Холиварофорум

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Но если прописать конкретного автора и особенности стиля - могёт попробовать (но ты не хочешь этого видеть

А если ему куски текста скармливать, он сможет его более менее имитировать?

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

А если ему куски текста скармливать, он сможет его более менее имитировать?

Зависит от текста. Имитация будет скорее всего очень не очень, и чем менее утрирован стиль автора, тем больше шанс на то, что от него в итоге не останется ничего вообще. Грубо говоря, всратый пурпур переписывает норм, Чехова - плохо.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Чехова - плохо

Будем снисходительны, Чехова и живые авторы плохо переписывают 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Будем снисходительны, Чехова и живые авторы плохо переписывают

Именно стилистически? Да я бы не сказал. Писать просто и чисто как раз в тренде сейчас, так что у живых есть вменяемые подобия)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

А я ради интереса попросил у Дипсика написать мермайские ксенокинки. Порно не написал, но вышло симпатично и заморочено. Забавно, с именами на этот текст детектор 10% дает, а при замене на А и Б уже 29% 

▼застрявшие русалки⬍

Щель в скальном выступе была тесная, неправильной формы и тянула перегретым камнем. Геотермальный выход бил где-то под ними, под самым основанием гряды, и нагревал воду неровными ленивыми выдохами, от которых чешуя по всей длине хвоста то стягивалась туже, то расслаблялась помимо воли. А висел в этой щели почти вертикально, заклинив плечо между двумя выступами, расцарапав левый бок о шершавый край и чувствуя, как брюшные плавники — широкие, дымчато-белые с рваной оранжевой каймой — то и дело задевают чужой хвост. Хвост этот, плотный, серый в тёмных поперечных полосах, тяжело лежал поперёк расщелины, перекрывая половину выхода, и нервно подрагивал нижней лопастью плавника всякий раз, когда горячая вода снизу проходила по жаберным щелям особенно чувствительно.

Они застряли тут, потому что Б — идиот, который погнался за муреной в самую узкую часть гряды, затолкав сюда и А, и теперь мурена, разумеется, ушла куда-то в боковой отнорок, где ей ничего не угрожало, а они торчали в этой каменной дыре, прижатые друг к другу теснее, чем мальки в нерестовой яме. Б был горячее воды и дышал шумно, с присвистом пропуская воду сквозь жабры — внешние гребни на рёбрах топорщились раздражённо, и мелкие плакоидные чешуйки вдоль позвоночника стояли дыбом, делая хребет ещё более колючим на вид, чем обычно.

— Ты шевелиться думаешь или как, — сказал А, не столько спрашивая, сколько фиксируя факт, повернув голову ровно настолько, чтобы увидеть в зеленоватом полумраке край чужой челюсти и часть скулы, по которой сейчас пробегала судорога. — Потому что если нет, то я попробую развернуться, и кто-то из нас останется без плавника.

Он сказал это ровно, почти без интонации, просто обозначая расклад, и почувствовал, как чужой мощный хвост дёрнулся сильнее, прижав его брюхо к камню ощутимее, с грубой силой, от которой по позвоночнику прошел короткий предупреждающий разряд.

— Заткнись, пятнистый, — выдохнул Б, и голос у него был низкий, какой бывает, когда жаберные лепестки слипаются на выдохе. — Сам развернусь. Не лезь.

А послушно не полез. Остался висеть в своём зажиме, прислушиваясь к тому, как чужое тело — длинное для акулы-русала, коренастое, с мощным плечевым поясом и неестественно широким размахом грудных плавников — проворачивается в расщелине сантиметр за сантиметром. Это было неприятно: не просто теснота, но ещё и близость, вынужденная, навязанная геометрией скалы, близость, при которой нельзя отодвинуться и нельзя не чувствовать, как чужая кожа — более грубая, чем у него, горячая, с наждачной шершавостью плакоидной крошки на боках — трётся о его собственную, гладкую и прохладную, с мягкой циклоидной чешуёй, которой кои отличаются от остального рыбьего народа. У него даже бока были нежнее, и сейчас это ощущалось с предельной ясностью: там, где Б задевал его тулово краем грудного плавника, оставалось саднящее, разогретое ощущение, почти ожог.

Он не любил эту разницу температур, когда она становилась слишком навязчивой. Ровно с того момента, как впервые столкнулся с Б под водой — тогда ещё мальчишкой, тощим, злым и громким, — и обнаружил, что акула-русал горячее любого другого морского жителя из тех, кого А знал. Горячее, быстрее, резче. Сейчас всё это обострилось втрое, потому что оба были взрослыми и вошли в сезон, и химия этого гона, тяжёлая, сладковатая на вкус, растворённая в воде, висела вокруг них такой плотной взвесью, что даже камень уже пропах.

А поймал себя на том, что дышит чаще, и заставил жабры сжаться почти до отказа, пропуская воду тонкими ледяными струйками. Это немного помогло, но не сильно.

— Ты трёшься, — сказал он тихо, и его собственный голос показался ему плоским.

— Я, блядь, разворачиваюсь, — прошипел Б, и в шипении этом было всё: раздражение, неловкость, злость на самого себя за дурацкую бездумную погоню, за то, что загнал их обоих в эту кишку, и ещё что-то, что он прятал так же старательно, как А прятал за ровным тоном тугие, медленные волны жара, расходящиеся от живота вниз всякий раз, когда чужой хвост задевал его бёдро.

Наконец, он вывернулся и замер в полуметре, почти нос к носу — точнее, нос А напротив подбородка Б, потому что тот находился выше, был шире в кости, и его гребни на рёбрах сейчас разошлись веером, как боевые лезвия, делая силуэт ещё массивнее. В тусклом свете, идущем откуда-то сверху, от поверхности, до которой было метров сорок, его глаза отливали красным, и вертикальные зрачки пульсировали, ловя движение каждой песчинки, каждой взвеси в толще воды. Он тяжело опирался грудными плавниками о края расщелины и дышал, всё ещё слишком часто. И запах его, острый, мускусный, с металлическим привкусом феромонной слизи, шёл прямо в обонятельные ямки А такой волной, что у того темнело в глазах.

— Сезон у тебя? — сказал Б и криво, нехорошо ухмыльнулся, показав зубы — белые, частые, с характерной треугольной насечкой по краю. Усмешка была не угрожающая, а какая-то понимающая и от этого ещё более невыносимая: он чуял. Конечно чуял, с его-то ампулами, акулы ловили электрические поля и химию воды за полкилометра. А не ответил, только чуть отвёл взгляд вбок, в сторону камня, покрытого бледной известковой коркой, и сосредоточился на этой корке, на её пористой, ноздреватой поверхности, чтобы не сосредотачиваться на том, как собственный хвост делает непроизвольное, мелкое, волнистое движение, подгоняя воду под брюхо.

Б это движение заметил, и плавники его дрогнули. Жаберные крышки плотнее прижались к телу, что у акул является знаком чего угодно, от агрессии до возбуждения, но А слишком хорошо его знал, чтобы не отличить одно от другого.

— Ты специально полез в эту дыру, — вдруг сказал он и сам удивился тому, как глухо и неправильно это прозвучало, не обвинением даже, а какой-то запоздалой догадкой, которая всё это время лежала на дне сознания и только сейчас всплыла.

Б моргнул медленно, с ленцой, и ничего не сказал, но хвост его снова двинулся вперёд, теперь уже целенаправленно, и уткнулся А в половой карман — не толкнул, а именно прижался, горячий, тяжёлый, мелко дрожащий плавниковой каймой.

Тишина в расщелине стала другой: ожидающей, плотной и солёной. А не двинулся с места, давая чужому хвосту лежать там, где он лёг, и чувствовал, как его собственная чешуя — бледно-оранжевая с белыми пятнами, атласная на ощупь — нагревается в месте контакта и начинает чуть заметно топорщиться, реагируя на чужую температуру.

— И что дальше? — спросил он, не глядя на Б, продолжая рассматривать известковую корку, на которой теперь различал крошечных трубочников, высунувших перистые венчики в воду.

— А что похоже на «дальше»? — Б фыркнул, и звук получился странный, с булькающим подхрипом, — жабры всё ещё не пришли в норму. — Я, может, просто греюсь. Тут жерло внизу. Тепло.

— Ты не просто греешься.

— А ты не просто гоняешься по расщелинам с акулой во время гона и не отсвечиваешь, но что-то я смотрю — вполне.

Сказано это было негромко и без обычной язвительности, и именно отсутствие язвительности заставило А наконец повернуть голову и посмотреть прямо. Лицо у Б было крупное и резкое, с острой челюстью, и сейчас оно находилось слишком близко — так близко, что А видел, как по подбородку, по жаберным щелям на шее медленно, густо тянется прозрачная слизь, та самая, сезонная, пахнущая так, что у А сводило мышцы живота.

Он поднял руку, не думая, и упёрся ладонью в чужую грудь, туда, где сероватая кожа акулы переходила в более светлую, почти белую, испещрённую старыми шрамами. Ладонь сразу стала скользкой, и кончики пальцев закололо от плакоидных чешуек, царапающих кожу.

— Я не собираюсь с тобой…

— Да кто тебя просит, — перебил Б и вдруг толкнулся вперёд, не сильно, но достаточно, чтобы вдавить ладонь А глубже, в собственное тулово, и А почувствовал под пальцами биение — частое, мощное, идущее от сердца, которое у акул бьётся быстрее, чем у кои. От этого чужое сердцебиение ощущалось как предупреждение или как приглашение, и он не знал, что именно из двух.

Он попытался отдёрнуть руку. Запястье перехватили — грубо, пальцами, жёсткими на сгибах, где кожа была толще и покрыта мелкими роговыми бугорками, — и держали крепко, не давая убрать ладонь, а наоборот, медленно, с нажимом ведя её вниз, по животу, туда, где кожа становилась ещё жарче, где под ней угадывалось напряжение мышц, перекатывающихся под шершавой поверхностью, до самого щелевого кармана.

А выдохнул воду резко, с шумом, и свободной рукой ухватился за край расщелины так, что обломал коготь о камень. Боль эта была короткая и нужная, потому что вернула в реальность, которая стремительно уплывала куда-то вбок.

— Б... — сказал он, и голос сорвался на середине, превратившись в какой-то полувсхлип, в котором имя не угадывалось, а угадывалось только — стой или продолжай, и он сам не знал, что именно.

— Ага, — ответил Б и вдруг наклонил голову, уткнувшись ртом в изгиб шеи А, в то место, где жаберные щели уходили под ключицы, тонкие и чувствительные, прикрытые мягкой бахромой. Не укусил, но прижался губами и замер, дыша горячей водой прямо в жабры, и это было нарушением всего — личного пространства, здравого смысла, инстинкта самосохранения, — но А не отодвинулся и не ударил. Только прикрыл глаза и почувствовал, как хвост сам собой обвивает чужой, скользя чешуёй по плакоидной крошке с тихим шелестящим звуком.

Они провели так, может, с минуту, а может, дольше — время в расщелине текло как-то неправильно, — и потом Б отстранился ровно настолько, чтобы поймать взгляд, и сказал негромко и без усмешки, но с чем-то, похожим на очень плохо спрятанное смущение:

— У тебя чешуя на брюхе линяет? Я чувствую.

А замер и опустил глаза вниз, туда, где их хвосты переплелись в тесный горячий узел, и действительно увидел — несколько блёклых, полупрозрачных чешуек, медленно кружащихся в воде между их телами, отделившихся от его кармана, там, где кожа истончилась и готовилась к спариванию, к тому, чтобы выпустить тяжесть и не порваться от давления. Линялый кои в сезон — это то же самое, что вывесить табличку «да» над головой, и А почувствовал, как от макушки до кончика хвостового плавника прокатывается волна жара, теперь уже не от геотермального источника, а изнутри, от самого позвоночника, и жабры распахиваются шире, хватая воду почти судорожно.

— Захлопнись, — сказал он глухо и сам не узнал свой голос.

Б засмеялся коротко и булькающе, от чего из угла рта вырвалась цепочка пузырьков, и лизнул — по-настоящему лизнул, шершавым акульим языком — край жаберной щели, от чего А дёрнулся всем телом и вмазал ему хвостом по боку, чисто рефлекторно, не рассчитывая силы. Удар пришёлся по рёбрам, и Б глухо рыкнул, но не отодвинулся, а только сильнее сжал его запястье и проурчал что-то низкое, горловое, почти инфразвуковое — у акул в сезон это заменяет половину разговоров. А ненавидел то, как его собственное тело ответило на этот зов мгновенной дрожью и расслаблением мышц вдоль всего хребта.

— Ты уже линяешь и течешь, а я идиот, потому что затолкал нас в расщелину, — сказал Б всё с той же кривой усмешкой, но теперь она была ближе к настоящей, редкой, которую он позволял себе раз в полгода. — Компенсируем ли мы друг друга?

— Это не компенсация, это два идиота вместо одного, — ответил А, но руку из захвата выдирать перестал, и хвост его продолжал лежать на чужом хвосте. Чешуя, линяющая с кармана, теперь плыла между ними облачком, медленно оседая вниз, к нагретому камню.

В расщелине запахло брачной заводью, и молчание между ними было долгим, тягучим и неловким ровно настолько, насколько оно вообще может быть у двух русалов, которые знают друг друга десять лет, прошли войну, потеряли на этой войне кто хвостовую лопасть, кто половину семьи, и всё это время кружили вокруг друг друга по спирали, которая с каждым годом становилась теснее.

— Я выплыву первый, — наконец произнёс А. — Разверни плавники вдоль тела, если можешь. Иначе я тебя обдеру.

— Давай, кто еще обдерется, — ядовито согласился Б и вдруг стал серьёзным, без ухмылки, и добавил тихо: — Но потом, когда выберемся… Не уплывай далеко.

Это не было вопросом, и А не ответил, но его хвостовой плавник, когда он начал протискиваться мимо чужого тела в сторону выхода, чуть задержался возле кармана Б и скользнул по нему нарочно, почти неощутимо, с обещанием, которое не нуждается в словах.

Скала отпустила их неохотно, поцарапав, оставив на серой акульей шкуре белёсые полосы, а на красной чешуе А — глубокую царапину вдоль левого бока, из которой тут же потянулась в воду тонкая, быстро растворяющаяся струйка крови. И когда они вышли в открытую воду, на глубину, где свет с поверхности ложился на песок тусклыми зеленоватыми пятнами, Б догнал его одним мощным броском хвоста и на ходу, не сбавляя скорости, проехался носом по свежей царапине, втягивая воду с кровью сквозь обонятельные каналы и тихо, утробно рыча.

А не обернулся, но жаберные крышки у него сжались и разжались снова, и в следующий раз, когда Б отстал, он замедлился сам — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы расстояние между ними позволяло догнать.

А если ему куски текста скармливать, он сможет его более менее имитировать?

Да, сможет. Но промт должен быть очень подробный, режущий драму и пафос по всем параметрам, особенно если манера у автора какая-нибудь простая, легкая для восприятия и с юмором.

Отредактировано (2026-05-05 19:40:58)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

собственное тулово

Открыл портянку, хотел пролистать, и тут на меня из него как выскочит оно...

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Открыл портянку, хотел пролистать, и тут на меня из него как выскочит оно...

Там в промте была максимальная нечеловечность, думаю, она дала такой эффект, но я тоже с тулова орнул 

Отредактировано (2026-05-05 19:44:37)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

А я ради интереса попросил у Дипсика написать мермайские ксенокинки. Порно не написал, но вышло симпатично и заморочено. Забавно, с именами на этот текст детектор 10% дает, а при замене на А и Б уже 29% 

Уточнил про пвп, и он все-таки написал некий прон. 1.50% с именами, 6.52% с буквами на детекторе. Ну такое, весьма дженерик, я бы сказал, как и ожидалось. И у меня есть ощущение, что Дипсик (базовый, я юзаю https://chat.deepseek.com/, чат новый, выбираю Expert, глубокое мышление и поиск включены, текст написан с одного промта сразу, с первой попытки), вероятно, цепляет откуда-то контекст наших с ним обсуждений (+частично манеру речи) и/или общие фаноны по фандому из интернета. Занятно.

▼русалки в пещере⬍

Поток не пускал к норному входу — А пришлось завалиться на бок и протиснуться плечом под каменный выступ, чувствуя, как край ракушечника скребёт по жаберной щели и задевает одну из костяных пластин на предплечье, уже ноющую после утреннего столкновения с дохлой муреной (там, где слизь змеилась по его хвосту добрых полчаса, пока не удалось оттереться песком). Внутри норы стояла старая, застоявшаяся вода — слишком густая от ила и взвеси, с медленным привкусом того, что протухло здесь ещё до того, как оба они вообще вылупились из икринок.

Б уже был там — по самую середину длинного, исчерченного трещинами хвоста зарывшись в слоистую муть, опершись на остриё обломанного плавника, нижнюю челюсть выдвинув вперёд так, что ряд загнутых зубов откровенно торчал наружу, и смотрел не на А, а куда-то чуть левее, в стену, будто сама стена и была тем, с кем он в последний раз успел поругаться и остался недоволен. Вода вокруг него была на два градуса теплее, чем по всей остальной пещере, и пахла по-другому — острый такой, железистый запах близкой зрелости и чего-то, что зудит в ноздрях после того, как кто-то уже разок прошелся зубами по чужой шкуре и не дотерпел до конца. А поёжился, потому что запах проходил сквозь жаберные лепестки намного быстрее, чем он успевал его осознать, и добирался прямиком до того участка мозга, который даже не думал советоваться с рассудком.

— Опять жабры распустил? — Б вытолкнул слова вместе с коротким выдохом, от которого пошла мелкая взвесь песка, и заворочался, втягивая спинной плавник в борозду вдоль хребта. Шум получился резкий и скрипучий — похоже на звук, с каким скат перетирает ракушку, прежде чем прополоскать её в песке. И в нём не было даже намёка на вопрос, только констатация факта и ещё, где-то на самом дне, короткое низкое недовольство тем, что факт вообще существует.

А не ответил — не потому что нечего было сказать (хотя, честно, сказать было особенно и нечего), а потому что вдохнул эту воду с запахом этой рыбины и на секунду забыл, где у него плавники, а где — извилины, и пришлось одёргивать себя так, чтобы не опустить взгляд ниже того места, где кожа на груди Б темнела и переходила в живот — светлый, с еле заметными пятнами, какие бывают только у прибрежных акул, выращенных в тёплой воде и на слишком хорошем корме. От живота тянуло жаром, и ещё оттуда сочился мускус, с которым собственная биохимия А начинала спорить на тему «а не пора ли».

— Отстань, — сказал А уже с опозданием, когда непроизвольное движение хвостового плавника толкнуло его вперёд, и правая рука, выставленная в попытке затормозить, уперлась прямо в бок Б — между грудным плавником и первым рядом жаберных щелей, в то место, где кожа оказалась на ощупь шершавее, чем он ожидал, и по ней проходил еле заметный рельеф старых затянувшихся царапин, одна поперёк другой, будто кто-то уже здесь бывал до него и делал примерно то же самое, разве что не рукой, а клыками.

Б повернул голову — наконец соизволил — и нижняя челюсть ушла обратно, встав на место со щелчком, который в тесноте грота прозвучал как задвинутая костяная крышка. Глаза у него сейчас были не человеческие и даже не акульи в нормальном смысле, а такие, какие бывают у рыбы на середине второй фазы созревания: зрачок разъехался вширь настолько, что радужки почти не осталось, только чёрный провал с тонким красноватым ободком, и этот провал смотрел А в лицо, не мигая, потому что век у акул нормальных нет, а те ложные перепонки, которые у Б иногда натягивались от слишком яркого света, сейчас не работали.

— Убери, — сказал Б, и в его низком рыке можно было расслышать целую гамму того, что он и сам не собирался озвучивать, а именно — что руку убирать не надо, но если А сейчас её уберёт, то он, Б, ему лично отгрызёт пару пальцев, чтобы не выпендривался, и вообще пошёл вон, но не уплывай далеко, потому что где ты ещё найдёшь кого-то, кто сможет выдерживать твой идиотский характер на протяжении трёх брачных периодов подряд, в то время как от тебя самого несёт только холодом и непонятно чем ещё, и приходится ждать по полцикла, пока ты соизволишь приползти.

А руку не убрал — сдвинул ниже и левее, ровно туда, где грудной плавник переходил в боковую мышцу. Нажал подушечками пальцев, которые у него сейчас тоже слегка огрубели (преднерестовое, ничего не поделаешь), и почувствовал, как под кожей Б прокатилась судорога — медленная и тяжелая, с запаздыванием на долю секунды, как будто тело решало, реагировать на касание сразу или ещё немного потерпеть для порядка. Б выдохнул сквозь жабры с таким звуком, словно захлебнулся песком, и его хвостовой плавник — широкая раздвоенная лопасть — взрезал воду по диагонали, поднимая ил, и А сразу заволокло мутной взвесью, в которой всё потеряло очертания, кроме тепла и запаха.

— Малёк ты полумороженый, — Б говорил это уже ближе, практически в колышущуюся перепонку бокового плавника А, и голос его проходил через воду не словами, а вибрацией, которую можно было ощутить спинным хребтом. А эту вибрацию ощутил, и она прошла до самого основания хвоста, до того места, где чешуя на животе редела и становилась мягче, тоньше, чувствительнее, и вот там уже начинало жечь и требовательно ныть так, что хоть в камни втирайся. — Я тебя с утра жду, с самого утра, понял? Когда ещё холодная вода была, мать твою, а ты где-то там плаваешь, как дохлый угорь, и даже не чешешься.

— Я оттирался от мурены, — сообщил А, и голос его вышел таким ровным и непроницаемым, что самому стало тошно. Не то чтобы Б мог понять по голосу то, что творилось у него в животе и ниже, на внутреннем сгибе хвоста, где кожа уже понемногу начинала идти складками и под ней проступали очертания того, что обычно спрятано глубоко в борозде, а сейчас понемногу выталкивается наружу давлением крови и всем остальным давлением, которое никуда не денешь. — Мурена протухла, я долго провозился.

— Мурена у него протухла, — передразнил Б и рванулся вперёд нижней половиной тела, тем движением, которым акулы посылают себя в атаку. В этом рывке было чистое нетерпение, и через полсекунды его зубы сомкнулись у А на стыке шеи и плеча, там, где мышца идёт бугром к плавниковому гребню. А почувствовал, как кончики этих зубов надавили, но не проткнули, и это было хуже, чем если бы проткнули, потому что кожа сразу загорелась и запульсировала, и в голове что-то вспыхнуло и растаяло, всё, окончательно.

Он зашипел — длинный такой, с присвистом, совсем не героический звук, который прошел сквозь жабры вместе с излишками тёплой воды, перемешанной с запахом акульего мускуса, и его левая рука, та, что не упиралась Б в бок, сама сжалась в кулак и заехала тому в основание хвоста — тупо, слабо, без расчёта. Скорее для того чтобы почувствовать, какая там кожа на ощупь в этот момент (горячая, влажная сверх меры, с выступившей слизью, скользкая), чем чтобы на самом деле причинить боль.

Б разжал зубы — ровно для того, чтобы вдохнуть воду и выплюнуть обратно ругательство, которое вышло совсем уж беззубым, почти жалким.

— Я серьёзно, — прорычал он в плечо, глотая слоги, — если ты опять будешь тянуть…

А не дослушал — не потому что не хотел слушать (хотел, ещё как хотел, особенно этот низкий рык на грани срыва, когда Б почти не контролирует голосовые связки и весь звук идёт из горловой полости, вибрируя так, что чешутся жабры), а потому что его собственное тело наконец приняло за него решение, которое мозг откладывал последние полчаса. Брюшная сторона хвоста выгнулась вперёд, и он прижался к паху Б — плотно, всем напряжением, всем неудобным мокрым жаром, который уже ничего не прятал и не мог спрятать, потому что там, в стыке двух тел, уже практически не оставалось воды, одна сплошная смазка и трение, и Б захрипел совсем по-другому.

И сразу стало неуютно — физически, по-настоящему, неловко — потому что плавники цеплялись друг за друга, и жёсткий край грудного плавника Б врезался А под мышку, и хвосты не могли сразу найти удобного положения в тесноте норы, и пришлось упираться хвостовой лопастью в каменную стену, что осыпала мелкой трухой крошево себе на голову. И всё это вместе было настолько далеко от гладкой подводной лирики, что А нервно хмыкнул. Б в ответ зашипел и дёрнул плечом, добавив новую царапину на предплечье — уже свою, не от ракушечника. И от этой царапины сразу пошёл в воду металлический, чужой, неправильный вкус крови, который он слизнул с губ, даже не заметив, что делает.

— Не дёргайся, — бросил А, и его голос сейчас был вовсе не таким спокойным, как минуту назад: он сорвался на хрип в середине слова, и это получилось позорно, почти смешно, — а то я тебе плавник выверну.

— Ты сначала свой прибери, — ответил Б и толкнулся ниже, навстречу, с такой силой, что весь мир на секунду схлопнулся в одну горячую точку внизу живота, и А пришлось вцепиться пальцами в основание его спинного гребня, чтобы не соскользнуть и не удариться затылком о камень, — он у тебя торчит так, что всю рыбу в округе распугал, я серьёзно, одни мальки и остались.

А собирался было сказать, что никакую рыбу он не распугивал и мальки тут вообще ни при чём, но вместо слов у него вырвался только глухой горловой стон — потому что Б наконец сместил хвост ровно так, как было надо с самого начала, и то, что у него тоже давно выступило из анатомической борозды, оказалось крупнее, чем А помнил с прошлого раза, и всё такое же — с лёгкой ребристостью, от которой внутри что-то поджималось в предвкушении. Головка прошлась по самому чувствительному месту, продольно, от середины хвостового сгиба и почти до брюшной чешуи, и на этом «почти» замерла.

Б уставился А в глаза — уже не слепо-чёрным провалом, а тем взглядом, который появляется у акулы прямо перед тем, как она решает, сожрать или подождать, и в этом взгляде было такое же точно нетерпение, что и раньше, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — не злое, но ехидное, такое «ну, давай, скажи мне ещё что-нибудь тупое, я послушаю».

— И что, это всё? — спросил Б и не двинулся с места. — Ради этого ты полдня возился с дохлятиной? Чтобы сейчас тихо лежать и делать вид, что это не ты тут у меня под боком плавишься?

А набрал в жабры этой отравленной, перенасыщенной запахом воды и сказал то, что должен был сказать уже давно, но не говорил только потому, что язык не ворочался и челюсти сводило от напряжения:

— Заткнись и двигайся.

Б оскалился — по-настоящему, во всю ширину пасти, так что стали видны все ряды запасных зубов, уходящие в глубину, — и подался вперёд не плавно, а рваным толчком, именно тем, какого А и ждал.

Внутрь, под член, вошло не всё сразу — первые несколько сантиметров прошли туго, с сопротивлением, и А пришлось выдохнуть воду длинным толчком, чтобы расслабить мышцы, которые сами сжимались вокруг горячей, неровной, пульсирующей плоти, и на выдохе его повело — голова мотнулась назад, хвостовая лопасть снова задела камни, и какая-то пакость мелкая, похоже, обломок ракушки, вонзилась под чешую. Но ему было всё равно, совсем всё равно, потому что Б вошёл до конца одним долгим, влажным скольжением, и по внутренней стенке растеклось жаром, и низ живота свело такой приятной судорогой, что А непроизвольно заскулил — тихо, коротко, сквозь сжатые зубы, — и сразу возненавидел себя за этот звук.

Но Б уже услышал — у акул слух не так чтобы очень, но низкие частоты они ловят всем телом, — и ухмыльнулся, не прекращая двигаться, с таким откровенным, почти неприличным удовольствием на морде, что у А второй раз за минуту зачесались руки его подрать.

— Во-о-от, — протянул Б, делая следующий толчок — медленнее, но глубже, так что А почувствовал его целиком, от самого входа до того места, где внутри заканчивалась податливость и начинался тугой, тесный упор, — гордый до последнего, а сам, смотри-ка…

— Я сейчас тебя укушу, — пообещал А, сам не зная, зачем это говорит, когда единственное, чего ему хочется — чтобы Б не останавливался и продолжал двигаться с этим странным, сбивчивым ритмом, который с каждым толчком становился всё более злым и всё менее осторожным.

— Давно пора, — выдохнул Б ему в ключицу, и следующий толчок вышел с полной амплитудой — скользким, быстрым, мокрым хлюпом, который мог бы быть отвратительным, но отозвался где-то в основании черепа сладкой тянущей болью, — ты вообще в этом сезоне как дохлый, честное слово, ни инициативы, ни зубов, ни клыков, одни разговоры.

Вместо ответа А подался грудью вперёд, ловя ртом край его жаберной крышки, прикусил — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать на языке вкус его кожи и соли, и того самого специфического мускуса, который сейчас шёл отовсюду, от каждой чешуйки, — и Б на секунду замер, потому что укус в жабры у акул — это неприличное, почти запретное, только для тех, кому доверяешь или кого ненавидишь настолько, что уже неважно.

— Охренел? — спросил Б шёпотом, но даже не попытался отстраниться, и его следующие движения стали совсем уж дикими — быстрыми, безо всякого ритма, просто серией коротких глубоких толчков, от которых А впечатывало спиной в шероховатый камень и во рту у него скапливалась странная смесь из слюны, крови и воды, которой ему отчаянно не хватало.

Он почувствовал, как внутри всё начинает сжиматься — не плавно, не постепенно, а сразу, как будто кто-то пережимает нерв, и за мгновение до того, как это случилось, успел подумать только: «Слишком быстро, опять слишком быстро, зачем я…» — и тут мир заволокло белым, горячим, он выгнулся дугой, выплескиваясь между телами, царапая чешуёй по каменному полу, и выпустил пузыри, потому что голосовые связки свело. Б вбился в него ещё два раза, резко, и замер. А ощутил, как внутри разливается порциями чужое, вязкое, и это длилось дольше, чем он ожидал, к концу он уже почти задыхался.

Б выходил медленно, с неохотой, и когда полностью вышел, А сразу ощутил пустоту — неприятную, холодноватую, неправильную, — и по хвосту заскользило, и он подумал, что сейчас скажет что-нибудь колкое, чтобы сразу вернуть всё на место, но язык не слушался, и он просто лежал на дне, глядя в потолок, и смотрел, как оседает потревоженный ил.

Б отплыл на полкорпуса в сторону и теперь парил рядом, тяжело дыша и время от времени потряхивая спинным плавником, будто сгонял с себя остатки напряжения.

— Ты мне жабры прокусил, придурок, — проворчал он, но голос у него был усталый и почти спокойный. — Теперь шрам останется.

— Не останется, — сказал А в потолок. — У тебя там и так всё в шрамах.

— Это не одно и то же, — Б завозился, переворачиваясь на живот, и теперь его бок касался бока А, и от этого касания делалось тоскливо и хорошо одновременно. А не знал, куда это чувство девать, поэтому он просто закрыл глаза и слушал, как вода понемногу остывает и возвращается в норму.

Снаружи кто-то проплыл — судя по шуму, косяк ставриды, — и Б проводил их ленивым поворотом головы и одними губами сказал что-то вроде «жрать хочу». А понял, что он, возможно, тоже хочет, и что мурена всё ещё лежит там, где он её оставил, но двигаться сейчас будет больно, и что выплывать наружу, на свет, на холодное течение, совсем неохота.

— Подвинься, — сказал он, не открывая глаз.

— Сам подвинься, у тебя полпещеры, — ответил Б.

Никто никуда не подвинулся, и так они и лежали — два взрослых идиота, один с прокушенными жабрами, другой с набитым песком хвостом и зудящей чешуёй в том месте, куда вонзилась ракушка, — пока вода снаружи не начала темнеть.

Самое интересное, что чтобы заставить Дипсик писать так, пришлось убедить его строить предложения не идеально, по его мнению, а от обратного, как для него некрасиво и неправильно, с человеческими "косяками".

Отредактировано (2026-05-05 21:09:33)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Там же есть про то, насколько повышает процент детектора редактирование с помощью ИИ (спойлер: немного), кому интересно.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Б уже был там — по самую середину длинного, исчерченного трещинами хвоста зарывшись в слоистую муть, опершись на остриё обломанного плавника, нижнюю челюсть выдвинув вперёд так, что ряд загнутых зубов откровенно торчал наружу, и смотрел не на А, а куда-то чуть левее, в стену, будто сама стена и была тем, с кем он в последний раз успел поругаться и остался недоволен.

Увидев такое предложение в фике, я бы немедленно закрыл эту жуть/, не вникая, нейронка это писала, не нейронка. Нагромождение словей, которое все не кончается и не кончается и не кончается и не кончается и не кончается и не... Жесть.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Жесть

Ага. Детектор проходит, человеческие глаза — нет 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Самое интересное, что чтобы заставить Дипсик писать так, пришлось убедить его строить предложения не идеально, по его мнению, а от обратного, как для него некрасиво и неправильно, с человеческими "косяками".

Поток не пускал к норному входу

Ну, дипсик молодец, справился. Норный вход вместо входа в нору и человек не каждый выдумает. 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

А если ему куски текста скармливать, он сможет его более менее имитировать?

Да если бы! Нет конечно. Ну что-то так очень топорно

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Самое интересное, что чтобы заставить Дипсик писать так, пришлось убедить его строить предложения не идеально, по его мнению, а от обратного, как для него некрасиво и неправильно, с человеческими "косяками".

Анооон как ты это сделал!  мой дурень не слушается

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Норный вход

Сначала подумал, это что-то специфическое русалочье 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Ну, дипсик молодец, справился. Норный вход вместо входа в нору и человек не каждый выдумает. 

Меня там еще какое-то слово поразило, явно выдуманное или склеенное из подходящих по смыслу. Стало интересно, как он его породил, он же нейросеть, где он его взял 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

как он его породил

А они это часто делают. Даже гугл-переводчик кстати

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Вот блин, я ксенофил ксенофилыч, и кое-какие моменты вроде контраста чешуи, я прям оценил. Но проблема нейронки: много описаний, здоровенная портянка, а цельной картинки нет, все как будто фрагментарное какое-то. Но неплохо для нейронки.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

а цельной картинки нет

Ну как нет, ободрались они там все, бедные, о стены, пока трахались, а снаружи разлагающийся труп мурены плавает, который один из них куда-то пер и не допер 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Что Дипсику сделали мурены, интересно, в обоих текстах они 

Отредактировано (2026-05-05 23:51:20)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Короче, написала авторке, с которой мы читали друг друга, и спросила использует ли она нейросети для генерации/редактуры своих текстов. Она ответила, что пропускает главы через нейросеть только для поиска ошибок и просит не затрагивать стиль, а если что-то не так получается, то редактирует после. Ага, и главы у неё при этом набирают 50-98% на детекторе. Последние так вообще все под сотку. Я проводила эксперимент над своими, просила дипсика исправить орфографические и стилистические ошибки в предложениях, не трогая сам мой стиль. После его корректуры у меня где-то на 1,5-2% поднималась вероятность. А вот когда я попросила полностью отредактировать, добавляя метафоры, описания и т.д. на свой вкус, тогда уже вышел результат в 84%, но это была полностью переписанная нейронкой глава. Там разве что последовательность действий и диалоги остались прежними, и то, я не сильно вчитывалась, мне хватило увидеть переписанные абзацы и перекреститься от ужаса. Написала я ей об этом и про то, что метки "Отредактировано с помощью ИИ" нет, она мне ответила, что мы "по-разному смотрим на эту тему". По-разному на то, можно обманывать читателей или нет?

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Ага, и главы у неё при этом набирают 50-98% на детекторе.

Учитывая, какую хуйню выдавал ИИ на примерах выше, у тебя очень непритязательный вкус, если до детектора нормально читалось и комментилось это всё.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Учитывая, какую хуйню выдавал ИИ на примерах выше, у тебя очень непритязательный вкус, если до детектора нормально читалось и комментилось это всё.

У меня были некоторые подозрения насчёт авторского стиля, но в целом читалось норм, не шедевр, но почему бы и не поддержать автора. Тем более я уверена, что герои и сюжет его, диалоги, думаю тоже, а вот авторский стиль явно поменяла ИИ-шка. Возможно, авторка не захотела заморачиваться с редактурой и отдала её нейросети. Мне было не сложно читать и оставлять отзывы, но только потому, что я верила автору, а меня, оказывается, наебали. Работы, которые я считаю реально классными, к счастью, не ИИ.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

я верила автору, а меня, оказывается, наебали

У тебя автор ещё в общении адекватом оказался) Хотя и пиздит.
Мой автор (я выше писал про спектакль) никак не угомонится, сыплет дипломами и наградами с конкурсов, "пишу со школы" и "у меня сердце больное, мрази, а вы нервируете!!!"
Я уже перекрестился сто раз, пожалел, что тронул.
Зато он обличительные посты начал на канале сам писать, до этого один длинный нейросеточный был))) А тут хоть на что-то прорвало 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

у тебя очень непритязательный вкус

эм... это должно быть оскорблением или что? так-то у многих людей, имхо даже у большинства,  довольно непритязательный вкус в фичках