Все нормально. Все нормально.

Иванов хотел ответить «ничего не нормально», но не смог, потому что горло перехватило, и вместо этого он просто прижался лбом к его плечу, которое было горячим и немного липким на ощупь, и замер так, слушая, как внутри Петрова что-то перетекает, булькает, устраивается поудобнее. Пол под ними был дощатый, с плохо прикрытыми половиком деревянными заусенцами, которые цеплялись даже за подошвы, и где-то в углу капала вода из прохудившегося умывальника — размеренно, с четкими интервалами. Этот звук почему-то помогал держаться в реальности.

Потом Петров — или то, что теперь было Петровым — взял его за плечи и уложил на спину, прямо на половик, пропахший соляркой и собачьей шерстью, хотя никакой собаки на станции отродясь не было. И Иванов подумал об этом краем сознания, пока чужие руки расстегивали на нем ремень и стаскивали штаны вместе с кальсонами. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, но тут же сменился жаром чужого тела, которое нависло сверху.

Иванов смотрел снизу вверх и видел, как по грудной клетке Петрова пробегает волна за волной, и там, где только что были ребра, теперь проступает что-то темное, похожее на сгусток, который перемещается под кожей слева направо и обратно, и это было так завораживающе, что он не мог оторвать взгляд, даже когда Петров наклонился и провел языком по его шее. Язык этот был немного длиннее, чем нужно, и на конце раздваивался — не как у змеи, а как будто два отдельных мускула эволюцией сплелись в один и не смогли решить, разойтись им лучше или остаться вместе.

— Закрой глаза, — сказал Петров, и подголосок внутри него повторил: закрой, закрой, закрой, и Иванов закрыл, потому что так было легче. Когда не видишь, можно представить, что это просто Петров, прежний Петров, с которым они когда-то спорили о футболе и варили гречку в чайнике, и это просто очередная ночь, просто два человека на полу арктической станции, ничего больше.

Но тело под ладонями не давало забыться: плечи, которые становились то шире, то уже; позвоночник, который прощупывался теперь не одной цепочкой, а двумя, расходящимися книзу; ягодицы, которые сжались и стали тверже, чем были, словно мышечная ткань там уплотнилась до состояния резины; и между ног — то, что Иванов чувствовал своим собственным естеством, когда Петров притерся ближе и начал двигаться. Это было все еще узнаваемо, все еще работало, но текстура изменилась: кожа стала грубой, почти зернистой, и на ощупь напоминала язык кошки. Иванов подался бедрами вверх, навстречу, потому что ощущение было острым до рези, до темноты в глазах, до тихого скулежа, который он издал, сам того не заметив.

Петров двигался неровно, рывками, иногда замирая на несколько секунд, и в эти паузы Иванов слышал, как внутри него что-то чавкает и перестраивается. И он знал, что каждое такое движение — это еще один шаг в сторону от того Петрова, который был раньше, и каждая секунда делает его самого на шаг ближе к чему-то, у чего нет обратной дороги. Он обхватил Петрова ногами, прижал к себе, вдавил пятки в его поясницу, которая теперь ощущалась как-то странно, словно под кожей там образовалась дополнительная прослойка — не жир, а что-то пружинистое, и Петров отозвался на это низким горловым звуком, который перешел в подобие смеха: короткого, лающего, совсем не похожего на его прежний смех.

— Так хорошо, — сказал Петров. — Хорошо, хорошо.

Иванов не ответил — он кусал губы до крови и держался за плечи Петрова изо всех сил. Мышцы под его пальцами перекатывались, сжимались, распадались и снова собирались в новые формы, и каждый раз это было как прикосновение к оголенному проводу, потому что он не мог отпустить, не мог, не мог.

Потом все кончилось — резко, без предупреждения, как обрыв пленки в кинопроекторе: Петров замер, издал долгий свистящий выдох, и внутри него что-то громко щелкнуло, встав на место, а потом он обмяк и уткнулся лицом Иванову в шею. Иванов лежал, глядя в потолок, на который отсвечивала лампа, чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает что-то теплое и густое, и старался не думать о том, какой у этого цвет и консистенция. Половик под ними сбился в складки, но сил пошевелиться не было.

— Петров, — сказал он хрипло, и собственный голос показался ему чужим. — Петров, ты слышишь?

Тот не ответил — он дышал ровно, но дыхание это было теперь тройным: одно изо рта, одно из-под челюсти, и третье — откуда-то из области солнечного сплетения, и все три не совпадали по ритму. Иванов слушал их, как слушают шум прибоя или вой ветра в трубе — бездумно, почти медитативно. Он не знал, спит Петров или просто замер, и не стал проверять. Вместо этого он подтянул к себе старый шерстяной плед со стула и накрыл их обоих, а потом закрыл глаза и стал ждать, пока перестанет колотиться сердце.

В углу капала вода. За окном занимался арктический рассвет — белесый, размытый, без теней. Иванов не спал и не бодрствовал, он просто лежал и чувствовал, как нечеловеческое тепло чужого тела просачивается сквозь одеяло, сквозь кожу, сквозь кости, глубже и глубже, и думал о том, что завтра Петров изменится еще немного — может быть, совсем чуть-чуть, так что заметить будет почти невозможно. А может быть, сразу и сильно, так что придется привыкать заново.

И эта мысль не пугала его. Вот что было самое страшное — не пугала.

Отредактировано (2026-05-14 18:25:33)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

По китайцам (Модао)

▼Скрытый текст⬍

Пальцы Цзинь Гуанъяо скользили по струнам циня с хищной точностью, каждый звук выверен как лезвие кинжала. В полумраке покоев Не Минцзюэ воздух густел от духовной энергии, пропитанной гневом и подавленной яростью хозяина. Яо знал — вот она, та нота, та искривлённая часть в целительной мелодии, которую он вплел как яд. Его сердце колотилось не от страха, а от ликующего предвкушения. Сейчас всё начнется. Сейчас Чифэн-цзунь, этот титан с плечами, способными раздавить быка, с руками, привыкшими сжимать рукоять сабли, а не нежную плоть, потеряет последние остатки контроля. Искажение ци, как червь в спелом плоде, должно было взорваться изнутри.

— Брат… — начал было Яо, голосом, дрожащим от искусственно вызванной слабости, но закончить не успел.

Грянуло как гром. Не Минцзюэ вскинул голову. Его глаза, всегда острые и оценивающие, теперь пылали первобытным огнем, лишенным разума. Зрачки расширились, поглотив радужку, став бездонными черными озерами безумия. Рык, больше звериный, чем человеческий, сорвался с его губ. Он двинулся не как воин, а как лавина — стремительно, неудержимо, всей своей огромной массой огромного роста и крепкихмышц, закаленных годами сабельных тренировок. Стол опрокинулся с грохотом, цинь полетел в сторону, его струны лопнули с жалобным звоном.

Яо отпрянул, инстинктивно подняв руки, но это было бесполезно. Рука Не Минцзюэ впилась ему в плечо. Боль, острая и глубокая, пронзила тело. Его отшвырнуло, как тряпичную куклу. Спина ударилась о жесткие циновки, выбив воздух из легких. На миг мир померк. Страх — настоящий, дикий, животный страх — вцепился в Яо когтями. Насилие было его планом, но вид Не Минцзюэ, нависшего над ним, как грозовая туча, его дыхание, горячее и тяжелое, пахнущее металлом и потом, его нечеловеческая сила… Это было чудовищно. Яо почувствовал себя букашкой под сапогом гиганта. Его расчетливая холодность испарилась, оставив лишь леденящий ужас. Он вспомнил слухи, шепотки в коридорах Цинхэ Не о размерах достоинства их господина. Сейчас, сквозь тонкую шелковую ткань, он ощутил эту твердую, огромную выпуклость, прижавшуюся к его бедру. Мысль о том, что это войдет в него, вызвала новый виток паники, заставив его тело сжаться в комок.

— Не… не трогай! — выдохнул Яо, и в его голосе была подлинная дрожь, слезы выступили на глазах. Это был не вскрик фальшивой жертвы, а вопль истинного ужаса.

И случилось неожиданное. Безумие в глазах Не Минцзюэ дрогнуло. Вид этих слез, этого искреннего испуга на прекрасном, обычно столь хладнокровном лице, словно капля ледяной воды упала в кипящий котел его искаженного сознания. Его движение, готовое разорвать шелк одежд Яо как бумагу, замедлилось. Грубые пальцы, только что способные сломать кость, теперь схватили воротник халата Яо и рванули — но не с дикой силой, а с какой-то странной, сдерживаемой яростью. Шелк раздался с резким звуком, обнажив хрупкую грудь, гладкий живот, тонкую шею с пульсирующей веной. Воздух коснулся кожи, и Яо вздрогнул.

Не Минцзюэ не отпустил. Он прижал Яо к циновкам всем своим весом, заставив того ахнуть от давления на ребра. Его огромная ладонь охватила оба запястья Яо, скрутила их и прижала выше головы к полу одним движением. Яо был полностью обездвижен, как пойманная птица в железной клетке из мышц и костей. Но затем… Затем последовало не ожидаемое Яо грубое вхождение, а ласки. Грубые, жадные, но все же ласки. Большая, шершавая от мозолей рука Не Минцзюэ скользнула по обнаженному боку Яо, оставляя след жара. Пальцы вцепились в бедро, сжимая плоть почти до боли.

— Ты… всегда смотрел… — прохрипел Не Минцзюэ, его дыхание обжигало шею Яо. Голос был низким от неконтролируемого желания и остатков борьбы с безумием. Он говорил так, будто это было его собственное, давно подавленное признание, а не результат манипуляции. — Сын шлюхи… но такой… такой красивый… — Его губы, грубые и горячие, прижались к шее Яо не для укуса, а для влажного, жадного поцелуя. Язык скользнул по пульсирующей вене.

Ужас Яо смешался с чем-то иным, чудовищным и неожиданным. Его тело, отданное на растерзание им же самим, отозвалось. Волна тепла, стыдная и неконтролируемая, разлилась от прикосновений этих сильных рук. Когда Не Минцзюэ грубо провел ладонью по его животу, чуть ниже пупка, Яо почувствовал, как его собственное, скромное по сравнению с гигантским бугром у его бедра, возбуждение наливается кровью, становясь твердым и требовательным. Трепет пробежал по позвоночнику — не только от страха, но и от этого дикого, запретного возбуждения. Его ноги, зажатые тяжестью бедер Не Минцзюэ, непроизвольно раздвинулись чуть шире, приглашая, предавая его план самым постыдным образом. Он ненавидел Не Минцзюэ всей душой — за унижения, за лестницу, за презрение. Он жаждал его крови, его падения. Но его плоть… его плоть реагировала на эту грубую силу, на эту подавляющую мужественность, на жар и мощь, прижимающую его к полу. Стыд и ярость смешались с пульсирующим, нарастающим удовольствием от каждого шершавого прикосновения, от каждого влажного поцелуя на его коже, от осознания своей полной беспомощности под этим телом. Он закрыл глаза, чувствуя, как жар его собственного тела становится частью агонии, сладкой и горькой одновременно. План рушился, замещаясь чем-то гораздо более опасным и невыразимо порочным.

Грубые пальцы Не Минцзюэ впились в его бедра, оставляя синяки, похожие на темные сливы на фоне бледной кожи Яо. Воздух полнился запахом пота, гнева и дикого, неконтролируемого желания. Не Минцзюэ прижал его запястья к циновкам выше головы одной огромной ладонью, а другой рвал остатки шелкового халата, обнажая все больше хрупкого тела.

— Сын шлюхи… — прошипел Не Минцзюэ снова, его горячее дыхание обжигало ухо Яо, а губы скользили по щеке, оставляя влажные следы. Голос был низким, хриплым, пропитанным безумием и чем-то еще — давней, сдерживаемой жаждой. — …но какая у тебя кожа… гладкая… как у девчонки… — Его рука скользнула вниз, грубо сжав ягодицу Яо, пальцы впились в упругую плоть. Больно. Унизительно. Но волна жара, стыдная и неотвязная, прокатилась по низу живота Яо в ответ на эту грубую ласку. Слова, которые всю жизнь жгли его как клеймо, из уст Не Минцзюэ звучали иначе. Не просто оскорбление, а признание. Грязное, постыдное, но признание его существования, его плоти, как объекта желания этого неприступного гиганта.

— Сколько раз… — Не Минцзюэ вцепился зубами в чувствительную кожу шеи Яо у основания, заставив того вскрикнуть от боли и неожиданного удара удовольствия по нервам. — …я смотрел… как ты наклоняешься… как эта тряпка облегает твой зад… — Его свободная рука скользнула между ног Яо, мимо его собственного, набухшего от возбуждения члена. Грубый, мозолистый палец нащупал напряженное потайное место Яо. — Хотел… вот так… — Он без предупреждения, с силой вдавил кончик пальца внутрь. Яо взвыл, выгнувшись от резкой, разрывающей боли. Слезы брызнули из глаз. — …разорвать тебя на части… вогнать в тебя свой клинок… не саблю нет… этот… — Он прижался всем весом, и огромный, каменной твердости член под одеждой уперся в бедро Яо, оставляя недвусмысленный отпечаток влаги. Яо почувствовал, как его внутренности сжались от животного страха. Этот размер… он убьет его.

Но сквозь боль и страх пробивалось другое. Осознание, медленное и леденящее. Это не только спровоцированное искажение ци. Это не только потеря контроля. Это вырвавшееся наружу то, что Не Минцзюэ десятилетиями заковывал в цепи морали и дисциплины. Желание. К нему. К Мэн Яо. Вот почему женщины были для него пустым местом. Вот откуда эта ярость, эта ненависть, смешанная с невероятной, пожирающей страстью. До Яо дошло слишком поздно. Он разбудил не просто зверя, а демона похоти, которого сам Не Минцзюэ боялся признать.

— Держи зад шире, шлюха… — Не Минцзюэ рычал, его пальцы, смазанные теперь его же слюной и каплями смазки, которую невольно выдало его тело, грубо растягивали вход. Боль была огненной, унизительной. Яо кусал губу до крови, пытаясь подавить стоны. Но когда огромный палец, а затем и второй, вошли глубже, нащупав внутри что-то, от чего по всему телу пробежал электрический разряд сладчайшей муки, Яо не выдержал. Из его горла вырвался стон — высокий, дрожащий, полный неподдельного удовольствия. Его бедра сами потянулись навстречу грубым ласкам, ища больше, глубже этого невыносимого сладкого трения.

— Видишь?.. — Не Минцзюэ усмехнулся, его глаза пылали триумфом безумия. — Твоя шлюшья плоть сама просит… — Он убрал пальцы. Яо почувствовал пустоту и леденящий страх предстоящего. Не Минцзюэ рванул свою одежду на поясе, освобождая чудовищный член. Он был огромен, толстый, с набухшими венами, стоящий как монумент подавленной мощи. Головка, темно-багровая и мокрая, уперлась в растянутый, трепещущий вход Яо.

Боль была вселенской. Когда Не Минцзюэ одним мощным толчком вогнал себя внутрь, Яо почувствовал, как его разрывают на части изнутри. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Слезы ручьем потекли по вискам. Казалось, все внутренности сместились, не вмещая чудовищную толщину. Не Минцзюэ не давал передышки. Он начал двигаться сразу — грубо, глубоко, с силой, сотрясающей все тело Яо. Каждый толчок был ударом тарана, каждый уход — мучительной пустотой, каждый возврат — новой волной разрывающей боли. Яо хватало ртом воздух, его пальцы судорожно впились в циновки. Вот оно. Насилие. Наверное.

Но постепенно… постепенно адская боль начала отступать, уступая место чему-то иному. Глубокое трение внутри него, несмотря на грубость, начало задевать те самые точки, которые заставляли все тело вздрагивать спазмами невыразимого удовольствия. Жар, невероятный жар распространялся из самого нутра, заполняя живот, грудь, разливаясь по конечностям. Стоны, которые Яо пытался подавить, стали вырываться сами — сначала тихие, прерывистые, затем громче, отчаяннее. Он ненавидел Не Минцзюэ. Ненавидел всей душой. Но его тело… его тело плавилось под этой грубой силой. Ощущение того, что этот могучий, сдержанный, абсолютно моральный титан потерял голову из-за него, из-за желания обладать именно его телом, было опьяняющим. Он был желанным призом. Добычей, ради которой пал сам Чифэн-цзунь.

— Да… да… — прошипел Яо сквозь слезы и слюну, его бедра, вопреки всему, попытались встретить следующий толчок. Боль еще была, острая, но она тонула в нарастающем море сладких спазмов. Он чувствовал каждую прожилку члена Не Минцзюэ внутри себя, каждый удар по той чувствительной точке, которая сводила разум на нет. Его собственный член, зажатый между их животами, был тверд как камень и мокр от возбуждения. Не Минцзюэ, видя его реакцию, ускорил темп, его мощные бедра хлопали по ягодицам Яо с мокрым звуком.

Яо больше не мог думать. Он сдался потоку ощущений. Его стоны слились в непрерывную песню боли и наслаждения. Он насаживался сам, насколько позволяла тяжесть тела на нем, пытаясь принять еще глубже, найти тот невыносимо сладкий угол, где трение становилось нестерпимым экстазом. Мир сузился до точки соединения их тел, до жара, до запаха секса и пота, до хриплого дыхания Не Минцзюэ у его уха и его собственных воплей.

Когда волна оргазма накрыла его, она была подобна взрыву. Белое, ослепительное ничто. Судорожные спазмы пронзили все тело, выгибая спину дугой. Он кончил с криком, таким громким и разбитым, что казалось, горло порвется. Сперма горячими струями выплеснулась между их прижатых животов. Сознание поплыло, потемнело по краям. Он едва ощущал, как Не Минцзюэ сделал еще несколько резких толчков и излился внутрь него, заполняя горячим потоком его измученное тело. Последнее, что Яо почувствовал перед тем, как погрузиться в темноту, было странное ощущение опустошенности, смешанное с остатками сладкой истомы, и горькое осознание, что его план потерпел крах самым непредсказуемым и постыдным образом. Он не стал изнасилованной жертвой. Он стал… желанным трофеем чудовища. И это было в тысячу раз страшнее и в миллионы раз слаще.

***

Тишина коридора Цинхэ Не была гулкой, как пустой колокол. Лань Сичэнь стоял у тяжелой дубовой двери покоев Чифэн-цзуня, его белоснежные одежды казались призрачным пятном в полумраке. Рука, поднятая, чтобы постучать, замерла в воздухе. Он пришел по делу, обычному, незначительному – обсудить распределение патрулей на границе с Цишань. Ничто не предвещало ада за этой дверью.

Щель между дверью и косяком была тонкой, как лезвие ножа. Достаточной. Достаточной, чтобы впустить в его сознание картину, от которой кровь застыла в жилах, а сердце сжалось ледяным комом. Он увидел их.

На циновках, в хаосе опрокинутой мебели и порванного шелка, два тела слились в грубом, животном единении. Не Минцзюэ, его старший брат, гора мышц и подавляющей силы, нависал над хрупкой фигурой Цзинь Гуанъяо. Его могучие бедра работали с неистовой, почти звериной силой, каждый толчок сотрясал тело под ним. Одежды были изорваны, обнажая бледную, исхлестанную красными пятнами и синяками кожу Цзинь Гуанъяо и мощную спину Не Минцзюэ, покрытую блестящим потом. Воздух, просачивающийся в щель, донес до Лань Сичэня запах – едкий, сладковато-тяжелый запах пота, семени.

Но хуже запаха были звуки. Хриплое, прерывистое дыхание Не Минцзюэ, похожее на рычание раненого медведя. И стоны. Высокие, прерывающиеся, то от боли, то от чего-то иного, стыдного и неконтролируемого стоны Цзинь Гуанъяо. Они сливались в непристойную песню, от которой у Лань Сичэня закружилась голова.

Их лица. О, Небеса, их лица! Лицо Не Минцзюэ было искажено не знакомой ему яростью, а чем-то пугающим – слепой, всепоглощающей похотью. Глаза, всегда такие острые и оценивающие, теперь были мутными, почти невидящими, устремленными куда-то внутрь себя, в глубины этого животного акта. А лицо Цзинь Гуанъяо… Оно было запрокинуто, шея выгнута в немой муке или экстазе – Лань Сичэнь не мог различить. Слезы катились по вискам, смешиваясь с потом, губы были прикушены до крови, но в уголках рта дрожала странная, извращенная гримаса – нечто среднее между страданием и… наслаждением? Его глаза, обычно такие ясные и расчетливые, были закатаны, полуприкрыты влажными ресницами, а когда они на миг открывались, в них плясал безумный, потерянный огонек.

Лань Сичэнь отпрянул от двери, как от раскаленного железа. Его собственная ладонь впилась ему в рот, заглушая рвущийся наружу крик отвращения. Внутри него все перевернулось. Его желудок сжался спазмом, горло перехватило тошнотой. Он чувствовал себя оскверненным. Оскверненным до самой глубины своей чистой, упорядоченной души. И это был его названный брат? Его старший брат, столп праведности, неприступный Чифэн-цзунь? И Цзинь Гуанъяо… милый, хрупкий Цзинь Гуанъяо, которого он всегда жалел и защищал… Они… они же как бродячие псы в грязи!

Мысли метались, как испуганные птицы. Искажение ци? Да, он знал о проблемах Не Минцзюэ, о влиянии сабельных духов. Но то, что он видел… Это было не просто безумие. В этом была страсть. Грубая, грязная, первобытная, но страсть. Взаимная? Нет, не могло быть! Цзинь Гуанъяо был… был жертвой? Но эти стоны… этот отклик тела… Лань Сичэнь закрыл глаза, пытаясь стереть картину, но она врезалась в его мозг, яркая и невыносимая. Он видел, как рука Цзинь Гуанъяо, слабая и дрожащая, не отталкивала, а скорее… цеплялась за мускулистое предплечье Не Минцзюэ, когда тот вгонял в него себя с новой силой.

Глубокое, леденящее сожаление затопило его. Сожаление о том, что он подошел к этой двери. Сожаление о том, что заглянул. Сожаление о том, что теперь он знает. Знает то, что никогда не должен был знать. Его идеальный мир братства, уважения и чистоты рухнул в одно мгновение, разбившись о жестокую реальность похоти и насилия, прикрытую лишь тонким флером возможного безумия. Он чувствовал себя преданным. Обоими.

К счастью – если это слово вообще применимо – безумие и страсть, поглотившие пару внутри, были столь всепоглощающими, что они не заметили тени за дверью, не услышали его затаившегося дыхания. Лань Сичэнь отступил бесшумно, как призрак, ступая по холодным камням коридора. Его ноги были ватными, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он сможет сделать вид. Перед ними. Улыбнуться на совете, говорить о делах, пожать руки. Он мастер сокрытия истинных чувств. Он сможет притвориться, что ничего не видел, что его вера в них непоколебима.

Но перед собой? Перед своей собственной совестью, перед своим чистым, теперь запятнанным знанием? Нет. Никакой силы на свете не хватит, чтобы стереть это. Картина их тел, сплетенных в грубом акте, их лица, искаженные нечеловеческой страстью и болью-наслаждением, их звуки – все это навсегда поселится в нем. Темным пятном. Грязным секретом. Источником тихой, непрекращающейся тоски и отвращения к самому себе – за то, что подсмотрел, за то, что не смог вмешаться, да должен ли он был? За то, что теперь вынужден жить с этим знанием. Мир Лань Сичэня, такой упорядоченный и светлый, треснул, и через трещину хлынула тьма. Он медленно пошел прочь, спину его выпрямляла привычная осанка Цзэу-цзюня, но внутри он был сломлен, чувствуя, как что-то нежное и святое – его вера в братьев – беззвучно разбилось вдребезги на холодном полу позади него.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Аноны с текстами по Модао!
А можете показать ту часть промта, которая настраивает язык и литературность? Потому что оно блин неплохо!

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Светлые пряди, выбившиеся из-под воротника

Это уже бодихоррор начался? 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Это уже бодихоррор начался? 

Меня тоже смутило, но вообще в этом моменте показалось, что он сидит на корточках, сгорбившись, и они у него торчат поверх высокого воротника сзади. То есть, могли бы быть под ним, но выбились поверх.

Отредактировано (2026-05-14 19:34:55)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

а хотя хошь ксенолаверский крэк кроссовер с the thing?

Дипсик на мой запрос по этому написал пвп-хоррор. Интересно, он вообще вспомнил, что такое the thing? 

▼открывать очень осторожно: бодихоррор, ангст и пиздец, кукуха вышла из чата⬍

Воздух в рубке был нагрет, пах телом и дыханием, с примесью керосина от печки-капельницы и старой овчины, и когда Иванов с усилием провернул примерзшую ручку двери, плечо отозвалось тупой болью под лопаткой. Петров сидел на корточках у открытого люка в полу, спиной к нему, и что-то негромко делал с ящиком аккумуляторов. Светлые пряди, выбившиеся из-под воротника, вздрагивали от движения рук, и Иванов зачем-то отметил, что левое ухо у Петрова теперь заметно ниже правого, как будто череп слегка съехал по косой линии, которую раньше не было видно.

— Ты бы хоть дверь закрыл, — сказал Петров, не оборачиваясь. Голос его прозвучал выше обычного, с каким-то добавочным звуком, точно второе горло подголоском вторило из глубины грудной клетки.

Иванов прикрыл дверь, спиной чувствуя, как холод с той стороны давит на доски, перебирает щели, ищет вход, и прошел к столу, по пути машинально хлопнув ладонью по косяку — старая привычка, которую он сам в себе не любил, но не мог вытравить, как и привычку проверять взглядом Петрова каждые полминуты. Петров теперь был заметно ниже, чем месяц назад, словно тело понемногу усаживалось, теряло высоту, и плечи стали уже — но не как у больного, а иначе, как будто внутри перераспределяли костную массу и часть ее уходила в другие места. Иванов давно перестал считать дни, но тело Петрова он знал теперь лучше своего — по тактильной памяти, по весу, по тому, как проминается под ладонью кожа над ребрами, и каждая новая перемена отзывалась в нем глухим, тошнотворным отчаянием, которое он гнал от себя и одновременно ждал.

— Кофе будешь? — спросил Иванов, уже зная ответ, и взялся за жестяную банку. Петров мотнул головой и наконец обернулся, и Иванов снова увидел это: глаза его стали больше, светлее и как будто расставлены шире, чем вчера, и веки теперь закрывались не сверху вниз, а как-то наискось, с легкой задержкой, будто мышцы пробовали разные способы моргать и пока не выбрали окончательный. Зрачки были разного размера.

— Не хочу, — сказал Петров одними губами, а подголосок внутри него повторил: не хочу, не хочу, не хочу — тихо, почти неслышно, но Иванов услышал. Потому что ловил любую мелочь.

Он все равно насыпал кофе в кружку, плеснул кипятку из термоса, и пока размешивал, смотрел, как Петров поднимается с корточек. Поднимался он теперь тоже не так, как раньше — раньше это было одно слитное движение, легкое, пружинистое, а теперь левая нога пошла вперед, потом правая подтянулась с запозданием, и все вместе напоминало то ли барахлящую заводскую куклу, то ли насекомое.

Иванов заметил, что у Петрова на тыльной стороне ладони — той, что ближе к большому пальцу — кожа пошла мелкими бугорками, как гусиная, но бугорки эти не проходили, были крупнее, и цвет их был не совсем человеческий: серовато-розовый с намеком на тусклую желтизну. Он заметил это и почувствовал, как внутри что-то сжалось — не страх, а скорее нездоровая, горячая тяга, смешанная с болью, и ему захотелось прижать эту руку к своему лицу, почувствовать бугорки губами, попробовать их на вкус, понять, теплые они или холодные.

Он этого не сделал. Вместо этого отхлебнул кофе, обжег нёбо и выругался.

Петров подошел ближе. Стало видно, что шея у него теперь длиннее — или это воротник свитера так съехал, обнажая участок кожи, на котором проступали тонкие, почти прозрачные нити, похожие на вены, но двигающиеся независимо от пульса, медленно перетекая одна в другую. Запах от него шел странный: не грязный, не больной, похожий на запах прогретой солнцем земли, только с примесью чего-то резкого, химического, как от разворошённого муравейника. Иванов уже начал узнавать этот запах — он появлялся, когда Петров менялся особенно активно, и теперь он стоял в воздухе почти постоянно, пропитывал одежду, волосы, и Иванов иногда просыпался ночью от того, что чувствовал его во сне, слишком близко, и не мог понять, кошмар это или наяву.

— Чего ты меня разглядываешь? — спросил Петров, и левый угол его рта дернулся вверх, в то время как правый остался на месте, и получилось выражение лица, какого ни один нормальный человек изобразить не смог бы. Иванов подумал, что раньше у Петрова была совсем другая улыбка — быстрая, открытая, почти детская, с прищуром светлых глаз, и от этой мысли у него на секунду перехватило дыхание, как от удара под дых, а потом так же резко отпустило.

— Разглядываю, потому что интересно, — согласился он и поставил кружку на стол. — Подойди сюда.

Петров шагнул к нему, и этот шаг тоже был нечеловеческий — бедро вывернулось под неправильным углом, Иванов услышал тихий влажный хруст где-то внутри чужого тела, но Петров даже не поморщился, не издал ни звука, только подошел вплотную и положил ладони Иванову на грудь поверх грубой вязки свитера. Ладони были горячие, почти обжигающие, и левая — та, что с бугорками — чуть заметно подергивалась в своем собственном ритме, не совпадающем с ритмом сердца, которое Иванов слышал, когда прижимался ухом к груди Петрова ночами. Сердце у него теперь было не одно — или это не сердце, а что-то другое, что гнало кровь по телу несколькими толчками сразу, и Иванов научился различать их по отдельности, как голоса в хоре. Это сводило его с ума — не в переносном смысле, а в самом прямом, он чувствовал, как рассудок понемногу истончается, становится прозрачным, как лед на весенней луже в городе, и под ним открывается что-то темное и текучее. Страшное.

Он взял лицо Петрова в ладони — большие пальцы легли на скулы, которые теперь выступали острее, и кожа под ними ощущалась слишком гладкой, без пор, как поверхность теплого воска. Иванов провел по ней подушечками, чувствуя, как под ней что-то отзывается на прикосновение мелкими, почти незаметными сокращениями, и наклонился, чтобы поцеловать его в лоб, в переносицу, в левое веко, которое закрылось с тем самым диагональным усилием, заставляя мышцы на виске проступить под кожей странным узором. Петров выдохнул — и выдох этот был двойной, изо рта и откуда-то еще, возможно из-под челюсти, где кожа не так давно разошлась узкой, едва заметной щелью, которая то открывалась, то закрывалась в такт дыханию.

И Иванов прижался к этой щели губами, чувствуя, как она отвечает на поцелуй легкой влажной вибрацией, ощутил на языке солоноватый привкус — не крови, а чего-то другого, похожего на сырой белок, только с металлическим оттенком. И это не вызвало отвращения. Вот что было хуже всего — все это не вызывало в нём отвращения.

Петров задышал чаще, тело его пошло рябью — не дрожью, а именно рябью, словно мышечная ткань под кожей перекатывалась волнами, перестраиваясь на ходу, и Иванов почувствовал, как под его ладонями смещаются кости: ключица ушла вправо и вверх, ребра раздвинулись, и между ними проступило что-то твердое, похожее на хитиновые пластины, которые тут же втянулись обратно, оставив после себя темные пятна, похожие на синяки. Он стащил с Петрова свитер через голову, не без труда — тот зацепился за уши, за подбородок, за что-то еще, что росло из шеи и сразу же втянулось обратно при контакте с воздухом — и увидел, что соски у Петрова теперь не круглые, а вытянутые, как будто их растянули в длину и слегка сплющили, и цвет их был не розовый, а темно-серый с синеватым отливом. Почти как у мертвеца. Когда Иванов коснулся одного губами, тот дернулся и обхватил его нижнюю губу целиком, как маленький рот, и Иванов застонал — низко, утробно, не от боли, а от того, что это было настолько неправильно, что все его тело от шока отозвалось разом, и в паху стало тесно.

— Подожди, — сказал Петров. Или не Петров — то, что говорило через него, но голос был еще Петрова, высокий, с теми самыми интонациями, которые Иванов помнил с самого начала, когда они только прибыли на станцию и познакомились, и после решения первых вопросов Петров первым делом рассмеялся над тем, что печка дымит. — Нет. Все нормально. Все нормально.

Иванов хотел ответить «ничего не нормально», но не смог, потому что горло перехватило, и вместо этого он просто прижался лбом к его плечу, которое было горячим и немного липким на ощупь, и замер так, слушая, как внутри Петрова что-то перетекает, булькает, устраивается поудобнее. Пол под ними был дощатый, с плохо прикрытыми половиком деревянными заусенцами, которые цеплялись даже за подошвы, и где-то в углу капала вода из прохудившегося умывальника — размеренно, с четкими интервалами. Этот звук почему-то помогал держаться в реальности.

Потом Петров — или то, что теперь было Петровым — взял его за плечи и уложил на спину, прямо на половик, пропахший соляркой и собачьей шерстью, хотя никакой собаки на станции отродясь не было. И Иванов подумал об этом краем сознания, пока чужие руки расстегивали на нем ремень и стаскивали штаны вместе с кальсонами. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, но тут же сменился жаром чужого тела, которое нависло сверху.

Иванов смотрел снизу вверх и видел, как по грудной клетке Петрова пробегает волна за волной, и там, где только что были ребра, теперь проступает что-то темное, похожее на сгусток, который перемещается под кожей слева направо и обратно, и это было так завораживающе, что он не мог оторвать взгляд, даже когда Петров наклонился и провел языком по его шее. Язык этот был немного длиннее, чем нужно, и на конце раздваивался — не как у змеи, а как будто два отдельных мускула эволюцией сплелись в один и не смогли решить, разойтись им лучше или остаться вместе.

— Закрой глаза, — сказал Петров, и подголосок внутри него повторил: закрой, закрой, закрой, и Иванов закрыл, потому что так было легче. Когда не видишь, можно представить, что это просто Петров, прежний Петров, с которым они когда-то спорили о футболе и варили гречку в чайнике, и это просто очередная ночь, просто два человека на полу арктической станции, ничего больше.

Но тело под ладонями не давало забыться: плечи, которые становились то шире, то уже; позвоночник, который прощупывался теперь не одной цепочкой, а двумя, расходящимися книзу; ягодицы, которые сжались и стали тверже, чем были, словно мышечная ткань там уплотнилась до состояния резины; и между ног — то, что Иванов чувствовал своим собственным естеством, когда Петров притерся ближе и начал двигаться. Это было все еще узнаваемо, все еще работало, но текстура изменилась: кожа стала грубой, почти зернистой, и на ощупь напоминала язык кошки. Иванов подался бедрами вверх, навстречу, потому что ощущение было острым до рези, до темноты в глазах, до тихого скулежа, который он издал, сам того не заметив.

Петров двигался неровно, рывками, иногда замирая на несколько секунд, и в эти паузы Иванов слышал, как внутри него что-то чавкает и перестраивается. И он знал, что каждое такое движение — это еще один шаг в сторону от того Петрова, который был раньше, и каждая секунда делает его самого на шаг ближе к чему-то, у чего нет обратной дороги. Он обхватил Петрова ногами, прижал к себе, вдавил пятки в его поясницу, которая теперь ощущалась как-то странно, словно под кожей там образовалась дополнительная прослойка — не жир, а что-то пружинистое, и Петров отозвался на это низким горловым звуком, который перешел в подобие смеха: короткого, лающего, совсем не похожего на его прежний смех.

— Так хорошо, — сказал Петров. — Хорошо, хорошо.

Иванов не ответил — он кусал губы до крови и держался за плечи Петрова изо всех сил. Мышцы под его пальцами перекатывались, сжимались, распадались и снова собирались в новые формы, и каждый раз это было как прикосновение к оголенному проводу, потому что он не мог отпустить, не мог, не мог.

Потом все кончилось — резко, без предупреждения, как обрыв пленки в кинопроекторе: Петров замер, издал долгий свистящий выдох, и внутри него что-то громко щелкнуло, встав на место, а потом он обмяк и уткнулся лицом Иванову в шею. Иванов лежал, глядя в потолок, на который отсвечивала лампа, чувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает что-то теплое и густое, и старался не думать о том, какой у этого цвет и консистенция. Половик под ними сбился в складки, но сил пошевелиться не было.

— Петров, — сказал он хрипло, и собственный голос показался ему чужим. — Петров, ты слышишь?

Тот не ответил — он дышал ровно, но дыхание это было теперь тройным: одно изо рта, одно из-под челюсти, и третье — откуда-то из области солнечного сплетения, и все три не совпадали по ритму. Иванов слушал их, как слушают шум прибоя или вой ветра в трубе — бездумно, почти медитативно. Он не знал, спит Петров или просто замер, и не стал проверять. Вместо этого он подтянул к себе старый шерстяной плед со стула и накрыл их обоих, а потом закрыл глаза и стал ждать, пока перестанет колотиться сердце.

В углу капала вода. За окном занимался арктический рассвет — белесый, размытый, без теней. Иванов не спал и не бодрствовал, он просто лежал и чувствовал, как нечеловеческое тепло чужого тела просачивается сквозь одеяло, сквозь кожу, сквозь кости, глубже и глубже, и думал о том, что завтра Петров изменится еще немного — может быть, совсем чуть-чуть, так что заметить будет почти невозможно. А может быть, сразу и сильно, так что придется привыкать заново.

И эта мысль не пугала его. Вот что было самое страшное — не пугала.

Спасибо за возню с моей заявкой, анон)
Жесть конечно крипота прям с порога, с ухом этим...
Это ведь почему? Это он кофий утром не выпил! Ты не ты, когда не выпил кружку любимого кофе 😂
По-моему здорово получилось, и ИИшней отдают только начальные строки (типичное описание окружения с упором на запах, любит оно так начинать, если что-то не пахнет в интерьере у ИИ отвалится жопа, очевидно). И самые финальные строчки тоже имхо оч иишные - любит оно на пустом месте выдать что-то пафосное почти с нихуя.
Но в целом весьма прикольно!
Я б на твоём месте сделал аккаунт и запостил бы этот фик на фикбуке с пометкой, что при содействии ИИ, конечно.

Отредактировано (2026-05-14 19:34:54)