Цзян Чэн не любил бывать в Облачных Глубинах, и то, что между ним и Вэй Усянем установился непрочный мир, и даже Лань Ванцзи хоть и смотрел по-прежнему с неприязнью, лишнего себе больше не позволял, это никак не изменило. Здесь воспоминания отчего-то резали особенно сильно, были похожи на старые шрамы, но на внутренней стороне груди. Ныли и зудели как настоящие, но никакое снадобье не могло их успокоить.
Общество Лань Сичэня, впрочем, с лихвой искупало все – и тупую боль в груди, и горький чай, и холодный ветер. Цзян Чэн, всего с кэ назад ворвавшийся в ханьши в настроении не самом дурном, но стремительно к тому приближающемся, уже заметно успокоился и даже принялся шутить. Раньше здесь не стояло даже жаровни, привычному к холоду Лань Сичэню она не требовалась, но в этом году, когда стало ощутимым приближение зимы, она появилась в комнате. Сначала пряталась в углу – Цзян Чэн сразу ее заметил, но ничего не сказал – а сегодня в ней оказались угли, щедро отдающие тепло.
Цзян Чэн ценил это и никак не мог выразить, насколько, поэтому долго подбирал слова, а потом, отчаявшись сказал:
- Не нужно было.
Девять из десяти человек почувствовали бы под его словами упрек. Лань Сичэнь почувстовал его неловкость и тепло улыбнулся.
- Я хотел.
- Я знаю. Я ценю твое внимание.
Лань Сичэнь склонился над столиком для того, чтобы разлить чай, чередуя чашки, чтобы добиться одинаковой крепости. Как и все другое это получалось у него идеально. Он сам был идеальным.
- Это полностью взаимно, Цзян Ваньинь, - сказал он. – Нас учили не говорить об этом, но я думаю, что такие слова согревают душу и достойны того, чтобы прозвучать.
Цзян Чэн подумал, что у них в семье все обстояло наоборот. Если Лань Сичэня отучали от откровенности, их ей совсем не учили. Матушка учила, что откровенность опасна – и словами и собственным примером – и была, конечно, права, но сердце все равно тянулось к теплу.
- Я мало могу отдать, - покачал головой Цзян Чэн. – Мне жаль, но таков я.
- Ты слишком строг к себе, - неожиданно рассмеялся Лань Сичэнь.
Цзян Чэн любил, когда он смеялся, в эти редкие мгновения что-то расслаблялось в его лице и он казался не лишенным возраста, а совсем юным.
- Первый сезон после того как я вышел из уединения был для меня тяжелым, - неожиданно продолжил он. – После тишины и спокойствия ханьши там было слишком много всего. Я даже думал уединиться вновь и дождаться лучшего мгновения.
- Почему не ушел? – зачем-то спросил Цзян Чэн.
- Потому что ты пристал мне письмо.
- Я прислал тебе в дар чай и шелк, - сказал Цзян Чэн.
- И письмо, - настойчиво сказал Лань Сичэнь. – Оно все еще у меня. Ты писал, что тишина желанна, но оглушает сильнее, чем звук, и…
- Я помню, что я писал, - оборвал его Цзян Чэн, смутившись. – Я подумал, что… я не знаю, о чем я подумал.
- О том, что мне это нужно, - не пощадил его Лань Сичэнь. – А я подумал, что тебе будет нужна жаровня.
- Оставь. Нет никакого труда в том, чтобы написать письмо.
- Цзян Ваньинь, но ведь было не одно письмо.
- Что же еще?
Лань Сичэнь легко поднялся на ноги. Цзян Чэн молча смотрел за тем, как он исчезает за ширмой, отгораживающей кровать и появляется снова с резной деревянной коробочкой в руках.
- Что здесь?
- Те мелочи, что ты присылал мне, - ответил Лань Сичэнь. – Мне это нужно было.
Цзян Чэн подался вперед, стараясь рассмотреть то, что лежит в коробочке. Ему отчего-то стало вдруг неуютно, словно на свет вытащили то, что он не хотел бы показывать.
- Это всего лишь чай, Лань Сичэнь.
- Но почему ты послал мне его?
- Ты просил его чаще, чем другие, когда бывал в Пристани Лотоса, - признал Цзян Чэн.
Лань Сичэнь торжествующе улыбнулся.
- Ты прислал мне переписанные стихи после того как я в письме упомянул, что за время в уединении совсем отстал от моды. Ты прислал мне речной жемчуг, когда я заинтересовался его добычей.
- Любой бы сделал так. Я же не для, - он неопределенно повел рукой, не рискуя дать вслух определение их отношениям, перешагнувшим границы дружеских и превратившихся во что-то, чего он не до конца понимал, - не для этого.
- Я знаю, - сказал Лань Сичэнь. – И я ценю твое внимание.
Цзян Чэн ухватился за маленькую легкую чашку, безуспешно пытаясь скрыть смущение. Что же, может быть и для него не все еще потеряно.
