Лань Сичэнь проснулся по въевшейся в кости привычке с началом часа кролика. Пристань Лотоса не пробуждалась так рано и можно было еще спать, но глаза в назначенное время открывались сами. Он позволил себе полежать с закрытыми глазами, слушая тишину за окном, еще немного – удовольствие редкое, запрещенное и от того более пронзительное – но когда запели первые птицы все же поднялся.
Он оделся без спешки, расчесал волосы, соблюдая ежеутреннее правило, и вышел наружу, рассчитывая на уединение до самого гонга. Пристань Лотоса был прекрасна даже в пору осеннего увядания: над водой стелился густой туман, крадущий звуки, и оттого здесь и сейчас стало совсем тихо. Лань Сичэнь знал такую полную тишину только в зимних Облачных Глубинах, и то в особенные редкие дни.
Он, ступая мягко и неслышно, чтобы не разрушить приятное ощущение нереальности утра, прошел по деревянным мосткам и шагнул на длинный пирс. Скрипучие доски молчали под его сапогами, и Лань Сичэню казалось, что он не идет, а парит над настилом. Влажный плотный воздух окутывал его как полотном.
Он думал, что будет здесь один, но Цзян Ваньинь поднялся еще раньше.
Он неподвижно стоял у самой воды и смотрел на светлеющее небо, не шелохнулся даже когда Лань Сичэнь приблизился, как будто не услышал вовсе, однако, когда Лань Сичэнь оказался в нескольких шагах, немного повернул голову, признавая его присутствие.
- Лань Сичэнь, - сказал он негромко и голос утонул в тумане.
- Ты рано.
Цзян Ваньинь помолчал.
- Ты знаешь, какой сегодня день?
- Да, - просто ответил Лань Сичэнь.
Он знал, конечно, потому и приехал в Пристань Лотоса. Девятнадцать лет назад атака Цишань Вэнь едва не положила конец ордену Юньмэн Цзян. У такой трагедии нет срока давности. Время стирает углы и притупляет боль… но Лань Сичэнь и сам помнил о том дне, когда бежал из дома, оставляя за спиной пожар и смерть. Всегда.
Цзян Ваньинь кивнул. Или поблагодарил, или просто принял к сведению. На него нападала порой тоска, но сейчас он выглядел иначе.
- Ты в порядке? – на всякий случай спросил Лань Сичэнь.
- Прошло много лет, - Цзян Ваньинь и ответил, и не ответил на его вопрос. – А они все еще говорят со мной. Ты слышишь их?
Лан Сичэнь прислушался к себе скорее из вежливости, чем из надежды услышать голоса мертвых. Это были не его мертвые, но он знал о чем говорит Цзян Ваньинь. Проходя мимо библиотеки в Облачных Глубинах он слышал иногда треск горящего дерева и страшный крик. Иногда, когда ему приходило в голову спуститься с гор не по лестнице, а по тропам – чувствовал запах гари.
- Нет, - покачал головой он.
Цзян Ваньинь, не удивившись, кивнул.
- Лучше всего я слышу шестого шиди, - сказал он. – Он был совсем мал, когда пришел Вэнь Чао. Его тоже не пощадили. А реже всего я слышу отца и никогда не понимаю, что он говорит.
Лань Сичэнь молчал, уважая его горе.
- Матушка говорит резко. С возрастом я стал лучше ее понимать. Она никогда не добра и не всегда правдива, но она любила нас.
Лань Сичэнь мягко положил ладонь ему на спину, между лопаток. Цзян Ваньинь не вздрогнул и не отстранился.
- Ты позволишь мне возжечь благовония в память о них?
- Сочту за честь.
Цзян Ваньинь мотнул головой и встряхнулся сам, выныривая из воспоминаний – так встряхивается собака, выходя из воды – и стал похож на себя, обыкновенного.
- Скоро гонг к пробуждению, - сказал он. – Пора идти.
Туман над водой расходился, и звуки наступающего утра прорвали невидимую завесу, окружили их целиком – стал слышен и шелест волн, и скрип досок, и негромкие голоса со двора.
Цзян Ваньинь первым ушел по пирсу навстречу наступающему дню. Лань Сичэнь задержался на мгновение, и его ушей коснулся многоголосый шепот. Он резко обернулся к воде, но последние клочья тумана уже развеялись в воздухе.
И как он ни напрягал слух, больше не услышал ничего.