Таять как сахарная вата — вот, значит, как это ощущается. Итан крутит в руках слишком гладкие и слишком лёгкие, но все равно немного напоминающие барабанные, палочки с пышными «мотками» розовой слоистой ваты на них. Только сейчас он осознал глубокий замысел фотосессии, для которой ему вручили целых три палочки. Сначала он думал, что до нелепости похож на хулигана, отобравшего сладости у малышей. Но потом Дамиано, уже попрыгавший на стуле и покидавшийся попкорном, подкрался со спины, неслышный даже на своих чудовищных платформах, и сам отобрал у «хулигана» одну из палочек. И стало всё правильно: две для барабанщика, одна — как микрофон — для вокалиста. Который как раз в этот момент бросает на Итана быстрый взгляд — а потом тонко и криво ухмыляется, по-кошачьи облизывается — и широко открывает рот… Розовый клочок сахарного облака мелькает между перламутровыми зубами, втягивается в багряную темноту рта, повисшие на нижней губе волокна подбирает юркий язык. Губы блестят от сахара и слюны, и Итан смотрит на эти блики как завороженный.
В себя приводят доносящиеся из-за стены вопли толпы: выступления продолжаются, там на площадке отжигают какие-то шведские звезды, и Итан отчетливо понимает, что ему было бы легче отработать за установкой весь этот фестивальный марафон, отыграть для всех, даже совсем незнакомых команд — чем выдержать этот короткий фотосет. Пабло командует Дамиано «ещё», и тот усмехается снова, и снова округляет рот в слишком двусмысленной гримасе, отхватывает слишком большой клок ваты, коротко хмыкает и продолжает держать его, зажав зубами. Он весь — движение, непокой, за эти секунды он успел постоять на одной ноге, держась за другую, как пародия на какого-то мохноногого фламинго, потом выгнуться вперёд, подавшись чуть ли не к самой груди Итана, отшатнуться назад, замереть на месте — и снова качнуться. Итан не железный — ну или как раз да, если Дамиано для него как магнит. Тело предаёт, оно словно само тоже выгибается в ответ — ближе, ближе к Дамиано… который с хлюпаньем подбирает чуть ли не с подбородка полурастаявшие нити ваты. И закатывается смехом, машет фотографу в сторону Вик и Томаса — мол, теперь их. Пабло не выглядит недовольным — напоследок «стрельнув» в них серией вспышек, отходит чуть дальше, где у стены коробка с реквизитом, и Вик, с вожделением разглядывающая свою копну ваты, особенно пышную и слоистую. Томас отсутствующим взглядом пялится на омерзительного надувного зайца с глазами-крестиками в своей руке — Итана он тоже бесит, десять минут назад он чуть не упустил его в небо, отвлекшись… как обычно, отвлекшись на что-то. Или кого-то, и этот кто-то состроил недовольную мину и скомандовал: «Не отвлекайся, давай поскорее закончим это!». Речь, конечно же, о съёмках, но Итан привычно видит слишком много смысла в любых словах Дамиано. И когда Пабло ставит его через пару минут вместе с Вик у стены, он думает о них и старается вспомнить всё, что высыпалось из этого неугомонного рта за такую длинную неделю в туре.
Конечно, можно начать совсем издалека — например, с Сан-Ремо, где в какой-то момент между ними стало всё немного сложно, и конечно, продолжить, о мамма миа, Евровидением, где стало ещё сложнее — впрочем, Итан не может определиться, возможно, и проще. По крайней мере, так считает Томас, уставший закатывать глаза на «эти ваши ритуальные танцы». Вик считает, что Дамиано еще не определился, и советует не торопить события, чтоб его не спугнуть — а Томас возмущается, что это говорит в ней гетеросексуальная половина, сочувствующая потенциальным подружкам Дамиано. На это Вик разражается хриплыми криками, что если она кому и сочувствует, то только какой-нибудь несчастной безумице, которая попробует связать свою жизнь с этим козлом Раджи, и кидается лупить его сложенным вчетверо шарфом, и на этом их блиц-совещание в перерыве между репетициями, пока очередь Дамиано идти за кофе, заканчивается.
Вечером Вик звонит и очень ласковым голосом просит не торопиться. «Я даже не представляю себе, что будет, если ты ошибаешься». А что будет, если я не ошибаюсь — но ошибусь в своем бездействии, думает Итан. Вслух он вдумчиво, крайне правдоподобно и нудно, отвечает, что конечно же, у него нет никакого желания торопить события и ставить себя и Дамиано, а значит, и всю группу, в неловкое положение. Вик поддакивает: «неловкое положение» — это еще очень мягко говоря! «Подумай, у нас тур через несколько дней начинается, и что будет, если… О, это будет ужасно, детка!» В ее интонациях Итан почему-то слышит бабушку: «что подумает кузина Рита, ее внучата Рикко и Бенно никогда не ходят такими неряхами, давай хотя бы приберём это всё в хвостик, ведь ты оброс сильнее, чем сёстры!». Это и бесит, и вытаскивает из глубины души какую-то непонятную вину, и он старательно убеждает Вик снова и снова, что он не сумасшедший — трясти яблоню, на которой сидит синяя птица.
Он — не сумасшедший, сумасшедший тут Дамиано, о чем Вик вряд ли догадывается, потому что не знает подробностей о том, как в ночь после победы на Евро он пришел спать к Итану. После поцелуя на сцене, после этих безумных объятий на полу, после шампанского в грин-руме, шампанского на пресс-конференции, шампанского с командой, шампанского и пива с финнами и еще кем-то, после всего этого, когда Итану пришлось буквально нести свесившегося с плеча Дамиано до его номера — и вот он даже не успевает снять куртку, как слышит стук в дверь — и снова видит его на пороге, как будто протрезвевшего за эти пару минут. «Я немножко полежу… — Дамиано машет в сторону кровати, и жест этот не вопросительный, а утверждающий. — Не могу один». Итан и не пытается отвечать — его вдруг начинает пошатывать, причем так, что дверь словно сама собой открывается шире, и Дамиано проскальзывает, задевая — вернее, цепляя Итана всем собой, затягивая в номер. Дамиано повисает в сотый, наверное, раз за этот вечер на шее у Итана, опустошенно, почти страшно смеется, бормочет, как он устал и как при этом счастлив, как они выебали этот грёбаный конкурс и грёбаных ханжей всей Европы, как… Он тянется в смазанном полуобъятии, слишком похоже, как было там, на сцене, но впавший в ступор Итан не отвечает — и Дамиано роняет руку вниз, пятится к постели. «Господи, как же я устал… Сними к грёбанным гребеням какую-нибудь историю, так надо, мы блять в неё вошли сегодня, скажи им всем ещё раз, какие мы охуенные. Пусть знают!» — его голос на мгновение возвышается, звеня почти истерикой, но вот он падает ничком, мимикрирует — весь в белом на белых простынях, затихает. Итана потряхивает, он все ещё не разделся, кожа зудит от объятий, дружеских похлопываний, взглядов — восторженных, масляных, завистливых — этого дня. «Истооорию», — бормочет в подушку неугомонный Дамиано, рукой слабо похлопывая по кровати, и Итан покорно растягивается рядом, достает телефон, из последних сил держит его над собой, не пытаясь даже рассмотреть, что именно снимает, не пытаясь понять, что говорит. Мы это сделали, мы вас любим — рефрен, застрявший в подкорке за последние пару часов. Вдруг Дамиано беззвучно содрогается всем телом, и Итан роняет телефон. Дальше происходит… то, что происходит — в одно мгновение они тянутся друг к другу, сплетаются куда теснее, чем недавно на синем ковре, Дамиано сторочивает Итана ногами, бедрами, едва не придушивает, то хватаясь за волосы и шею, то притягивает за плечи. «Тише, тише, Дами, Дамиа, всё хорошо!» — Итан испуганно бормочет в пахнущую лаком и шампанским жесткую копну волос, из-под которой доносится… ну, вой. Он по крайней мере тихий — видимо, на громкость уже нет сил. «Ты у меня самый лучший, ты молодец, я так тебя люблю», — шепчет Итан беззвучно, одними губами, сдувая с них липнущие волосы. Это какое-то безумие. Он даже не снял ботинки и куртку — а сейчас это стало совсем нереальным, потому что никакие силы на свете не смогут заставить его выпустить из рук Дамиано. Итан гладит и гладит трясущиеся всё реже плечи, устраивает под шеей Дамиано левую руку, а правой отводит волосы с лица. Смотрит на него в полутьме, такое знакомое, сейчас до испуга напоминающее маску. Очень нежно, едва касаясь, гладит висок, тёмные от не смытой толком подводки веки. «Спи, Дами, надо поспать», — шепчет Итан, на секунду прижимаясь к белому лбу губами. Дамиано со стоном тянется ближе, пригребает к себе за бок и утыкается лицом в шею. В очередном приступе оцепенения Итан чувствует на коже под челюстью влагу поцелуя — всего лишь прикосновение перед тем, как Дамиано окончательно вырубает. И ближайшие четверть часа, держа его спящего в объятиях, Итан убеждает себя, что это ничего не значит.
Ничего, абсолютно ничего такого. Они сто раз засыпали на одном диване, сто раз тискались — на камеру и без нее, когда бесились вместе с Вик и Томасом. Сто раз целовались — Дамиано не нужен повод, чтобы чмокнуть любого из Монескин, а также Лео, Марту, Пабло, Фабрицио, Анну-Лауру, Маттео, Сонни, Джованни, Беппо, Митча, Изабеллу, Кэти, Карло, Монти и еще человек двести друзей и знакомых. Вернее, так было до коронавируса, сейчас в этом списке осталось человек двадцать, остальным придется довольствоваться поцелуем скорее воздушным, чем реальным, да и объятиями несколько фантомными. В любом случае, это лишь уточнение, к которым так внимателен Итан, и это не имеет никакого значения сейчас, в конкретно этой странной ситуации, когда он лежит поперёк отельной кровати в куртке и ботинках, а на него завалился и тихонько уютно похрапывает тот, чью склонность к поцелуям он так методично документирует в своей памяти. На воспоминании поцелуев Дамиано с девчонками настолько случайными и давними, что Итан не может вспомнить ни место, ни время, лишь сам факт, благословенный сон наконец снисходит на него, несмотря на все неудобства, подарив напоследок отличную аналогию между счётом девиц Дамиано — и овец перед сном.
А среди ночи Дамиано ворочается в его объятиях, выбирается, ошалело оглядываясь вокруг, и сбегает, натурально сбегает к себе. Не сказав ни слова, ведь тихое «ох бляааадь» не считается. Итан долго лежит не двигаясь, дыша в подушку, и вдруг вскакивает с постели, поняв, чем дышит на самом деле. Лак для волос, табак, далёкие ноты такого знакомого парфюма. Итан стоит посреди комнаты с этой проклятой подушкой в руках, не понимая, что ему теперь делать, и в конце концов роняет ее на пол. Устало сдирает с себя одежду, скидывает ботинки, грубо стаптывая задники, сидит абсолютно голый на постели и смотрит в стену. Идет в душ. Каждое движение словно бы требует обоснования — я поднимаю руку потому что… потому что так тупо, Итан, так тупо переживать из-за того, о чем ты всё уже давно знаешь. Стирая подводку с глаз, он почти намеренно попадает в них водой с гелем для душа — слёзы текут, но можно представить, что это лишь физиология. Хорошо, что на постели есть вторая подушка.
…За несколько минут, пока фотограф поправляет какие-то мелочи в образе Вик и командует, как встать, та ночь пролетает у Итана перед глазами. Пабло наводит камеру, но снова опускает: «Итан, всё хорошо? Нормально себя чувствуешь?». Итан резко встряхивает головой, отгоняя видения. Фыркающие смешки, цоканье языком и восторженные посвистывания доносятся откуда-то сбоку, и господи, как же бесят сейчас Итана все эти привычные насмешки, в другое время даже лестные. Но среди голосов, обсуждающих его «прекрасную гриву» и прочие конские стати, он не слышит Дамиано — радует хотя бы это. Итан кидает короткий косой взгляд: ну да, Дамиано занят другой игрушкой, ему дали маленький ядовито-розовый флюгер, и это настолько отвечает мыслям Итана, что даже смешно — а смеяться нельзя, потому что розовые зайцы-убийцы не смеются, по замыслу Пабло, Митча и всех, кто придумал эту пургу. Ну что ж, у Итана есть ещё совсем не смешные, но очень свежие воспоминания.
Например, про вечер в Амстердаме, когда разошедшийся от косячка Дамиано скакал по номеру, а потом его пробило на эротические танцы — «поддержать форму», ага, конечно. Он подначивал остальных присоединиться: хватал за что придется Вик, Тома и Лео. Итана, стоявшего с бокалом в руке одиноким истуканом возле окна, конечно, не трогал, но посматривал непонятно. Хриплое и вкрадчивое, с дразнящей раскатистой «р»: «А вот и шест, еще довольно устойчивый, не так ли, сэр Эдгаррр?» — звучит внезапно у самого уха, Итан вздрагивает от волны теплого воздуха — дыхания Дамиано, прошедшегося по шее, — и чуть не роняет бокал. «Ну так не пойдёт, шест шатается», — капризно, сквозь губу, тянет Дамиано — и неожиданно чуть ли не швыряет зазевавшегося Итана одним ловким движением на высокий пуфик под окном. И пока тот еще не успевает даже прийти в себя и что-то ответить, возмутиться — выгибается перед ним блядской кошечкой, потряхивает задницей, ведет ей по большой дуге из стороны в сторону, чуть не падая — и с хохотом отскакивает в объятия наконец поймавшей волну Вик.
Итан ощущает происходящее дальше как какое-то избитое слоу-мо, даже представляет, куда бы встал с камерой, чтобы снять еще одну часть документалки про «Монескин», вот эту, почти переходящую в порно. Когда Дамиано, походя обтеревшись о Вик, Томаса, диван и стены, забирается на подоконник позади Итана и берет его сзади за талию в плотный клинч коленями, воображаемая камера в руках у воображаемого двойника Итана в том углу дивана, где лучшая точка обзора — эта воображаемая камера просто взрывается, сгорает невидимым пламенем от перегрева. Двойник Итана — нет, сам Итан — сгорает парой секунд позже, когда Дамиано касается рассыпанных по плечам волос, коротко гладит, собирает ладонями в хвост, который аккуратно перекидывает через правое плечо. Всё, что остаётся тому пеплу, в который превратился Итан — собраться в камень, в алмаз под заинтересованными взглядами Тома, Лео и Вик. Итан чуть прищуривается, фокусируясь на узоре обоев стены напротив, глубоко затягивается коротеньким остатком сигареты — и почти без удивления, как будто обреченно, чувствует тёплое дыхание Дамиано над самым ухом, а потом и… Господи. Итану кажется, что в комнате звенит тишина — сам он не дышит, рискуя подавиться дымом, и Дамиано тоже как будто замер в пространстве и времени, и не слышна даже поющая весь вечер фоном Майли Сайрус, и лишь тихий щелчок телефона Томаса выводит из этого транса. Итан переводит взгляд на него, тот фоткает снова с лицом, как бы говорящим «а почему бы нет, чувак, ты же фоткал меня с утренним стояком на кухне». И Итан наконец с силой выдыхает дым ему в лицо. Над всеми ними громко хохочет Вик, а из колонки льётся почему-то Адель. Дамиано уже не сжимает коленями спину, а просто прижимается всем телом, и всё ещё дышит в самое ухо, но хотя бы уже не облизывает, и только теперь Итан замечает, что из опасно накренившегося бокала в левой руке вот-вот прольется вино. Какие-то простые действия, привычные вещи — затушить сигарету, взять новую, допить вино и поставить пустой бокал почти не дрожащей рукой — он хватается за всё это, не имея сил просто подняться, покинуть эти странные объятия — всем телом, но без рук. Выпадая из очередного транса, он понимает, что Дамиано вовсю болтает с Вик о завтрашних ожиданиях: раньше хотелось полный зал, а теперь — чтобы в зале просто был хоть кто-то, а не только камеры, и так далее, по трёхсотому кругу — про то, какой отстой эта пандемия… Итан вдруг понимает, что силы кончились, и расслабляется, размягчается, чуть откидывается на грудь Дамиано головой — и закрывает глаза. Удивительно наплевать, что все это на виду у остальных — это их группа и они делали такое сто раз, на камеру и без, это его, чёрт возьми, бро, не нужно опошлять, он просто устал. В полудрёме он чувствует, как Дамиано, словно бы забывшись, проводит рукой по его волосам — раз, другой, — но всё это кажется сном, когда через час его будит Вик, легонько тряся за плечо. За спиной — громадная диванная подушка, ни следа Дамиано в номере. Лишь зачем-то фотография в сториз, удивительно чёткая, очевидно доказывает, что всё это было, и Итан смотрит почти с ненавистью, делает репост себе — потому что так у них принято, и не более. Потому что — но комментс. Да, так, как на фото — у них тоже принято, может, они по вечерам вместо душа все вчетвером облизывают друг друга, и никого это не должно ебать, «мы сумасшедшие, но мы не такие, как вы».
«Мы не такие, как вы» — а Дамиано вообще единственный на весь мир, совершенно уникальный, одновременно ничей — и как будто понемногу принадлежит всем, об этом думает Итан каждый раз, открывая инстаграм и натыкаясь на очередные фотографии или видео, от которых до боли сводит что-то в солнечном сплетении. Только Дамиано — не считая разве что его котов — выглядит так естественно в нелепой сцене стаскивания штанов, с раскиданными по кровати коленями, одновременно невинно, словно младенец — и убийственно развратно, «как будто сейчас мы с Томасом выключим камеры и кинемся его удовлетворять», — желчно думает Итан, листая архив историй. Вообще-то он обожает этот вот их секс, который так и прёт из Монескин, всех четверых — и некоторых отдельных членов группы особенно. Но иногда его становится так много, что Итана почти тошнит. Вот он стоит сейчас за сценой шведского музыкального фестиваля, семейного шведского музыкального фестиваля — боги, как же они ржали над этим, изучив поподробней расписание тура, как изощрялись в шутках о шведских семьях, как предвкушали реакцию на розовые костюмчики. И вот по итогу — шведы со своими шведскими семьями после фестиваля весело поедут трахаться, наслушавшись I wanna be your slave, а он будет стоять тут, одинокий неприкаянный дурак в розовых штанах, с этой тающей ватой, которую он даже не ест, так что какая во всем этом радость… Пабло заканчивает с Вик, машет Лео, и тот скрикивает на площадку всех «своих зайчиков». Главу клана с почетом усаживают на стул, остальных расставляют вокруг — но Пабло не нравится, он начинает их «гонять» — будет по итогу две сотни кадров, а не двадцать, из них все равно увидит свет хорошо если половина, и это порой тоже бесит, но когда-то они договорились, что всеми их делами будут заниматься профессионалы. И если Пабло считает, что им нужны двести кадров в розовых костюмах, Пабло их получит, а они потом скажут ему спасибо. Фотограф переставляет их так и сяк, в какой-то момент решает поменять их с Дамиано местами.
«Итан, ногу на ногу, вправо! О, ну нет, так совсем ничего не видно!» — Пабло скачет вокруг с камерой, из спокойного вменяемого чувака в моменты съемки он превращается в полного маньяка. «А мне кажется, так даже слишком сильно видно», — говорит вдруг Дамиано тихо, но отчетливо снова над тем же многострадальным ухом. Итан остро жалеет, что заячьи достались только Томасу. Ну да, воспоминания об этих двусмысленных моментах не прошли бесследно для организма, измученного… пусть будет — постоянным мельтешением Дамиано вокруг. Странноватая концепция фотосета — отчасти спасение, не надо изображать улыбку. Но и эрекцию тоже не заказывали, а она есть, и да, Дамиано, нависающему справа, она видна лучше всех. Он не смеется, хотя Итан уже готов и к этому, больше никак не комментирует, просто, мать его, смотрит. Всё это какой-то блядский цирк, вернее, парк аттракционов, и это предел концентрации сюра — когда у тебя встаёт, а при этом хочется плакать. Итан вспоминает навыки медитации, глубоко вдыхает и закрывает глаза — и вдруг чувствует под волосами горячую ладонь Дамиано, ведущую между лопаток к шее. Медленно, едва касаясь, щекоча и обессиливая окончательно. Кончики пальцев поддевают ремешок чокера, но сразу выныривают обратно — он натягивается слишком сильно, еще немного, и станет больно. Итан выдыхает, сжав зубы, и слышит выше эхо такого же выдоха-стона. Дамиано склоняется ниже: «Хочу на завтра этот чокер, поделишься?» — шепчет он, проводя ногтем линию под ремешком на шее. Итан кивает, вернее, наклоняет голову — так, что волосы завешивают лицо, а Дамиано становится удобнее гладить и мять его шею. «Я зайду за ним вечером, — мурлычет Дамиано уже в самое ухо, — ещё хотелось бы рассмотреть поближе розовые боксеры. Томас сказал, что они в цветочек, а я, представь, не разглядел на видео, так бесит, что Томас тут осведомленней меня…»
Что, блять, происходит? Упоминание Томаса вышвыривает Итана из сахарно-ватной комы этого безумного вечера. Он оглядывается вокруг: почему-то они словно огорожены от всех остальных стеной подчеркнутой незаинтересованности, Пабло снимает Томаса и Вик, Лео стоит спиной, увлеченно за ними наблюдая, охрана вообще растворилась где-то в текстурах темнеющего парка. Дамиано чувствует его испуг и растерянность, и начинает почти неистово наглаживать под волосами: «Тише, всё хорошо. Итан. ИТАН. Посмотри на меня!»
Итан смотрит, не понимая, почему в глазах двоится, а вспышки играют радужным. «Чшшш, детка, всё хорошо», — Дамиано тянет его за руку со стула, закрывает собой, набрасывает на плечи протянутый Лео пиджак. Фотосессия окончена, и даже Пабло не возражает ни слова. Они стоят там в мрачном углу шведского парка аттракционов, в полосатых тенях фонарей и решётки, словно и правда банда гламурных зайцев-убийц, которым не повезло попасться. Дамиано снова тянет руку — Вик подает ему бумажную салфетку. «Ещё немного, моя принцесса», — уговаривает Дамиано голосом, до невозможности ласковым, так, что у Итана снова начинают собираться слёзы. «Подводка размажется, а нам еще на машинках гонять, помнишь? Мы же не можем это пропустить, — уже тверже говорит Дамиано, осторожно прижимая салфетку к глазам Итана. — Boys do cry, но не тогда, когда их ждут машинки».
От его привычного голоса становится легче натянуть на себя привычное же лицо, прийти в себя, загнать воспоминания — галлюцинации? — о том, что только что происходило, куда-то глубоко внутрь. Итан молча забирает салфетку, ищет глазами Вик — она тут же подходит и придирчиво заглядывает в лицо, кивает: сойдет. Томас с крайне обнадеженным видом протягивает нечто мохнатое, здоровенную мягкую игрушку, Итан почему-то не заметил её раньше, и сейчас спрашивает почти с ужасом: «Это кто, помесь зайца и крокодила?». Все ржут и расслабляются наконец, но Дамиано смотрит на Томаса прищурившись, и тот понятливо забирает подношение. Пабло, поразмыслив, суёт в руки Итану остатки раздёрганного букета гербер. «Великолепно, Монескин в Стране чудес!» — пафосно восклицает он, а Дамиано корчит один из своих лучших фейспалмов без помощи рук.
Итан намеренно идет дальше всех от него, за Томасом и его зайцем. Послушно улыбается по команде Пабло — и без команды, когда Вик хватает Дамиано за руку, размашисто шагает с подскоком, роняя попкорн на дорожку, и они нестройным хриплым хором затягивают уличную римскую песенку, которую, даст бог, никто не поймет в Швеции, даже если услышит, так как из содержательных слов в ней только ругательства. «Вот теперь всё нормально, — думает Итан, широко шагая за Томасом, краем глаза замечая, как то и дело падают лепестки с измученной герберы. — Вот это наш родной, привычный дурдом как он есть. А Алиса, видимо, съела не ту половинку сахарной ваты, и ее заплющило слишком сильно. Скоро всё пройдёт…». Дамиано сам упускает где-то по пути надувного зайцекрокодила, но и заяц измучен фотосетом, летит низенько, и охранник бежит его ловить под вопли Вик о том, что нельзя загрязнять прекрасную шведскую природу. Они идут кататься на машинках, и Итан все время гоняет в стороне, по большому кругу, иногда просто закрывая глаза и стараясь ни о чем не думать, но, конечно, не очень получается — под звуки ударов и вопли Вик, Томаса, Лео и Дамиано.
Они едут в отель осоловелые, усталые. Ни слова больше с тех пор не сказано между Итаном и Дамиано, и в этом ничего странного, скорее наоборот, всё ожидаемо. В арендованной машине они с Лео, пара охранников и водитель-швед, на пределе слышимости играет местное радио с нераздражающей попсой. Итан сидит сзади, между Томом и Вик, и снова старательно пытается «очистить сознание» — когда они оба одновременно устраиваются у него на плечах головами, ещё и взяв под руки. От неожиданности Итан кидает взгляд в зеркало — и видит нежную и слегка сумасшедшую улыбку Дамиано. На нем всё еще кроличьи уши, и Алиса, конечно, не может думать больше ни о чём…
Вспоминая потом эти минуты дороги, Итан думает, что это было самое сложное. Не взорваться и не заорать: «Это правда или нет? Мне приглючилось? Это была просто шутка?» И в то же время где-то глубоко внутри оживало, раскалялось добела предвкушение, уверенность, что сейчас действительно произойдет то, во что он не давал себе воли верить. Вик была неправа, думает Итан, поглаживая ее локоть, пока она от избытка чувств жамкает его за бицепс. И захлебывается истерическим смешком, когда Итан шепчет ей на ухо: «Вы с Томом как подружки невесты. Еще и в розовом». Дамиано оборачивается к ним всем корпусом, пытливо поднимает бровь, но они уже ржут все трое, до слёз и подвываний, приходя в себя только у самого отеля.
Они выбираются из машины лениво, всё ещё пересмеиваясь и фыркая. Охранники тут же начинают теснить от крыльца горстку стойких девочек-фанаток, а Дамиано, бормоча что-то не слишком доброе, кидается скорее подписывать автографы и фоткаться в полутьме. Лео ругается — чтобы фанатам в других странах не было понятно и обидно, они придумали, что делать он это будет на самом ужасном римском диалекте, который и Монескины-то не всегда понимают, и при этом предельно спокойным тоном. Звучит настолько фантасмагорически, что Итан всё время пытается не заржать в голос, позируя для фото. Но пару раз устало закрывает глаза от вспышки, и тут уже вступает Дамиано, на очень даже понятном английском. Он делает Лео знак глазами, и пока он, как маленькая и очень заёбанная дуэнья, оттаскивает Итана от разомлевших фанаток, Дамиано перекрывает умоляющий щебет зычным «Сорри!».
Наконец они в прохладном холле. Итан на автомате фиксирует каждый этап — как будто для обратного отсчёта, если… если ничего не будет. Вернуться в тот парк, «обнулиться», стряхнуть этот розовый сахарный морок, как-нибудь собраться и жить заново. Номер Дамиано немного дальше, и вот сейчас всё должно решиться… Вик подталкивает Итана в бок. Что она хотела этим сказать на самом деле — неясно, но Итан вдруг понимает, что у него остался единственный шанс на собственный шаг. Это он должен решить, уйдет Дамиано дальше по коридору или… Итан хватает его за локоть. Остальные проходят мимо, делая вид, что так и должно быть, но Итан замечает закаченные к потолку глаза Лео и деликатную рогульку «виктори» из пальцев Томаса. Вик единственная оборачивается и загадочным тоном желает им спокойной ночи. Глаза её блестят, как у фейри, удачно подкинувшей своего детёныша в человеческую семью. Дамиано качает головой: «Наш любимый дурдом…» Итан не в силах улыбнуться в ответ, даже когда взгляд останавливается на дурацких кроличьих ушах. Он чувствует, какая горячая его ладонь на локте Дамиано, и изнемогает от этого жара. Все натренированные за годы в Монескинах навыки «бытового пикапа» куда-то подевались, да и что они против даймонд-платинум-мастера, сенсея в этом деле! Дамиано терпеливо смотрит ему в лицо, и Итана наконец отпускает. «Ты всё ещё хочешь зайти?» — ну, подкат не лучший, нужно будет взять несколько практических уроков. Но Дамиано истомно опускает ресницы, словно услышал самое изысканное, самое куртуазное предложение провести вместе ночь. «Guidami»*, — едва слышно шепчет он, не поднимая глаз, и протягивает руку. (*"Веди меня" - ит.)
Нет в этом никакого счастья, нет облегчения, потому что Итана дико коротит от этого лёгкого касания пальцев, потому что в голову лезут тысячи мыслей о том, как это будет — что у них могут быть совсем разные представления о процессе. В принципе Итан готов на что угодно, но просто Дамиано — он же такой… искушенный. Вдруг он просто не дотянет до его стандартов, даже не поймёт, что имеется в виду? В любом случае, решать эти вопросы лучше за дверями, и Итан с жалким вздохом наконец догадывается достать карточку. Дамиано заходит первым, словно кошка — на счастье. Тянет за собой безвольную руку Итана, проверяет, закрылась ли дверь. С любопытством оглядывается — и Итан, очнувшись, тоже. Просторно, темно, прохладно, на кровати гостеприимно откинуто покрывало, на коврике валяется одинокий розовый носок. Дамиано радуется ему, как принц — туфельке Синдереллы. Ржёт, конечно же. «Я так рад, что моя принцесса — не идеальная статуя, а живая», — говорит он бархатным, ласкающим тоном, стягивая пиджак с плеч Итана. Запускает руки в волосы, с жадностью, почти до боли, прочёсывая пальцами пряди. Гладит по плечам, по груди, аккуратно цепляя кольцами соски. «Господи… Это невероятное что-то. Ты — невероятный. Точно живой, не волшебный, не рассыплешься у меня в руках, не растаешь?» — он задает вопросы, на которые и в самые ясные моменты жизни у Итана нет ответа. Какая-то хрупкая ледяная преграда в груди трескается под напором этих горячих рук, наружу рвётся стон — громкий, жалкий, кажется Итану. Но Дамиано вторит ему: «Ааах… Боже, пожалуйста, это долго не продлится. Итааан…» — он одним движением скидывает наконец ободок с ушами, стряхивает пиджак, превратившийся к вечеру в разлохмаченную тряпку, без всякого кокетства поворачивается спиной: «Сними, сними, пожалуйста». Потом вдруг замирает: «Или… может быть, оставить?» — в голосе не предвкушение, а как будто опаска, но Итан уже разглядел даже в темноте следы от единственного застегнутого ремешка, на талии. Без единой связной мысли он падает на колени на коврик, утыкается лицом в поясницу, быстрее расстегивает, дует на обнажившуюся красную полоску. Дамиано поднимается на цыпочки и прогибается назад, выдыхает рвано и резко, почти рыданием, заводит руку назад и тянет за волосы. Итан встает. Скользя по плечам, рельефным мышцам рук, снимает портупею совсем. Сильно, вминаясь, проводит ладонями по бокам — от котов через «мальчики плачут» к самой кромке этих грёбаных розовых порношорт. Она немного скатывается под рукой, и видна резинка ослепительно белого в полутьме трикотажа. Итан аж всхлипывает от восхищения — никто бы не подумал, что под такими шортами может быть такое бельё. Дамиано мастер разбивать стереотипы. И именно в этот момент, завороженно подцепляя пальцами резинку белых трусов, Итан понимает, что прорвавшуюся плотину уже не остановить. Он гладит живот с пробивающейся, щекочущей ладонь порослью волос на «дорожке», ведет медленно, представляя себе все татуировки по пути. Очерчивает полукружье «il ballo della vita» — ему всегда казалось, что это вроде нагрудника рыцарских доспехов, словно в эти слова вплетена защита, магия Дамиано и его поэзии. Обводит невидимое сердечко со стрелой, мягко перекатывает между пальцами соски, отчего Дамиано запрокидывает голову со всхлипом, куда более эротичным, чем все варианты вздохов в I wanna be your slave. В руках Итана — мечта, грёза. От которой густо и терпко, вкусно пахнет потом и сигаретами, немного пылью, от волос — опять какой-то укладкой, которая, к счастью, давно слезла. И сахарной ватой, боже правый! Итан трогает его всего, гладит как кота, пока Дамиано не начинает вырываться так же остервенело, как своевольный уличный кот.
«Так не пойдет, я тоже хочу тебя потрогать, Алиса. А потом, если захочешь, трахнешь кролика», — он жестом императрицы указывает на торчащие из-под кровати кроличьи уши и слегка истерически смеется. Итану всё равно, они запутались в образах, гранях, ипостасях — кот, кролик, Алиса, принцесса, Марлена и Саманта… Здесь и сейчас — только Итан и Дамиано, который поворачивается к нему лицом и жадно целует, впервые — по-настоящему. На его губах до сих пор вкус розовой карамели, от которого совершенно срывает крышу — Итан стонет в поцелуй, запускает руку в волосы Дамиано, удерживая так, подталкивает к краю кровати. Он понятливо падает навзничь сам, проскользив влажной от пота спиной по руке Итана. Знакомо разбрасывает колени — но только сейчас без кокетства, с одной лишь настоящей, честной жаждой. «Сначала ты, — усмехается он кривой безумной усмешкой. — Мы же договорились». Итан втягивает живот, с трудом расстегивает пуговицу — шикарные розовые трусы слишком свободны, а вот брюки — наоборот, и сейчас это давление едва возможно терпеть. Дамиано понимающе хмыкает, садится на постели, обнимает за бедра, с довольным «мммм» водит губами по кубикам пресса. Смотрит вниз.
Это тоже страшноватый момент. Итану уже доводилось в постели услышать, что такое красиво только на картинках, а в реальной жизни размер оказывается помехой. Для Дамиано, конечно, это не такой уж сюрприз — они видели друг друга голыми, и не раз. Но всё же есть разница — украдкой поглядывать на чужие стати на фотосъёмке или в бассейне после нетрезвой настолки на раздевание, и вот так, непосредственно «перед употреблением». Это так отрезвляет, что и в штанах становится менее тесно. Итан, закусив губу, медленно тянет язычок молнии вниз. Отвращения или ужаса на чужом лице не видно, он смотрит сосредоточенно и жадно, уже поглаживая по бедру рядом. Итан так много наблюдал за Дамиано, что знает практически все его взгляды — но такого не видел никогда, он плавит, словно лазерным лучом, кажется, еще немного, и останется только сложиться пополам, стечь на пол. «Итан. ИТАН. Пожалуйста, сделай это для меня», — просит Дамиано очень тихо и твёрдо.
От этого только сильнее потряхивает, кажется, даже голова начинает кружиться — и ладонь всё ещё прикрывает ширинку, уже чисто символически, но всё же — последней преградой. Дамиано внимательно смотрит ему в лицо снизу вверх. Этот взгляд — знакомый, специальный «итановский», которым на раз определяется степень крушения его душевного состояния. Видимо, дело дрянь, так как Дамиано пружинисто вскакивает с постели и начинает… танцевать. Просто кружит возле Итана, как тем вечером в Амстердаме, виляет розовыми шортами — сюда как влитой бы подошёл кроличий хвостик, конечно. Вот и их личный тверк. Это так красиво — неприлично, но до охуения красиво: голый торс в кляксах татуировок, мускулистые ноги в тёмной штриховке волос, и круглая, вызывающе выставленная розовая задница, почти флюоресцирующая в полумраке. Дамиано в пару сложных красивых шагов подходит почти вплотную, мягко берёт ладонь Итана — ту, которая до сих пор лежит на почти опавшей ширинке, — и кладёт на это же место себе, прижимает теснее. Пока Итан часто дышит открытым ртом, пытаясь собрать ощущения, Дамиано качается в отзвуках танца. Шорты сползают с него как будто сами собой, и Итан уже без лишнего пиетета ловит в ладони белые полукружья, стискивает, запускает руки под резинку. «Всё хорошо, отлично, прекрасно, продолжай!» — Дамиано захлебывается стоном, когда Итан разводит половинки шире, прикасаясь большими пальцами к влажной от пота дырке. Тут уже невозможно терпеть, всё приходит в движение, в неистовство — они трутся членами, оба всё ещё в трусах, целуются, рыча и постанывая, даже Итан, годами поневоле тренировавшийся, чтобы расслышать каждый этот хриплый шепоток, теряется в потоке жалобных просьб и жутких ругательств. Вдруг накрывает каким-то почти страхом, что всё идёт не так, как предполагалось, и Итан выпускает одну упругую ягодицу, правой рукой с панической скоростью срывает до бёдер брюки и боксеры с себя, стягивает ниже трусы Дамиано. Надо продержаться ещё немного, как глупо будет — мечтать годами, и вот так… Итан чувствует на члене руку Дамиано, слышит его восхищенный стон — и успевает только дотянуться до недоласканной, недоглаженной задницы, нажать посильнее пальцем на сокращающуюся дырку, как их накрывает почти одновременно.
Когда бешеный гул крови в ушах утихает, оказывается, что в номере почти полная тишина — если не считать тяжелое дыхание Дамиано. Он стоит, положив Итану голову на плечо, лениво облизывая и покусывая всё, что попадается рядом — ухо, кусочек шеи, ключицу и впадинку под ней. «Есть в этом что-то, знаешь… Взять и облизать чужое лицо», — едва слышно шепчет он, поднимая голову и уже примериваясь языком к созвездию родинок на щеке — но начинает сползать вниз. Смеётся-всхлипывает, повисая в руках Итана: «Пиздец, ноги не держат, укатали кролика русские горки в шведском парке…». Итан, стоящий как слегка зажатый Атлант в своих распяленных по бёдрам розовых штанах, собирается с силами — и аккуратно укладывает Дамиано на постель. Молча, боясь расплескать, упустить что-то из своих ощущений, расшнуровывает и стягивает с него мартинсы, задвигает под кровать. Пока Дамиано с довольными стонами, от которых словно на секунду образовывается невесомость внизу живота, болтает свисающими с кровати ступнями, Итан медлит, помня про сложности с этой частью тела, но Дамиано протягивает ему ногу в белом носке сам. Потом вдруг отдёргивает и начинает ржать. «Нет, всё отлично, продолжай немедленно — но ты должен знать, как потрясающе выглядят эти розовые трусы… там, куда ты их дотянул. Хотя нет. Сначала сними их уже нафиг. Я просто боюсь, что ты упадёшь, если про них забудешь», — он тянется к Итану, демонстрируя, что уже вполне в состоянии и сам помочь ему раздеться. Итан усмехается, стаскивает остроносые ботинки, давя стон облегчения. Дамиано улыбается, садится рядом. «Вот этого не надо, ты же не перед камерами. Целый день в этих испанских сапогах… снимай уже этот барбигёрл и давай сюда», — он хлопает по постели рядом, откидывает покрывало. «Гостеприимство — твой конёк, Дами», — шепчет Итан, и смущенно улыбается, когда в ответ слышит довольный смех.
Вот они наконец оба совершенно голые в постели. Нет, не совсем — Дамиано с нечитаемым лицом тянет за колечко красного чокера. Итану приходится податься за ним — перекатиться, почти накрыть собой сверху… «Завтра моя очередь, да?» — звучит это до ужаса двусмысленно, когда он так облизывается. Язык задерживается в углу рта, медленно проводит по верхней губе, под тёмной полоской выбритых усов. Дами прищуривается, что-то вспоминает, потом усмехается. «Итан. Это твоя недоработка, я считаю. Давай, детка, надо закончить», — очень серьёзно выдаёт он, и тянет Итана в поцелуй. С густым сладким привкусом сахарной ваты.
Утром они выходят к завтраку вместе. Не то чтобы такого не бывало и раньше — но сегодня все за столом, все, кому они могут открыться, знают. А потом Дамиано заявляет, что ему нужна новая татушка в ознаменование особенного события в жизни, а лучше даже две, потому что некоторые особенные события еще впереди — но уже вот-вот, и что сделать он их хочет на особенном месте — и тут за столом поднимается такой вой и гогот, что Итан сбегает в номер, по пути взяв стаканчик жидкого кофе в автомате. «Наш привычный дурдом», — думает он с улыбкой. Совсем без обиды, лишь чувствует, как приятно теплеют щёки.
Довольный как слон Дами приходит через несколько минут — с большим и вкусным кофе из ресторана. И булочкой-улиткой в бумажном пакете. Хорошо, что она больше пахнет корицей, чем сахаром и карамелью — Итан уже далеко не уверен в своей стойкости к этому запаху, особенно когда Дамиано красуется у зеркала в том самом чокере.
К вечеру он натирает Дами шею, и он не без намёка кладёт его на «тарелку». Пабло приносит туда же полароиды от тату-мастера (если честно, Итан бы поспорил о его мастерстве — но это был выбор Дамиано, а главное, чтобы нравилось ему самому. Итан, впрочем, уже выторговал право на эскиз следующей особенной татушки, под угрозой, что наколет себе ожерелье из чёрного жемчуга в пару белому новому крашу Дамиано. Было забавно изображать упёртость и слушать дружные вопли Дами, Вик и Пабло. Томас, чудесный друг, всегда был за любой стрёмный движ, кроме контрольной по физике, а Лео, кажется, давно раскусил эти приступы троллинга.) А ночью в сториз акка группы появляется та фотография — очень красноречивая для тех, кто понимает, и почти ничего не значащая для всех остальных. Итан в ванной сушит волосы феном перед сном, пока в телефоне проходит лента сториз, поэтому не успевает даже поставить офигевший смайлик, только закатывает глаза. А потом лезет к Дами под одеяло и прихватывает холодными руками за бок. «Я придумал, как мы можем носить парные чокеры и не палиться, — абсолютно серьёзным тоном заявляет он. — Я, в отличие от тебя, почти не хожу в коротких штанах и юбках, так что смогу носить его как подвязку на бедре», — и лишь многолетние тренировки позволяют сохранить покерфейс при виде хватающегося за сердце Дамиано, молча хлопающего ресницами.
Впрочем, ночью они пробуют надеть чокер и туда тоже, а также еще в несколько мест. Единогласно, лучше всего он смотрится на шее Дамиано. А вот кроличьи уши, заботливо извлеченные Итаном утром из-под кровати, идут им обоим.
взаимосвязь вижу я
Сан-Ремо
(С тех пор уже чуть группа не развалилась, я смотрю, по сведениям улетевших кукух - а у меня всё розовые костюмы и сладкая вата...)
