Волчонок
Тео появился на их позиции в начале октября. Он приехал вместе с грузовиком, которым подвозили снаряжение и провиант; грузовик, как всегда, задержался где-то на несколько дней, и среди рядовых пошел тогда слух, что тот подорвался и не придет. Но капрал Клементе знал: подорваться ему было не на чем, с их стороны дороги никто не минировал, а мятежники бы не дострелили — значит, опять чего-то где-то не хватало, опоздал приказ, не нашли водителя, достаточно солярки или положенные их отряду ящики. Но грузовик все-таки мелькнул в дальних холмах, потом надолго пропал из виду, и только по тарахтению мотора можно было узнать, что к ним кто-то ехал. Из-за последнего поворота он вынырнул уже не игрушечным, как раньше, а совсем большим, тогда же Клементе увидел: в открытом кузове стоял человек, и ветер то и дело закрывал ему лицо концами повязанного вокруг шеи платка.
— Ты здесь главный? — спросил он у Клементе, когда грузовик остановился. — Меня сюда зачем-то отправили, а я ведь к своим хотел.
По обращению на «ты», по двухцветной тканевой пилотке, на которой расплылись сделанные чернилами надписи, и по неместному выговору Клементе понял, что «своими» для него были альканские анархисты. Бумаги догадку подтвердили: приехавший сунул ему корочку партбилета, из которой торчал сложенный во много раз листок, однажды намокший — прочесть в нем что-то кроме имени было сложно. Клементе махнул рукой: «Спускайся»; водитель грузовика прикрикнул, чтобы ящики разбирали быстрее — ему нужно было ехать дальше.
Про альканских анархистов говорили разное: что они были единственной в стране успешно самоорганизовавшейся ополченческой группой, что их было много, много — кто-то приводил совершенно невероятные цифры в десятки тысяч человек, — что они не признавали привычной армейской структуры и званий, но при этом не проиграли ни одного сражения, а Алькано был освобожден от мятежников в первые же недели после восстания. Кое-что из этого, как убедился Клементе, было правдой.
— Товарищи, — говорил Тео, обращаясь к отряду. Добавлял с усмешкой: — И товарищ Клементе. Весенняя революция стала первым шагом к новому строю. Но нам предстоит еще много шагов…
— Сначала нам предстоит разделаться с мятежниками, этими сучьими сыновьями.
— Вон, засели и сидят.
— Любуются на твой чепчик через прицел.
Тео посмотрел, прищурившись, на другую сторону балки. В свой первый день он попросил у Клементе бинокль, чтобы взглянуть на мятежников, но заговорил опять с вызовом: «Дай, а!» Клементе уже отщелкнул кнопку на чехле, но покачал головой — нельзя было допускать такого разложения дисциплины, тем более на виду у остальных, — и сказал, чтобы тот обратился как положено. Тео скривился и просить больше не стал. Выглядел он, как прикинул Клементе, лет на семнадцать — длиннорукий и длинноногий, с тенью усов под носом, — но скорее всего был младше, вряд ли старше. Говорили, что альканские анархисты принимали в свои ряды и школьников.
— Сидят, — повторил Тео, передразнив. — У нас бы не сидели, а улепетывали. Или валялись бы с дыркой от пули — все равно что эти мешки с песком.
Он пнул мешок бруствера. Ткань треснула, но слежавшийся в камень песок не посыпался сквозь прореху. Клементе посмотрел на жухлую, в первых кристалликах инея траву, на тонкие голые ветки кустов и почти что против воли подумал об осажденной столице, о бесполезном приказе держать здесь линию фронта столько, сколько потребуется. Все, кто могли, из его отряда уже перевелись, все, кто хотели — уже дезертировали.
— А когда атака? — спросил Тео и поднял к локтям рукава большого свитера, будто ждал ответа, что атака будет вот теперь. — Вон же они, близко как. Через овраг и все.
— Сам иди, если хочешь, через овраг, — усмехнулся Лусио. — К капралу Клементе все вопросы.
— Клементе, — обратился он, намеренно пропустив звание, — когда атака?
Недели хватило, чтобы Тео растерял свой запал. Рядовые не желали слушать про новую революцию — хотели домой, а не на баррикады, — вяло препирались, когда Тео ругал республиканскую армию. Он говорил, в общем-то, верные вещи: что республика неправильно распределила ресурсы, что нельзя было допускать окружения столицы, что будь альканских анархистов не двадцать, а двести тысяч — гражданская война давно бы кончилась. Но такие разговоры — особенно в окопах, где три месяца сидели без ротации, — вести было вредно, опасно, пусть с Тео пока на словах и не соглашались; Клементе всегда, когда слышал что-то такое, старался его отозвать.
— Иди собери хворост.
— Это приказ, — жарко возразил Тео, — а товарищи не приказывают друг другу.
— Это просьба, — ответил Клементе, чувствуя, что дает слабину, уступает. Тео то видел в нем едва ли не классового врага, то с подростковой горячностью искал с ним товарищества. — Ты сам уже весь синий в своем свитере.
— Меня вот что греет. — Он снял пилотку, потряс ей в воздухе и нахлобучил обратно, сдвинув на затылок. — Но раз просьба…
Вот так вот: увещеваниями, уговорами — и уж точно в обход устава — Клементе старался вписывать Тео в свой маленький отряд. Своим тоже объяснял, как мог: «Не видите разве, что он совсем мальчишка?»
— Волчонок, — зло отвечал Бенжамен. — Зачем только на нас свалился.
К концу октября из Алькано начали поступать тревожные сводки, и Тео снова заговорил про атаку, про то, что не хочет больше торчать среди холмов, что уедет со следующим же грузовиком, что Клементе ему не указ, не приказ — это он выкрикнул так громко, что услышали, верно, и на другой стороне балки, ответили выстрелами. Через несколько дней с той стороны — словно знали, знали, что среди них был Тео, — рассказали в рупор о гибели главы альканской ячейки; подтвердило это и республиканское радио. Тогда даже Бенжамен перестал дразниться; Тео больше не рассуждал о новой революции и товариществе, а все больше вызывался в часовые и подолгу сидел в мелком одиночном окопе на самом краю их укреплений.
— Если думаешь бежать, то возьми тулуп, — сказал как-то Клементе, пробравшись к посту часового. Добавил, потому что знал, что Тео тут же, из духа противоречия возразит: — По-товарищески.
— Какой ты мне товарищ, — буркнул Тео и шмыгнул носом. — Дина мне была товарищем, а не ты. А потом я случайно отбился от отряда, попал в ваш армейский комиссариат и тю, уже здесь, в окопах. А мы к столице собирались, многотысячной колонной. Освобождать, во! А вы тут все воевать не умеете. Ничего не умеете, и ты тоже не умеешь, а еще, как его, капрал. Ну, что стоишь?
Тео уткнулся в грудь подбородком и замолчал, и Клементе решил не стоять над душой, ушел. Тем же вечером, правда, вернулся, когда до черноты стемнело. Прошел по окопам, привычно пригибаясь там, где бруствер был ниже, с тусклым и для верности накрытым рукой фонариком — чтобы не задеть в темноте брошенный котелок, не наступить на чьи-нибудь ноги. Тео спал сидя, руками и ногами обхватив винтовку, и его пилотка сползла на один глаз. Клементе мазнул по ней фонарем, стараясь не светить в лицо: что написано на красной ткани — лозунги, пожелания от товарищей, короткая аббревиатура, которой называли себя альканские анархисты? Нет, размылись чернила, ничего не прочесть. Клементе убрал фонарик в карман, развернул тулуп, который принес под мышкой, и накрыл им Тео — целиком, вместе с винтовкой, — только голову оставил.
Тихо, еще тише, чем по пути к посту часового, Клементе стал пробираться обратно. В далеких холмах, где змейкой вилась невидимая дорога, коротко и неверно вспыхивали фары грузовиков.