Холиварофорум

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Редактор так-то отдельная профессия. Не любой писатель — хороший редактор, и наоборот.

Просто для ясности. Редактор смотрит не черновик, который "хороший писатель" соизволил в него кинуть, а предлагает правки к уже готовому (читай неоднократно вычитанному и выправленному) авторскому тексту. Это не про поправить отдельные слова - с авторами такого уровня, где это требуется, возиться никто не станет, тем более - на профессиональном уровне.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Вроде как сошлись, что детектор этот определяет проценты от балды.
30 там ли 90 - это не говорит о количестве нейросеточного текста.
Как будто всё, что выше нуууу пяти?... (вообще, автор статьи о детекторе настаивал на 2%) - точно указывает, что нейросетка ИСПОЛЬЗОВАЛАСЬ. А уж насколько - никто не скажет

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

у, раньше было засилье убогих фичков, написанных школьниками и графоманами, а теперь засилье убогих фичков, написанных нейронкой. Есчес, большой разницы не вижу 

Я вижу. На то, чтобы написать убогие фички, тоже нужно было время, а нейронки это делают куда быстрее, соответственно процент убогих фичков возрастает. К тому же раньше такие фички можно было определить с первой строчки, с шапки просто, а на нейронку нужно некоторое время, пока не поймёшь что перед тобой. Здесь уровень маскировки выше, особенно для читателя мало знакомого с нейростилем.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Как будто всё, что выше нуууу пяти?... (вообще, автор статьи о детекторе настаивал на 2%) - точно указывает, что нейросетка ИСПОЛЬЗОВАЛАСЬ. А уж насколько - никто не скажет

Видимо, не всегда работает. Она мой фик, написанный в 2012 году, когда никакой нейронкой и не пахло, определила как 9% ИИ. Фик говно, не вопрос, мой "писательский" скилл в тот момент был ужасен. Но это точно писал я, а не ИИ.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

на нейронку нужно некоторое время, пока не поймёшь что перед тобой

скучное безликое поделие. определяется по первым двум абзацам максимум, если хоть какая-то начитанность есть, кмк.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Она мой фик, написанный в 2012 году, когда никакой нейронкой и не пахло, определила как 9% ИИ.

Какого он размера? Он брешет на маленьких

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Видимо, не всегда работает. Она мой фик, написанный в 2012 году, когда никакой нейронкой и не пахло, определила как 9% ИИ. Фик говно, не вопрос, мой "писательский" скилл в тот момент был ужасен. Но это точно писал я, а не ИИ.

Ты большой кусок текста использовал? К тому же она считывает по ИИ-оборотам, может, стиль чем-то напоминал ИИ-шный?

Хз, у меня пока ни один мой текст не показал больше 2%, обычно +/- 1%, а то и 0%

Отредактировано (2026-05-04 13:35:40)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

определяется по первым двум абзацам максимум, если хоть какая-то начитанность есть, кмк.

Не всегда, особенно если автор немного подредачил+велик соблазн списать на "показалось"

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

скучное безликое поделие. определяется по первым двум абзацам максимум, если хоть какая-то начитанность есть, кмк.

Согласна, но нужно вчитаться, и иногда оно шифруется чуть лучше, и мне нужно прочитать главу, чтобы ощущение зловещей долины достигло необходимого уровня. Вообще начитанность нейротекстами в этом случае тоже очень помогает, если раньше я интуитивно чувствовала, что что-то не так, то теперь считываю ИИ-стиль гораздо быстрее.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

P.S. Мне Яндекс-детектор выдал не такие уж и высокие проценты ИИ-шности. От 6 до 11 %, я проверила пару глав всего.

На 4 главе там 35%. Чекнул самый свежий - 32% на первой, 6,5% на второй. По-моему, автор чистит, но с переменным успехом.

Отредактировано (2026-05-04 13:41:22)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Если что-то точечно подправлено нейронкой, то ИИ-детектор этого не заметит,

Заметит

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Лови лучи говна

Нашел на кого высраться? Сходи на фб к авторам с нейронками и их хуесось в комментах.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Заметит

Я имею в виду, если послушался нейронку и исправил пару фраз на объём главы, к примеру, в 4000 слов.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

И всё-таки, если детектор стабильно показывает под сотню процентов, что это значит? Что нейронка хорошо поменяла текст?

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

И всё-таки, если детектор стабильно показывает под сотню процентов, что это значит? Что нейронка хорошо поменяла текст?

Имхо, что она его написала от и до 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Я имею в виду, если послушался нейронку и исправил пару фраз на объём главы, к примеру, в 4000 слов.

Я думаю, что если нейронка тебе ткнула "вот тут повтор", а ты переписал сам, это вообще не попадает под нейронку.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Закинул полностью свой фик в дипсик и попросил перевести на англ.
Потом результат засунул в детектор.
13%
Это на вообще нередаченный перевод
И мне любопытно, все вот эти авторы, которые "англ не мой родной язык!", "могу допускать ошибки!", но яростно открещиваются от ИИ - они прямо говорят, что не используют - и вот у них на фиках вот эти проценты - 6, 11, 35. Их как расценивать? Что переводят втихаря ПОЛНОСТЬЮ и не редачат? Оттуда и 11? Минимально редачат и получают 6? А что они делают для 35?.....
Это мы отметаем, что даже в качестве точечного перевода каких-то фраз там не должно быть СТОЛЬКО, если фулл примерно 13.
Как много вопросов и как мало ответов...

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Как много вопросов и как мало ответов...

Ну анон.
У тебя менее типовая структура предложений и логика аргументации, а у автора с 35% более типовая, вот и всё. Может, он переводил, сверяясь с учебником за девятый класс, поэтому в тексте больше грамматики и меньше креатива.

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Имхо, что она его написала от и до

Я всё ещё немного верю в того автора и считаю, что хотя бы диалоги она набросала сама. Они на ИИ-шные не похожи, ну и характеры героев и развитие сюжета тоже на ней скорее всего, но вот авторский текст страдает. И причём у меня было чувство, что похоже на ИИ-шку, но я гнала его прочь, потому что мы с ней взаимно читаем и комментим друг друга. А теперь у меня неприятное ощущение, что меня наебали. Проверила последнюю только сегодня выложенную главу - 94%, предыдущая - тот же примерно результат. Да вообще любая глава её текста - результат зашкаливает. Да ебаныйжеврот 

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Не уверен, что в тот тред, но аноны из срачного фб меня достали со своим детектором, и я из спортивного интереса ночью заставил бесплатный Дипсик написать текст, который оценился в 7.31% (и, в итоге, при обкатке промта, смог опустить до 2.58%), это было не так сложно, но нудно. Вот сгенерированные тексты (в промте был указан рандомный фандом по выбору нейронки, мермай, популярный пейринг, слэш), промт не покажу (принесу и выложу потом готовую рыбу под любой фандом и пейринг, если аноны достанут живых авторов со своей охотой на ведьм на фб, и пусть все свободно генерируют в абсолютно бесплатном Дипсике не распознаваемое яндексом), но тексты можете затестить сами, если интересно, в них видно паттерны (и нейронкам видно, если кто-то тоже захочет попробовать вывести формулу):

▼пруфы, что написано дипсиком⬍

▼сам текст отдельно (7.31%)⬍

Утром Се Лянь вышел на берег, не потому что ему хотелось, а просто в доме кончился чай, курить Хуа Чэна тоже было нечего, и он ещё вчера сказал, что схожу, схожу сам, только не начинай без меня ныть, хорошо? — и вот теперь он стоял и смотрел, как из воды, фыркая и отплёвываясь, выбирается его русал с наполовину откушенным рыбьим хвостом в зубах, а за ним тянется целая стая мальков, привлечённых запахом крови и требухи, и тут уж не до чая, честное слово. Чай, табак, забытая в посёлке соль, которую он обещал купить ещё на той неделе, но забыл, потому что Хуа Чэн разнылся и пришлось возвращаться раньше — всё это как-то сразу вылетело из головы, стоило увидеть эту картину.

— Ты чем там вообще занимаешься? — спросил Се Лянь и сам услышал в своём голосе ту особенную, глухую, скопившуюся за несколько дней усталость пополам с раздражением, хотя вообще-то он с утра был почти в порядке, даже насвистывал, пока натягивал сапоги.

— Ужин, — Хуа Чэн выплюнул рыбу на песок и зачем-то развёл руками, как будто это всё объясняло, хотя ровно ничего это не объясняло. Ужин был бы понятен, если бы он просто принёс нормальную рыбу, а не половину, и не за собой хвост из мальков, который теперь придётся отгонять от берега, чтобы не передохли к закату.

— Ужин у тебя в зубах, — Се Лянь подошёл потыкал рыбину носком сапога, она была ещё тёплая и скользкая и чешуя с неё сыпалась прямо на песок мелкой серебряной шелухой, которую потом вообще не выметёшь. — А вот это вот всё откуда?

— Я охотился. На глубине. А потом она сопротивлялась, — Хуа Чэн оскалился и провёл тыльной стороной ладони по губам, размазывая чешую. — Пришлось. Ты чего хмуришься? Ты же сам говорил, что рыбы нет, надо ловить. Я поймал.

— Я говорил не ловить рыбу, — медленно, с расстановкой сказал Се Лянь и прикрыл глаза, досчитал про себя до трёх, чтобы не заорать, — а купить её, купить, в посёлке, за деньги, помнишь? Я тебе три дня назад объяснял, ты ещё кивал и обещал, что не тронешь ни одного косяка.

— Забыл, — сказал Хуа Чэн и честно посмотрел ему в лицо, и по его взгляду было абсолютно ясно, что он говорит правду: он действительно забыл. Он всегда забывал. Это для него было так же естественно, как для чайки украсть хлеб с ладони. Не со зла. Просто у него в голове, очевидно, всё работало по-другому, и Се Лянь, наверное, мог бы к этому привыкнуть, мог бы уже, за столько-то лет, но сегодня почему-то не выходило.

— У меня, знаешь, тоже иногда бывает, — Хуа Чэн двинулся к нему, тяжело переваливая хвост по песку, — когда я что-то хочу сделать, а потом — раз, и уже вечер, и ничего не помню. Но в этот раз я не жалею, ты посмотри, какая она большая, хватит на два дня.

Небольшая, средняя такая рыба, но дело не в рыбе, разумеется. Се Лянь вздохнул так глубоко, что заболели рёбра, и сел прямо на песок, не заботясь, что одежда промокнет, потому что накануне прошёл дождь и у берега было сыро и грязно. Сел и просто сидел, глядя на море, и Хуа Чэн, поколебавшись ровно секунду, опустился рядом, пристроил хвост сбоку так, чтобы не придавить ему ноги, и шумно задышал жабрами, словно запыхавшийся пёс.

— Я правда хотел, как лучше, — добавил он тише, почти сквозь зубы, и повернулся к Се Ляню всем корпусом, подгребая под себя песок ладонью.

— Знаю, — ответил Се Лянь, потому что, в общем-то, правда знал. Знал, что Хуа Чэн вредил не со зла, знал, что он в принципе редко думал о последствиях, когда дело касалось охоты, воды и острых ощущений, и поэтому можно было ругаться, обижаться, уходить в дом и хлопать дверью — ничего бы не изменилось. Это как запрещать волне накатывать на берег, только вот волна хотя бы не просит потом прощения. Да, всё так, всё так, и от этого совсем не становилось легче, а только мутнело в груди. Се Лянь молчал, пусть говорит.

— Я помню, что ты говорил про деньги и про посёлок, — продолжил Хуа Чэн бесцветно, — но когда я вижу косяк, у меня как будто вот тут щёлкает, — он постучал себя пальцем по виску, — и всё, остальное уже неважно. Я пытался, правда, пытался, но в этот раз не смог. Ты можешь на меня злиться. Ты всегда можешь на меня злиться, я не обижаюсь.

— Я не злюсь, — Се Лянь провёл рукой по лицу и обнаружил, что пальцы пахнут рыбой, потому что он трогал сапог, — просто устал. Мне постоянно приходится думать сразу за двоих, а ты даже не стараешься запомнить элементарные вещи.

— Я стараюсь! — вскинулся Хуа Чэн, и в голосе его мелькнула та самая интонация обиженного ребёнка, которую Се Лянь одновременно терпеть не мог и не мог игнорировать, и он подумал — ну вот, опять, опять этот круг, из которого нет выхода. — Я стараюсь, правда, но ты даже не замечаешь. Я вчера вообще тебя не будил, хотя мог бы, когда ушёл на глубину, и сети твои не трогал, и чайник, этот дурацкий чайник, я его даже близко не видел, а ты всё равно недоволен.

— Это заслуга теперь — не сломать чайник и не трогать сети? — Се Лянь горько усмехнулся, но упрёк уже почти сошёл на нет, превратившись в какую-то блёклую, вялую горечь без вектора, и он сам не понял, как его ладонь легла на чужое запястье — холодное, с выступающей чешуёй по краю — и осталась там, просто осталась.

— Для меня да, — серьёзно сказал Хуа Чэн, накрыл его пальцы своей второй ладонью и сжал, чуть сильнее, чем было бы приятно. — Я ведь тоже учусь, Ваше Высочество. Просто медленно. Медленнее, чем тебе надо. Но я правда учусь.

И Се Лянь подумал, что слышит это «Ваше Высочество» каждый раз, когда назревает ссора, и каждый раз оно действует странно — одновременно и как укол, и как напоминание о чём-то, что было, кажется, в другой жизни, когда всё было проще и сложнее одновременно. Он не стал отвечать сразу. Он посидел так ещё немного, глядя, как мальки, оставшиеся без своей рыбины, растерянно кружат у кромки воды, а чайки уже заинтересованно повернули клювы в их сторону, и горизонт начал потихоньку розоветь, хотя до заката было ещё далеко.

А потом он встал, отряхнул песок с брюк, подобрал брошенную Хуа Чэном рыбу и сказал: «Ладно, пошли чистить. Если ты думаешь, что я собираюсь её теперь готовить один и слушать, как у тебя бурчит в животе, ты сильно ошибаешься, так что бери нож и не спорь, потому что чая в доме всё равно нет, а без чая я эту рыбу не приму и готовить не стану». Хуа Чэн тут же расцвел широкой, почти детской улыбкой, и, поднимаясь, умудрился чуть не уронить Се Ляня обратно в песок, но всё же удержал его за локоть, и они пошли к дому — двое взрослых мужиков, один с хвостом, второй с дохлой рыбой, — и думали о чём-то своём, но в одном направлении.

▼скрин результатов⬍

Еще варианты обкатки промта от того же Дипсика, уже без скринов, мне было лень, но принесу, если очень надо будет:

▼4.66%⬍

Се Лянь проснулся от запаха. Не от того привычного, домашнего — дыма из очага, сухих водорослей, соли и чего-то неуловимого, чем всегда пах Хуа Чэн, — а от тяжёлой, влажной вони, которая стояла в доме, казалось, уже несколько часов и копилась, копилась в углах, пока он спал, пропитывая одеяло и его собственные волосы так, что от одного вдоха к горлу подкатывала тошнота. Он полежал, не открывая глаз, надеясь, что это ему снится или что Хуа Чэн уже убрал источник, но вонь не уходила, и снизу, с пола, доносилось какое-то мерзкое чавканье, будто кто-то елозил чем-то склизким по доскам.

Он сел на кровати. От резкого движения запах ударил в нос ещё сильнее, и Се Лянь, не выдержав, прижал ко рту ладонь и несколько раз глубоко вдохнул через ткань рукава, но это не помогло, потому что рукав тоже уже пропах, и теперь к запаху гнили прибавился ещё и запах его собственного пота и старой шерсти, и от этого сочетания его чуть не вывернуло прямо на пол, на то самое место, где возился Хуа Чэн, уютно свернув хвост и разложив перед собой что-то, похожее на груду разлагающихся водорослей бурого, с прозеленью, цвета, которая слегка фосфоресцировала по краям, и от неё-то и шла эта чудовищная вонь.

— Доброе утро, — сказал Хуа Чэн, не оборачиваясь, и в его голосе была такая искренняя бодрость, что Се Лянь на мгновение забыл, как дышать. — Ты не смотри, что оно так пахнет, это редчайшая глубинная водоросль, я два дня её искал, она светится в темноте, представляешь, мы можем повесить её над кроватью, и нам не нужна будет лампа, и вообще она очищает воду, я читал, ну, мне рассказывали, и если её высушить, она перестанет вонять, и будет только красиво.

Се Лянь молчал, переваривая услышанное. Потом открыл рот, но не смог выдавить ни слова, потому что вонь стала вдруг ещё сильнее, и он понял, что Хуа Чэн, рассказывая, случайно раздавил одну из водорослей хвостом, и из неё вытекла мутная жидкость, которая с тихим шипением впиталась в доски пола, и от этого запах стал уже совершенно невыносимым, почти физически ощутимым, как туман. Се Лянь закашлялся и всё-таки выдавил:

— Убери это отсюда.

— Но она же светится, — Хуа Чэн обернулся, и в его алых глазах было столько детского восторга, что у Се Ляня дрогнуло сердце, но он тут же подавил эту дрожь, потому что его сейчас стошнит, и никакой восторг этого не отменял. — Ты только посмотри, я сейчас закрою ставни, и ты увидишь.

— Сань Лан, я серьёзно, убери. Водоросль. Из дома.

Хуа Чэн моргнул, и его хвост замер на месте, и до него, кажется, наконец дошло, что дело не в том, что Се Лянь ещё не проснулся, а в том, что в доме действительно нечем дышать, и он, подхватив водоросли в охапку, поднялся, и они закапали слизью ему на грудь и на хвост, и несколько капель попали на кровать, и Се Лянь, застонав, уткнулся лицом в подушку, которая, разумеется, тоже уже пропахла, и подумал, что это какое-то бесконечное наказание за все его прошлые грехи.

Хуа Чэн вышел, и сквозняк немного вытянул вонь в распахнутую дверь, и стало чуть легче, и Се Лянь, осторожно дыша, поднялся и босиком, перешагивая через мокрые, склизкие пятна на полу, добрался до окна, распахнул ставни и высунулся наружу, глотая холодный, солёный воздух, и только спустя несколько минут почувствовал, что может нормально соображать. Он обернулся. Пятна на полу всё ещё слабо светились. И от них всё ещё воняло.

Он сполоснул лицо из кувшина, почистил зубы старой щёткой, которая уже давно просилась на выброс, и вышел на крыльцо. Хуа Чэн сидел на песке, сложив свои дурацкие водоросли перед собой, и у него был такой вид, будто его отчитали за что-то, чего он даже не понял, и теперь он просто ждал, когда всё рассосётся.

— Я не хотел тебя будить, — сказал он, услышав шаги. — Думал, ты не заметишь, пока оно не высохнет.

— Заметил, — Се Лянь вздохнул и сел рядом на холодный песок. — Это невозможно было не заметить, Сань Лан, у меня глаза слезились во сне. Она правда редкая?

— Очень редкая, — Хуа Чэн кивнул. — Я потратил на неё почти весь вчерашний день. И ночь. И немножко сегодняшнее утро. Она живёт только в одной расщелине за рифом, и там темно и страшно, и меня чуть не укусил мурен, ты бы знал, какие они там злые, а всё из-за того, что я хотел сделать тебе сюрприз. А в итоге опять всё испортил.

Се Лянь посмотрел на его понурую голову, на то, как водоросли тихонько светятся на солнце, почти незаметно, но если приглядеться, видно было, что по их краям бегут бледно-голубые искры, и это, наверное, действительно было бы красиво где-нибудь на берегу, в темноте, но никак не в их маленьком доме, который теперь проветривать и проветривать, и пол придётся мыть не меньше трёх раз. Но он вздохнул и просто провёл ладонью по его волосам, убирая пряди с лица, и Хуа Чэн сразу же придвинулся ближе, пристроил голову на его плечо, всё ещё мокрую от моря.

— Не испортил, — сказал Се Лянь. — Немножко испортил воздух. Ненадолго.

— Я повешу их снаружи, — пообещал Хуа Чэн. — За домом. И буду ходить туда и любоваться. А ты можешь не ходить, если не хочешь.

— Я, наверное, схожу, — улыбнулся Се Лянь. — Но сначала вымою пол. И открою все окна. И, может быть, сожгу это одеяло, от него теперь не отстирать.

— Я куплю новое, — сказал Хуа Чэн быстро. — В посёлке. У той женщины, которая продаёт овечью шерсть. Или сошью сам, у тебя же есть иголки и нитки, я видел, там, в ящике, я научусь шить, честное слово, я попробую, и ты сможешь меня научить.

Се Лянь засмеялся, представив Хуа Чэна с иголкой, и, смеясь, толкнул его плечом, и русал засмеялся в ответ, и они ещё долго сидели на песке, глядя, как вонючие глубинные водоросли сохнут на утреннем солнце, теряя свой запах, и как море лижет берег, и как жизнь, в общем-то, налаживается.

▼2.58%⬍

Се Лянь наступил на что-то твёрдое и склизкое, едва спустив ноги с кровати, и ощущение было настолько неожиданным и мерзким, холодным и одновременно шевелящимся, что он, вздрогнув, одёрнул ногу и ещё несколько секунд сидел, пытаясь понять, что это было — рыба, которую Хуа Чэн опять не донёс до кухни, кусок водоросли, или что похуже, потому что от Хуа Чэна можно было ожидать чего угодно, и предыдущий опыт подсказывал, что ничего хорошего на полу его не ждёт. Он наклонился, вглядываясь в утренний полумрак, и увидел, что на досках, у самого края кровати, сидит, угрожающе растопырив клешни, небольшой, но очень решительно настроенный краб, а рядом с ним, чуть дальше, копошатся ещё два, и все они, судя по мокрым дорожкам на полу, явно приползли из ведра, которое стояло у двери и в котором Хуа Чэн вчера что-то полоскал, не иначе.

— Сань Лан, — позвал Се Лянь, не повышая голоса, но с той особенной интонацией, которая обычно предвещала серьёзный разговор, и в ответ из угла, где стояла его лежанка, донеслось сонное, неразборчивое бормотание, а потом Хуа Чэн перевернулся на бок, и его хвост с глухим стуком ударил по стене, и он пробормотал, не открывая глаз: — Они сами. Из ведра. Я только посмотреть хотел, какие они внутри, они красивые, с узором на панцире, я не знал, что они умеют так быстро бегать, и я планировал их убрать до того, как ты проснёшься, но они разбежались, и я уснул, а ты уже проснулся, извини.

Се Лянь закрыл глаза, досчитал до трёх, потом до пяти, и это почти помогло. Почти. Краб тем временем перебежал поближе к его ноге и снова замер, и теперь его клешни были нацелены прямо на большой палец Се Ляня, и он понял, что если он сейчас пошевелится, краб может вцепиться ему в ногу, и тогда утро начнётся совсем отвратительно.

— Я хотел их выпустить, — продолжал бубнить Хуа Чэн, и теперь он уже сел, и его волосы, как всегда после сна, торчали во все стороны, а на щеке отпечатался шов от подушки, и выглядел он при этом таким виноватым и взъерошенным, что Се Ляню стоило большого труда не рассмеяться, хотя его всё ещё не покидало чувство, что он только что наступил в чью-то мокрую, холодную, непрошенную жизнь. — Я просто забыл. У меня в голове всё время что-то забывается, и я не могу это контролировать, и если бы ты знал, как я устал от этого, но ты же тоже устал, и я понимаю, что тебе тяжело, и поэтому я их сейчас всех соберу и выпущу, честное слово, ты только не двигайся, а то он укусит тебя за палец, и будет больно.

Он встал и, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, подошёл к кровати, и его хвост при этом волочился за ним, сметая в сторону мелкий мусор и одного зазевавшегося краба, который кубарем отлетел к двери и там затих, кажется, временно ошеломлённый. Хуа Чэн наклонился, легко, двумя пальцами, подхватил краба с пола и, придерживая клешни, чтобы они не щёлкали, поднёс его к глазам.

— Смотри, — сказал он, и голос его зазвучал уже не виновато, а с каким-то почти детским удивлением, — у него на панцире узор, как маленькие звёзды, и если их потереть, они блестят, я проверял, а ещё он очень быстро бегает, и если бы я не забыл закрыть ведро крышкой, мы бы сейчас вместе сидели и смотрели, как они блестят, а не ругались.

— Мы не ругаемся, — сказал Се Лянь, осторожно выдыхая и подбирая ноги на кровать, подальше от остальных крабов, которые всё ещё деловито сновали по полу, не зная, куда им теперь податься. — Ты просто в следующий раз закрывай ведро. Или не носи их в дом.

— Хорошо, — легко согласился русал и пошёл собирать остальных, и крабы, как по команде, затихали в его руках, и он аккуратно, одного за другим, складывал их в то самое ведро, из которого они сбежали, а Се Лянь смотрел из своего безопасного угла и думал, что, наверное, это и есть его жизнь: просыпаться от того, что кто-то ползает по полу, и заканчивать день тем, что наблюдать, как его русал возится с крабами, и находить в этом какой-то странный, необъяснимый покой.

Когда всех крабов собрали и выпустили у самой воды, и Хуа Чэн, счастливый и мокрый по пояс, махал им вслед, будто старым друзьям, Се Лянь подошёл и молча взял его за руку, холодную и немного исцарапанную, и повёл в дом, мыть полы и завтракать, потому что утро уже почти закончилось, а они ещё даже чай не пили. И это было нормально. Глупо. Но нормально.

Потом я сходил в такой же бесплатный ЧатГПТ и прокатил на нем тот же уже готовый промт, получившийся текст с первого раза прошел проверку:

▼3.53%⬍

Айзава проснулся не от шума моря, к нему он давно привык, и не от крика чаек, хотя одна особенно наглая тварь уже третью неделю пыталась вскрыть клювом ящик с сушёными водорослями под навесом, а от тяжёлого, очень довольного стука в заднюю дверь, такого обстоятельного, будто человек снаружи не просто просил открыть, а заранее знал, что ему откроют, пусть даже с лицом, на котором радости будет примерно столько же, сколько у налогового инспектора на похоронах дальнего родственника.

Айзава полежал ещё несколько секунд, глядя в потолок.

Стук повторился.

Потом из-за двери донеслось бодрое, слишком бодрое для рассвета:

— Шота, baby, не притворяйся, что тебя нет дома, я слышу, как ты думаешь плохие вещи.

— Я не думаю, — хрипло отозвался Айзава, спуская ноги на пол. — Я надеюсь, что прилив унесёт тебя обратно.

— О-о-о, какой тёплый приём. Вот за это я к тебе и возвращаюсь.

Это, к сожалению, было правдой. Хизаши возвращался всегда.

Айзава накинул старую рубаху, не стал даже завязывать пояс, босиком прошёл через дом и открыл дверь ровно настолько, чтобы оценить масштаб бедствия, потому что с Хизаши никогда нельзя было рассчитывать на просто визит, просто разговор или просто рыбу, если уж совсем не повезло. Снаружи было сыро, небо висело низко, после ночного дождя доски крыльца потемнели, а прямо на них, сияя так, будто лично организовал и рассвет, и ветер, и собственную драматичную позу, полулежал Ямада Хизаши в своей хвостатой форме, с мокрыми светлыми волосами, в прилипшей к плечам тонкой сетке из морской травы, с серебристо-золотым хвостом, который занимал половину двора и явно не собирался никуда деваться.

Проблема была не в хвосте.

Проблема была в тунце.

Огромный тунец, тяжёлый, блестящий и совершенно мёртвый, лежал поперёк крыльца так, как будто его сюда доставили с целью унизить хозяина дома на бытовом уровне, а на запястье Хизаши, зацепившись за костяной браслет, болталась петля от разодранной рыбацкой сети.

Айзава молча посмотрел на рыбу.

Потом на Хизаши.

Потом опять на рыбу.

— Нет, — сказал он.

— Но ты ещё не спросил, что это.

— Это тунец.

— Вообще-то это жест.

— Это тунец.

Хизаши обиженно прижал ладонь к груди, и выглядело бы это более убедительно, если бы у него под локтем не чавкала вода, а хвост не лениво стучал по мокрым доскам, оставляя тёмные полукруги. Он был красивый, раздражающе красивый, с чуть заострёнными скулами, мокрыми ресницами и той широкой улыбкой, которая в юности наверняка доводила до нервного тика половину побережья, а вторую половину — до добровольных глупостей.

— Между прочим, у моего народа это очень серьёзно, — сказал он. — Я принёс тебе добычу к порогу. Большую добычу. Отборную. С любовью.

— У твоего народа, если верить твоим же рассказам, серьёзно всё, что даёт повод полапать друг друга за хвост.

— Шота, ты так говоришь, будто это что-то плохое.

Айзава открыл дверь шире, оглядел пустую улицу, увидел, как в доме напротив шевельнулась занавеска, и мрачно сказал:

— Заползай внутрь, пока соседка Мацуда не решила, что мы наконец дошли до того уровня отношений, который она предсказывает с весны.

— Ты говоришь это так, будто не дошли.

— Я говорю это так, будто мне не нужна аудитория.

Переместить Хизаши с места на место было отдельной наукой, потому что в воде тот двигался быстро, ловко и с раздражающим удовольствием, а на суше моментально превращался в тяжелую, скользкую и очень разговорчивую проблему. Айзава взял его под мышки, уже привычно проигнорировал довольный звук, который тот издал, и потащил через порог, стараясь одновременно не наступить на хвост, не поскользнуться на луже и не смотреть лишний раз на голые бока, где чешуя сходила на нет ближе к животу, потому что утро и так складывалось подозрительно насыщенно.

— Осторожнее, у меня там чувствительное место.

— У тебя всё чувствительное место.

— Это грубо, но справедливо.

Тунца Айзава тоже втащил внутрь, потому что если уж соседка Мацуда увидит русала на его крыльце, то рыбу она не забудет никогда, а тогда разговоров хватит до зимы. Дверь он захлопнул ногой, выдохнул, прислонился к ней спиной и на мгновение закрыл глаза, после чего снова открыл их и обнаружил, что Хизаши уже устроился на половине кухни, разлёгся с видом человека, который внезапно очень болен и теперь нуждается в срочном уходе, а хвост разметал почти до печки.

— Сеть покажи, — сказал Айзава.

— Сначала оцени подарок.

— Сеть.

— Ты ужасно не умеешь ухаживания принимать.

— Я их не принимаю, я сортирую ущерб.

Хизаши протянул руку, и только тогда стало видно, что шутки шутками, а петля затянулась неудачно: под браслетом кожа была натёрта, а чуть ниже, там, где начиналась тонкая перепонка между костяшкой и запястьем, проступила красная полоска, уже немного припухшая. Айзава сел на табурет, принёс нож, чистую тряпку и банку мази, пахнущей солью, камфорой и тем мерзким травяным настоем, который делала старая Фуюми с дальнего мыса, и когда осторожно подцепил узел ножом, Хизаши перестал улыбаться, хотя попытался это скрыть.

— Больно? — спросил Айзава.

— Я стойкий морской хищник, — немедленно сказал тот. — Почти легендарный.

— То есть да.

— Ну, немного. Эта дрянь зацепилась за камень, а потом за меня, а потом я решил, что вытяну и сеть, и рыбу, и собственное достоинство разом, и, как видишь, с достоинством вышло хуже всего.

— Ты идиот.

— Зато твой.

Айзава срезал остаток верёвки, отбросил на пол и, не задумываясь, взял чужую ладонь в обе руки, чтобы осмотреть получше. Пальцы у Хизаши были длинные, тёплые даже после холодной воды, между ними у основания тянулись тонкие полупрозрачные перепонки, и каждый раз, когда Айзава касался их вот так, без суеты, без публики, без обычной болтовни, Хизаши становился заметно тише, будто у него внутри тоже существовал выключатель, просто очень хорошо спрятанный.

— Ничего страшного, — сказал Айзава. — До вечера заживёт.

— Ты всегда говоришь это таким тоном, будто мне три года и я облизал гвоздь.

— Ты бы и гвоздь облизал, если бы он блестел.

— Неправда. Я сначала понюхал бы.

Айзава невольно фыркнул, и этого было достаточно, чтобы Хизаши моментально расплылся в довольной улыбке, как кот, который всё-таки выбил у хозяина право лежать на чистом белье. Он вообще жил ради таких мелочей: пойманного взгляда, короткого смеха, ладони на шее, разрешения остаться. Айзава слишком поздно понял, что сам, видимо, тоже.

— Ладно, — сказал он, намазывая мазь на натёртое место. — Теперь объясняй, почему ты притащил сюда тунца, а не что-то съедобное для двоих.

— Тунец тоже съедобный.

— Для гарнизона.

— Во-первых, это комплимент, я верю в твои хозяйственные способности. Во-вторых, по правилам это должно быть что-то крупное. В-третьих, я видел, как этот красавец запутался в сети, и подумал: либо я тащу его тебе, либо он зря меня опозорил.

— А «по правилам» — это по каким именно?

Хизаши подался ближе, опёрся локтями о доски и совершенно невинным тоном сказал:

— По тем, после которых партнёр обязан принять добычу, выслушать, какой я молодец, накормить меня и помочь с хвостом.

— С хвостом у тебя что.

— Линька под плавником. И я не дотягиваюсь. Ну, дотягиваюсь, но некачественно. А ты качественный.

Айзава посмотрел на него долго, без выражения, ровно так, как обычно смотрел на учеников, которые пытались объяснить, почему пожар в кладовой не имеет к ним отношения. Хизаши выдержал паузу секунды три, потом не выдержал и рассмеялся, запрокинув голову, тихо на этот раз, без своей обычной оглушительной подачи, потому что знал: в доме Айзавы не орут, если не хотят потом чинить стекло.

— Шота, не смотри так, я правда принёс тебе рыбу от души. И, может быть, немного в расчёте. Совсем чуть-чуть. На бытовую заботу. На руки. На то, как ты ворчишь и всё равно делаешь.

— Это шантаж добычей.

— Это ухаживание.

— Это очень плохое ухаживание.

— А хорошее ты всё равно бы не оценил.

С этим спорить было трудно. Айзава встал, убрал нож и тряпки, потом вернулся с кувшином тёплой воды, банкой густого масла для чешуи и старым полотенцем. При виде масла Хизаши весь подобрался, хвост сделал медленное, тяжёлое движение по полу, и на этот раз Айзава уже не делал вид, что ничего не замечает.

— Только без концертов, — сказал он.

— Я сама скромность.

— Ты стихийное бедствие в хорошую погоду.

— Но любимое.

Айзава ничего на это не ответил, просто сел рядом на пол, подтянул к себе тяжёлый хвост и осторожно приподнял боковой плавник. Под ним, у основания, действительно сходила старая мелкая чешуя, жёсткая по краям, и кожа там была сухая, слишком чувствительная, так что Хизаши вздрогнул сразу, едва пальцы коснулись нужного места, а потом шумно выдохнул и уткнулся лбом Айзаве в плечо, уже не дурачась, потому что удовольствие от таких вещей у русалов было простое, честное и до смешного заметное.

— Не начинай, — сказал Айзава, хотя голос у него стал ниже.

— Я вообще молчу.

— Ты дышишь мне в шею так, будто специально.

— А если специально?

— Тогда лежи смирно и не мешай.

Хизаши послушно лег, насколько это слово вообще к нему подходило, и только пальцами нашёл край Айзавиной рубахи, сжал, не тянул, просто держался. За окном шуршало море, где-то стукнула мачта, на кухне пахло рыбой, солью, мокрым деревом и маслом, от которого чешуя постепенно начинала блестеть ровнее. Айзава работал медленно, привычно, не спеша, с той внимательностью, от которой у Хизаши всегда делалось странное лицо — не весёлое, не лукавое, а очень тихое, почти уязвимое, и вот это лицо Айзава никому бы не отдал.

— Шота, — пробормотал Хизаши через несколько минут, не поднимая головы. — Я всё-таки считаю, что ты принял добычу.

— Я считаю, что я спасаю продукты.

— Нет, это уже юридические уловки. По всем морским и немножко моим личным законам ты принял и добычу, и меня.

Айзава закончил с одним плавником, провёл ладонью ниже, там, где крупная чешуя меняла цвет от золота к холодному белому, и почувствовал, как по хвосту прошла явная, сильная дрожь.

— Хизаши.

— М-м?

— Если ты сейчас начнёшь вилять хвостом, я брошу тебя и тунца обоих на улицу.

— Понял, understood, message received.

— И ещё.

— Да?

Айзава наклонился, поцеловал его в влажный висок и только потом сказал, совсем спокойно, потому что незачем было устраивать из этого событие:

— В следующий раз не тащи мне тунца. Тащи что-нибудь, что влезет в кастрюлю.

Хизаши замер на секунду, потом улыбнулся так широко, что это чувствовалось даже без взгляда, по тому, как дрогнули его щёки у Айзавы на плече.

— То есть следующий раз будет.

— К сожалению, я уже понял, что тебя не отвадить.

— Отлично, — счастливо сказал Хизаши. — Тогда я подумаю над ассортиментом. Угорь? Дорада? Краб? Я могу быть очень разнообразным женихом.

— Не называй себя женихом в моей кухне.

— В спальне можно?

Айзава молча взял полотенце и набросил ему на голову.

С кухни, конечно, это проблему не убрало, зато хотя бы на минуту стало тише.

▼4.50%⬍

На второй отметке, там, где трасса уходила слишком близко к чёрному уступу и вода уже не шла ровным тягучим ходом, а ломалась об камень поперечными толчками, каждый год кто-нибудь начинал умничать и резать поворот сильнее положенного, как будто море любит наглых, как будто правила придумали для тех, кто и так не способен выиграть, и Кацуки, который сам в обычный день сказал бы то же самое, только грубее, увидел чужую ошибку ещё до того, как расслышал крик сверху: дёрнувшийся флажок на разметке, бело-красный хвост, ушедший ниже линии, блеск содранной стропы, короткий срыв корпуса — и всё это одним мерзким, мгновенным куском, от которого у него внутри так резко и зло похолодело, что он даже не успел выругаться как следует.

Шото не остановился.

Вот что было хуже всего.

Его приложило о край скалы боком — не так, чтобы переломать хребет, на гонках и похуже бывало, — но достаточно, чтобы левую сторону хвоста повело неестественно, не в силу движения, а вразнобой с ним, и всё равно этот придурок сделал ещё два гребка, один резкий, второй уже заметно слабее, будто финиш, будь он проклят, всё ещё был задачей, а не идиотской точкой на воде, которую кто-то повесил там для порядка.

Кацуки свернул за ним, срезая ход так, что течение ударило под жабры.

С берега и с навесных площадок орали, свистели, кто-то бил в раковину, судьи, как всегда, делали вид, будто у них есть власть над водой и телами в ней, а не только над именами победителей, но внизу, у самих свай, поддерживавших боковую платформу для наблюдателей, звук уже шёл глуше, вяз под досками, под свисающими обрезками канатов, под мёртвыми пучками травы, которые сюда наматывало с ночного прилива, и от этого всё выглядело ещё злее: праздник наверху продолжался без всякого стыда, а Шото медленно заваливало на левый бок, и вода вокруг него темнела не сильно, но достаточно, чтобы хотелось кого-нибудь убить прямо сейчас, не разбираясь, кто именно полез на его траекторию.

— Эй!

Шото обернулся не сразу. Лицо у него было обычное, почти раздражающе обычное, только слишком бледное даже для него.

— Ты с ума сошёл? — рявкнул Кацуки, вцепляясь ему под рёбра. — Куда ты, нахрен, плывёшь?

— К финишу, — сказал Шото.

Голос был ровный. Отвратительно ровный.

— Нет, не плывёшь.

Он рванул его в сторону, под настил, в узкий карман между обросшей ракушками сваей и стеной камня, куда на большой воде обычно загоняло мусор: щепки, пустые корзины, обрывки старых сетей, один раз даже дохлую птицу. Сейчас здесь плавало меньше дряни, только мокрая верёвка, какая-то треснувшая деревянная миска да комок тины, прилипший к свае так, будто и сам не рад, что выжил, но место всё равно было дрянное — тесное, пахнущее солью, смолой, гниющим канатом и рыбой, которую разделывали наверху с утра, а отходы скидывали вниз не думая, как будто море для того и существует, чтобы прятать чужую неаккуратность.

Кацуки едва не впечатал Шото плечом в сваю, усаживая его так, чтобы того не уносило обратно.

— Сиди.

— Я и так.

— Нет, ты сейчас свалишься.

— Не свалюсь.

Он бы ещё поспорил, конечно. Из принципа. Даже с полумёртвым боком, даже с кровью, которая уже сползала вниз по чешуе тёмными нитками и исчезала в мутной воде, будто её тут вовсе не было. Кацуки, тяжело дыша после рывка, на секунду зажмурился, потому что если смотреть только на это — на кровь, на слишком светлую кожу у шеи, на то, как Шото держит хвост чуть выше воды, но всё равно не может найти удобное положение, — думать делалось сложно, а ему сейчас нужно было думать, а не рвать всё подряд.

— Покажи.

— И без тебя видно.

— Я не спрашивал.

Шото всё-таки сместился, медленно и очень осторожно, так, как двигаются не из вежливости, а потому что любое лишнее усилие сразу возвращается в тело болью. Вот теперь рану стало видно нормально: разодранная гоночная сбруя задралась ниже бокового плавника, часть чешуи на левой стороне содрало полосой, мембрана пошла рвано, не глубоко, но мерзко, а в самом краю застрял красный обрывок разметочной ленты, намокший и прилепившийся к мясу так плотно, словно решил, что это его законное место.

— Чёрт.

— Ты это уже говорил.

— И ещё скажу.

У Кацуки не было ни нормальной аптечки, ни даже ножа — всё осталось на старте, потому что кто бы, блядь, носил нож на гонку, — а под рукой оказались только собственная лента через плечо, мокрая насквозь, и старая служебная бадья, привязанная к свае куском почерневшей верёвки. В ней плескалась дождевая вода с песком и кусочками коры. Идеально. Просто мечта.

— Не смотри так, — сказал Шото.

— Как?

— Будто собираешься укусить бадью.

— Она виновата в том, что тут оказалась.

— Это очень удобная логика.

— Заткнись.

Кацуки зачерпнул ладонью воду, дал песку осесть и всё равно сполоснул ею рану, потому что выбора не было, а ждать, пока сверху закончат раздавать венки какому-нибудь придурку с хорошим стартом и плохой совестью, он не собирался. Шото дёрнулся. Не сильно. Только хвост напрягся весь, от основания до кончика, и у Кацуки под рукой сразу стало ясно, что это место сейчас чувствует вообще всё — воду, холод, соль, пальцы, сам воздух, если бы здесь был воздух, а не эта липкая взвесь под настилом.

— Терпи.

— Я терплю.

— Хреново.

— Как выходит.

Ткань с края раны пришлось вытягивать ногтями. Кацуки наклонился совсем близко, потому что в полумраке под платформой иначе было не разобрать, и сразу почувствовал, как Шото задержал дыхание; не от страха, не от того, что Кацуки ему вдруг неприятен, с этим было бы проще, а от усилия не дёрнуться в тот момент, когда кто-то лезет туда, где и без того всё горит, но именно это сдержанное, почти упрямое молчание действовало на нервы хуже любой жалобы.

— Больно?

— Да.

Коротко. Без героизма.

Потом, через секунду:

— И ещё очень неудобно.

— Мне тоже.

— Это заметно.

Кацуки зло выдохнул, наконец вытаскивая красный клочок. Следом пошла кровь, не ручьём, но погуще, чем ему хотелось бы, и он, не думая, прижал ладонь прямо поверх содранного края. Шото вскинул голову и вцепился пальцами в сваю так, что один ноготь треснул у самого края.

— Прости, — сказал Кацуки и сразу разозлился ещё больше. — Не в смысле прости. В смысле... чёрт.

Шото посмотрел на него, и вот этот взгляд — прямой, усталый, спокойный ровно настолько, чтобы из-за него хотелось что-нибудь сломать, — всегда был отдельной проблемой, потому что Кацуки в такие моменты слишком отчётливо понимал, что его видят насквозь, со всей этой злостью, с паникой, с тем мерзким внутренним рывком, который он скорее бы себе вырвал, чем назвал заботой вслух.

— Ленту дай, — сказал он.

— Ты её порвёшь.

— Конечно, порву.

— Тогда это был дорогой проигрыш.

— Шото.

Тот замолчал. И только чуть опустил ресницы, когда Кацуки разодрал стартовую ленту на две полосы зубами и руками, как попало, потому что аккуратно всё равно не вышло бы. Материал был плотный, мокрый, с солью въевшейся в волокна, и узкая полоса сразу начала скользить между пальцами. Чтобы протянуть её под хвостом и не сдвинуть рану снова, пришлось придвинуться ближе, почти вплотную, зажать Шото между собой и сваей, одной рукой удерживая его бок, второй шаря в мутной воде за концом ткани.

Вот тут всё и стало совсем плохо.

Потому что Шото вздрогнул не тогда, когда Кацуки задел разодранную мембрану, а мгновением позже, когда его ладонь легла чуть выше, на внутреннюю сторону основания хвоста, где сейчас всё было перенапряжено до предела и, по всей видимости, отзывалось уже не только болью. Напряжение это пошло по телу отчётливой короткой дрожью, и Кацуки почувствовал её целиком — под пальцами, у себя в груди, в челюсти, которую свело так, что зубы заболели.

Шото отвернулся первым.

— Не начинай, — сказал Кацуки, слишком быстро и слишком грубо.

— Я ничего не делаю.

— Ага.

— Кацуки.

— Что.

— Повязку.

Точно. Повязку.

Он выругался шёпотом и затянул ленту сильнее, чем планировал. Шото резко втянул воздух и на этот раз всё-таки схватил его за запястье — не чтобы остановить, скорее чтобы не дать себе дёрнуться сильнее. Хватка у него была крепкая даже сейчас. Тёплая. Раздражающая до невозможности.

— Всё? — спросил Шото через пару секунд.

— Криво.

— Я не про это.

Кацуки поднял глаза.

— Тогда молчи.

Повязка и правда вышла дрянная: один край сел выше, другой почти сразу начал намокать, ткань уже темнела от крови и грязной воды, да и узел, если честно, держался только потому, что лента была дорогая и прочная, а не потому, что он сейчас вдруг стал каким-то чудом осторожным лекарем. Но кровь всё же шла меньше. На первое время хватит. Если этот идиот не попытается ещё раз встать и плыть на финиш со вскрытым боком, конечно.

Сверху протопали сразу несколько пар ног, потом кто-то крикнул:

— Тодороки! Тодороки, ты здесь?

Шото шевельнулся.

Кацуки тут же прижал его обратно к свае.

— Сиди.

— Меня ищут.

— Пусть ищут лучше.

— Ты невыносим.

— Живи с этим.

— Пока что я как раз пытаюсь.

И это было настолько в его духе — сухо, мимоходом, как будто речь шла не о боли, не о том, что он весь сейчас тяжёлый от усталости и морской воды, не о руке Кацуки у себя на боку, которую тот почему-то до сих пор не убрал, — что у Кацуки внутри что-то перекосило окончательно. Он дёрнул с плавающего ящика обрывок старого брезента и набросил ему на плечи. Тот был сырой, пах рыбой и плесенью. Ничего лучше.

— Роскошь, — сказал Шото.

— Не нравится — сиди голый.

— Ты странно выбираешь аргументы.

— А ты странно выбираешь моменты быть умным.

Сверху снова позвали, уже ближе. По лестнице кто-то начал спускаться, быстро и без пауз, цепляясь руками за мокрые перила. У них оставалось секунд десять, может двенадцать, до того как их увидят в этом кармане под настилом: Шото с кривой повязкой и рыбным брезентом на плечах, Кацуки — мокрый, злой, с содранной лентой в руках и видом человека, который сейчас любого пошлёт в бездну просто за то, что тот существует.

— Встать сможешь? — спросил он.

— Да.

— Не ври.

— Тогда не сразу.

— Вот это уже похоже на правду.

Кацуки подставил плечо, придержал его за талию, потом ниже, потому что хвост снова пошёл в сторону, и на миг у него в ладони оказалось слишком много — тяжесть чужого тела, остаточное напряжение, эта короткая непрошеная дрожь, которая, кажется, ещё не прошла у них обоих, — так что он едва не рыкнул на самого себя. Шото, будто почувствовав это, положил руку ему на шею не для нежности, конечно нет, просто чтобы удержаться, но пальцы задержались на коже на мгновение дольше, чем было нужно.

— Потом, — тихо сказал он.

— Что потом?

— Поругаешься.

Кацуки посмотрел на него в упор.

— Ещё как.

С лестницы донеслось: «Вот они!»

— Отлично, — сказал Кацуки. — Теперь молчи.

И сам первым вытащил его из тени.

▼9.22%⬍

К середине июня Изуку уже точно знал, что у него не завелась ни крыса, ни вор, ни особенно изобретательный сосед, потому что крыса не стала бы раз за разом утаскивать из дома строго определённые вещи, причём не самые ценные, а самые раздражающие в своей незаменимости: сначала пропал старый плед с продавленным углом, который он таскал с собой на ночные дежурства у маяка, потом две наволочки, затем моток мягкой бечёвки, сушёный лавровый лист из кухонного шкафа, рубашка, в которой было удобно чистить рыбу, и, что оказалось совсем уже странно, маленькая жестяная коробка, где он держал гладкие стёклышки, поднятые с берега после штормов.

К четвёртой пропаже мать сказала, что это, возможно, знак свыше и надо либо чаще запирать дверь, либо наконец перестать жить так близко к воде, как будто она с тебя расписку взяла.

Изуку на это только вздохнул, потому что к воде он и правда был привязан сильнее, чем к здравому смыслу. Маяк на краю посёлка, старая спасательная станция, два сарая, лодочный навес, узкая полоска камней, где в прилив всё блестело, а в отлив оставались водоросли и мелкая живая дрожь в лужах между плитами, — это было его место. Он вырос здесь и привык к тому, что море берёт, если ему что-то нужно. Просто обычно море не выбирало одну-единственную наволочку из пары.

На шестой день он поймал вора почти случайно, потому что вернулся раньше.

Надвигался шторм, и старик Танака, который упрямо вышел за сетью, несмотря на ветер, всё-таки благоразумно передумал и завернул обратно, так что Изуку не пришлось сидеть на пирсе до темноты. Он поднялся к станции, весь мокрый от солёной мороси, толкнул дверь плечом и сразу понял, что в доме кто-то есть, потому что по полу тянулись мокрые следы, пахло водорослями и чем-то ещё, тёплым, резким, как нагретый камень после грозы, а из кладовки, где он хранил запасные вёдра и канаты, доносился совершенно недопустимый звук яростного шуршания.

Изуку аккуратно поставил сумку.

Потом взял багор, больше для уверенности, чем по необходимости, и открыл дверь в кладовку.

Сначала он увидел воду.

Не просто лужу, а целый мелкий затопленный ужас, потому что кто-то открыл сливную заслонку, которая шла из наружного бака, и теперь старый каменный пол был покрыт слоем морской воды примерно по щиколотку. Потом он увидел своё одеяло, потом второй плед, потом корзину с тряпками, потом пропавшую рубашку, затем пучки сухих трав, раковины, верёвку, ту самую жестяную коробку со стёклышками и, уже в последнюю очередь, Кацуки.

Кацуки лежал посреди всего этого безобразия, опираясь локтями на свернутое в валик одеяло, злой, мокрый и очень красивый в своей обычной, раздражающей до зубов красоты. Его хвост, яркий, тяжёлый, с тёмными шипами по верхнему гребню и светлым брюхом, занимал почти всю кладовку, а волосы, влажные и всклокоченные, торчали так, словно их тоже всё бесило. На одном плече повисла чужая наволочка. Под рукой у него лежал лавровый лист.

Они молча смотрели друг на друга.

Потом Изуку очень спокойно сказал:

— Это ты украл мою наволочку?

Кацуки даже не смутился.

— Не украл. Взял.

— Какая огромная разница.

— Огромная. Украл — это когда насовсем. Взял — это когда в дело.

Изуку медленно оглядел кладовку ещё раз, потому что от первого впечатления легче не становилось.

— Ты свил гнездо у меня в кладовке?

— Не ори.

— Я не ору.

— У тебя лицо орёт.

Это было несправедливо, но, наверное, правда, потому что у Изуку внутри одновременно пытались существовать штук пять чувств, и ни одно не вело себя прилично. С одной стороны, злость была вполне законная: у него пропадали вещи, а этот невозможный придурок, которого он знал с детства и который за последние три года стал ещё и местной морской легендой для всех рыбаков, устроил на его территории что-то среднее между логовом, катастрофой и очень личным оскорблением хозяйственному порядку. С другой стороны, Кацуки лежал на его пледе в затопленной кладовке так, будто это было естественным продолжением вселенной, и у Изуку от этого почему-то слабели колени.

— Объясни, — сказал он.

— Не хочу.

— Кацуки.

— Не ной мне этим голосом.

— Ты залез в мой дом, стащил мои вещи, открыл бак и устроил болото в кладовке, а теперь говоришь не ныть?

Кацуки резко дёрнул хвостом, и вода пошла кругами.

— Потому что ты жил как попало. Это невозможно. Я терпел месяц.

— Что именно ты терпел?

— Всё.

Ответ был такой в его духе, что на секунду Изуку даже захотелось засмеяться, но он удержался, потому что смеяться над русалом, который незаконно оккупировал твою кладовку и выглядел так, будто готов укусить за любую попытку приблизиться, было опасно для целостности рук.

— Конкретнее, пожалуйста.

Кацуки сел повыше, навалившись на локоть, и скривился так, как будто вынужден был произнести что-то унизительное.

— Ты спишь один. На жёстком. Без нормального угла. У тебя в доме сквозит. Одежда пахнет солью и железом. Ты ешь что попало. Всё время мокрый. И к тебе два раза подплывал тот длинноволосый с восточной косы.

Изуку моргнул.

— Кто?

— Тот, который лыбится. Я ему чуть хвост не оторвал.

— Что?!

— Не оторвал же.

— Кацуки!

— А нечего было крутиться у твоих сетей и оставлять чешую на камне, как будто он имеет право.

Тут в голове у Изуку наконец что-то сошлось, и настолько внезапно, что он даже забыл возмутиться слову “имеет право”. С начала мая он действительно несколько раз находил у лестницы к воде мелкие вещи, которые принимал то за мусор, то за случайные приношения моря: редкую витую раковину, гладкий круглый камень, пучок красной морской травы, кусок отполированного янтаря. Он складывал всё в ту самую жестяную коробку, больше по привычке, чем по умыслу, и пару раз мимоходом показывал Кацуки, потому что тот лучше разбирался в том, что с какого дна может вынести прилив.

Кацуки тогда был не в духе даже по его обычным меркам.

— Подожди, — медленно сказал Изуку. — Ты хочешь сказать, что это всё было… ухаживание?

— Со стороны того идиота — да.

— А ты почему не сказал?

— Потому что ты бы начал мямлить, краснеть и извиняться перед морем за то, что оно тебя выбрало.

Изуку открыл рот, потом закрыл. Очень обидно было то, что и это тоже, скорее всего, оказалось бы правдой.

За окном громыхнуло. Ветер толкнул ставню так, что дом дрогнул, и в следующую минуту дождь обрушился уже по-настоящему, тяжёлый, плотный, без просветов. Кацуки поднял голову, прислушался, заметно напрягся и злобно цыкнул.

— Чёрт.

— Что?

— Я не уйду сейчас.

— Из-за шторма?

— Из-за шторма, — раздражённо передразнил он. — Конечно, из-за шторма. У берега уже месиво, а через полчаса будет совсем дрянь. Мне тут переждать надо.

Сказано это было таким тоном, будто не он устроил себе место для пережидания заранее, со всеми удобствами и наволочкой на плече.

Изуку опустил багор и потёр лицо ладонью.

— Ладно. Хорошо. Пережидай. Но объясни мне хотя бы одно: почему мои полотенца.

Кацуки уставился на него как на слабоумного.

— Потому что они тобой пахнут, дебил.

После этого наступила тишина, очень короткая, но достаточная, чтобы Изуку почувствовал, как жар поднимается от шеи к ушам с такой скоростью, будто кто-то приложил к нему лампу. Кацуки, судя по выражению лица, тоже понял, что сказал это вслух и без возможности отыграть назад, а потому немедленно выбрал свою любимую защитную тактику, то есть злобу.

— Ну и что ты пялишься? Это нормальная вещь. У нас это вообще база. Если собираешь гнездо, оно должно пахнуть правильно, иначе какой смысл.

— У вас.

— Да, у нас. В море. Там, где люди не спят на досках, пока не отвалятся.

Изуку всё-таки засмеялся, не потому что было особенно весело, а потому что иначе он бы просто сел в воду рядом и замолчал минут на десять. Смех у него вышел нервный, мокрый, срывающийся, и Кацуки тут же нахмурился ещё сильнее.

— Не беси.

— Прости. Нет, не прости. Ты ужасный.

— А ты тормоз.

— Ты мог просто сказать.

— Я и так делал всё очевидное.

— Например, воровал мои пледы.

— Например, не давал другим к тебе подплывать. Например, таскал тебе нормальную рыбу, а не ту мелочь, которую ты сам ловишь. Например, три раза кружил под твоей лодкой, пока ты спал, чтобы её не перевернуло течением. Например, — тут он замолчал, будто сам понял, что наговорил лишнего, — да много чего.

Изуку смотрел на него и вдруг очень ясно видел за всей этой грубостью одно простое, упрямое, почти детское усилие: Кацуки не умел делать это красиво. Он вообще мало что делал красиво по форме, зато слишком серьёзно относился к сути. Если уж выбирал, то выбирал всем собой, и море, кажется, из-за этого до сих пор его терпело, хотя любой другой давно бы уже поскользнулся на собственной гордости и утонул.

— Можно посмотреть? — тихо спросил Изуку.

— На что.

— На гнездо.

Кацуки прищурился так подозрительно, будто ждал подвоха, но потом коротко дёрнул подбородком.

Изуку осторожно шагнул в воду, почувствовал ногами мягкую ткань под поверхностью и присел на корточки у края этого нелепого сооружения. Если не думать о сломанном порядке и мокром белье, оно было устроено с какой-то даже трогательной обстоятельностью: плотнее под спину, мягче под бок, вещи с его запахом ближе к центру, гладкие стекляшки по краю, будто маячки, лавровый лист и сухая мята в углах, чтобы перебивало сырость. Он протянул руку и коснулся сложенного пледа.

— Ты давно это собираешь?

— Недели две.

— Две недели ты по ночам пробирался ко мне в кладовку и таскал полотенца.

— Когда ты говоришь это так, звучит странно.

— Потому что это странно.

Кацуки фыркнул, но уже без прежней ярости. Изуку поднял глаза, и в следующую секунду произошло что-то маленькое, почти ничего, просто Кацуки подвинулся, освобождая место рядом с собой, как будто это движение ничего не значило. Но значило оно, судя по напряжённым плечам и по тому, как хвост застыл в воде, очень много.

— Шторм всё равно надолго, — пробормотал он. — Сиди тогда уже. Раз пришёл.

Изуку сел.

Сначала на самый край, потом чуть ближе, потому что места было достаточно, потом ещё ближе, потому что снаружи гремело, а внутри было тепло от морской воды, мокрых тканей и чужого тела рядом. Кацуки молчал, что для него в такие моменты было почти формой вежливости, только время от времени раздражённо поправлял плед у Изуку под локтем, ворчал, что тот всё делает неудобно, и один раз, не спрашивая, стянул с него мокрый шарф, бросив в сторону с таким видом, будто шарф лично его оскорбил.

— Значит, — сказал Изуку через какое-то время, — если у вас кто-то собирает гнездо…

— То это не для всех, — сразу отрезал Кацуки. — И не вздумай спрашивать, делал ли я так раньше. Не делал.

— Я не спрашивал.

— Но подумал.

— Немного.

— Прекрати думать так громко.

Изуку улыбнулся и повернул голову. Между ними оставалось совсем чуть-чуть, и Кацуки, заметив это, не отодвинулся. Наоборот, ткнулся носом в его висок, коротко, почти сердито, как будто ставил метку не потому, что хотел, а потому, что иначе было уже поздно. От этого простого касания у Изуку внутри что-то тихо поехало, не обрушилось, не вспыхнуло, а именно сдвинулось на своё место, давно приготовленное и всё это время пустое.

— Мои полотенца ты всё равно вернёшь, — сказал он, потому что иначе говорить было слишком страшно.

— Часть, — ответил Кацуки. — Самые нужные оставлю.

— Это нечестно.

— Я вообще не славлюсь честной игрой.

— Я заметил.

Кацуки посмотрел на него в упор, и взгляд у него был уже совсем не злой, просто прямой, тяжёлый, без кружев и обходных тропинок.

— Останешься — будут мои.

Изуку покраснел так предсказуемо, что Кацуки аж глаза закатил, но уголок рта у него всё-таки дёрнулся.

— Господи, Деку, да не в смысле имущества. Хотя частично и в нём тоже. Не смотри так. Ты меня понял.

Понял. Слишком хорошо.

Снаружи шторм бил в стены, вода в кладовке тихо колыхалась, а гнездо из чужих полотенец, наволочек, пледов и ворованной бечёвки внезапно оказалось самым правильным местом на всём побережье.

Изуку вздохнул, устроился поудобнее и, набравшись храбрости, положил ладонь на тёплый тяжёлый бок хвоста.

Кацуки вздрогнул всем телом, резко повернул голову и прошипел, уже краснея до ушей:

— Если ты сейчас уберёшь руку, я тебя укушу.

— Не уберу, — честно сказал Изуку.

— Тогда сиди нормально.

— Я и так сижу.

— Нет, ты ёрзаешь.

— Потому что у тебя в кладовке гнездо.

— Наше, — мрачно поправил Кацуки, а потом, совсем тихо, будто это слово было слишком весомым и потому ему не нравилось на языке, добавил: — Если не тупишь, конечно.

Изуку улыбнулся в мокрый воздух, ближе придвинулся к нему боком и решил, что полотенца можно обсудить позже.

С Gemini и Кими не прокатит. Клод вне конкуренции, он справляется гораздо быстрее, и его и на глаз, и детектором сложно от человека отличить, с ним у меня получался 1% вообще без подбора специфического промта, но он из-за небесплатности не особо интересовал. Возможно, если будет не лень, смогу еще немного подогнать универсальный промт, чтобы выдавало совсем мало, в пределах процента, это уже сложнее будет. Но инструмент проверки у Яндекса реально такое себе. Я сначала думал, что он ритмику-метрику текста считает, но оказалось не совсем, этого недостаточно (буквально тестировал: брал кусок своего человеческого текста, который ниже 1%, заставлял считать в нем слова/буквы, количество в предложениях, в абзацах и так далее, и повторял в другом сюжете, но быстро отмел, потому что не давало результата; текст для обучения в итоге помог, но не так).

В итоге результат дает, на самом деле, куча запретов (в том числе на красивости, на сюжетные "ударения", на парцелляцию и сокращение длины предложений в принципе), настройка (по 5-14 пунктов с параметрами) ритма, композиции, диалогов и фокала, намеренная расбалансировка персонажей и двойная самопроверка текста нейронкой в конце по чек-листу.

Отредактировано (2026-05-04 14:53:25)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Анон, а нахуя ты изобретаешь способ обойти этот детектор?
У тебя какая-то проблема с тем, чтобы люди могли опредить, что перед ними ИИ-текст?

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Анон, а нахуя ты изобретаешь способ обойти этот детектор?
У тебя какая-то проблема с тем, чтобы люди могли опредить, что перед ними ИИ-текст?

Нет, они меня просто достали тем, что молятся на этот инструмент, когда он ненадежный и из-за него вполне могут пострадать рандомные живые авторы, которые уже приходили в тот тред с паникой по поводу того, что их тексты заберут без спроса и будут с лупой разглядывать. Ну и потому что я могу. Мне было интересно, насколько оно обходится, и оказалось, что вполне 

Отредактировано (2026-05-04 14:52:04)

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Отлично. Проверила свои тексты, которые 100% не ИИ, стабильно выдаёт до 2%, чаще - меньше 1%. Проверила те, которые подозреваю в ИИ-шке - там под 100%, значит, чутьё не обмануло. Но вот я проверила автора, с которым мы стабильно читаем друг друга, и блин, у неё почти каждая глава в промежутке от 70 до 90 %. Меня это как-то пришибло, потому что я потратила своё время на чтение и отзывы ей. Я не восторгалась её стилем и мне он казался местами странным, но а) она читает и комментит меня, б) герои у неё всё же живые, им веришь. Может, она редачит с помощью нейронки? Надеюсь на это, хотя всё равно осадочек остался. Теперь не знаю, что делать: продолжать читать с подозрением, что читаю ИИ-текст? И нет, мне не пофиг, что читать, я крайне негативно настроена к ИИ-генерациям, меня бесит, что они засоряют фикбук и никак при этом не маркируются.

Если персы живые и внутри нет провалов больших по логике, то, скорее всего, пишет все-таки сама черновик, но глубоко редачит его нейронкой. К сожалению, хватает авторов, которые так зачем-то поступают со своим текстом, видимо, им кажется, что ИИ делает лучше, чем они сами(

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Анон, а нахуя ты изобретаешь способ обойти этот детектор?
У тебя какая-то проблема с тем, чтобы люди могли опредить, что перед ними ИИ-текст?

Я думаю, что слоперы всё равно слишком тупые и ленивые, чтобы с этим морочиться, а уязвимости инструмента имхо знать полезно, чтобы понимать, где он может врать
Дранон

Анон

Re: Сколько нейронок нужно, чтобы написать "Гамлета": Пейсатели и ИИ

Анон, а нахуя ты изобретаешь способ обойти этот детектор?
У тебя какая-то проблема с тем, чтобы люди могли опредить, что перед ними ИИ-текст?

Нет, они меня просто достали тем, что молятся на этот инструмент, когда он ненадежный и из-за него вполне могут пострадать рандомные авторы, которые уже приходили в тот тред с паникой по поводу того, что их тексты заберут без спроса и будут с лупой разглядывать. Ну и потому что я могу. Мне было интересно, насколько оно обходится, и оказалось, что вполне 

Анон, так писали же, что обмануть детектор можно, но в обратную сторону это не работает. Если он показывает под сотню процентов, значит, нейронка точно использовалась. На живые авторские тексты он показывает нормальные результаты (главное пользоваться нужно правильно и кидать большие куски).

Отредактировано (2026-05-04 14:53:54)