В трапезной стоял такой гул, что услышать кого-либо можно было только совсем рядом: гулянье в честь торжества Благовещения плавно переваливало за середину. Столы успели опустеть, кувшины с вином на них – замениться дважды. Некоторые охотники потихоньку начинали расходиться по своим кельям – как тот же Малагис, который, к удивлению Астольфо, покинул паладинский стол, не досидев даже первый час. Некоторые – собирались группами, невзиря на номера отрядов и статусы. Кто-то пил. Кто-то болтал. В одном из углов трапезной нестройно затянули песню о легкомысленной девушке, крутившей головы одновременно моряку, солдату и лавочнику.
Астольфо сидел на самом краю, подальше от Роланда, и напряженно вертел вилку в руках. Есть уже не хотелось, вино он все равно не пил, и можно было бы тоже идти к себе – тем более, ни с кем сидеть и трепаться он не собирался. Но...
– …Все еще удивляюсь, как ты выходишь сухим из воды, – поймал он краем уха полный скептицизма голос Оливье – тот сидел по диагонали справа. – Тебя за твои фокусы должны уже раз десять поймать и не только из паладинов – вообще из Ордена вышвырнуть.
Ринальдо рядом лишь высокомерно фыркнул и театрально развел руками. Приложиться к стакану с вином он уже успел хорошо, поэтому едва не вписался ладонью Астольфо в лоб. Тот бросил на него возмущенный взгляд, но Ринальдо, кажется, вообще не заметил:
– Ты просто завидуешь, что я умею общаться с людьми и добиваться от них нужного.
– Не уверена, что дача взятки священнику на входе, чтобы он не сдал тебя, когда ты со своих приключений возвращаешься не в вечер выходного, как все нормальные охотники, а на рассвете перед самыми лаудами – это «общение с людьми», – Брадаманта в который раз плеснула себе в бокал вина из кувшина. Ринальдо совершенно не смутился:
– Не дача взятки, а добрый товарищ, которого я знаю годами, и который готов по-христиански простить мне мои мелкие слабости – за что я его тоже благодарю, как могу!
Астольфо еще несколько секунд сверлил Ринальдо гневным взглядом – тот продолжал болтать что-то свое, начисто его игнорируя, – затем в конце концов цыкнул и отвернулся.
Он действительно мог бы идти к себе – его за столом точно ничего не держало. Вот только среди всего прочего богатства, на которое раскошелился в честь торжества грандмэтр Фролло, стояла огромная тарелка с горой профитролей. Золотистые и хрустящие даже с виду, с нежно-желтым заварным кремом, которого было столько, что он почти вытекал, они приковывали взгляд.
– …Ну, в конце концов, у каждого могут быть свои обстоятельства и причины опоздать, – кажется, это говорил Роланд. – Иногда лучше действительно тихо пройти с утра, чем пытаться пробраться в катакомбы поперек отбоя.
Оливье ответил ему тяжелым вздохом:
– У Ринальдо причина всегда одна, пышногрудая, золотокосая, и что там еще он болтает обычно о «Глаза синие, как воды Ла-Манша». Скорее всего, снова торчал у нее до самого рассвета.
– Да ты просто завидуешь, потому что у тебя лишь кратковременные интрижки, ни одна девушка не выдерживает твой гадкий характер и бесконечное ворчание. А наша любовь с Анжеликой длится уже не один год!
– Ага, не один год постоянных драм, проблем, разрывов на веки вечные и потом не менее бурных воссоединений...
Астольфо в очередной раз взял вилку в руки. Покрутил над пустой тарелкой. Положил. Снова взял.
Сладости на столе появлялись только на двенадцать великих торжеств, и Астольфо считал это правильным: охотники были церковно-рыцарским орденом, они охотились на вампиров и каждый день ходили на волосок от смерти. Что-то такое детское, как конфеты или пирожные, не должно присутствовать в их жизни. И все же сейчас профитроли – свежие, сладкие, явно только сегодня испеченные – соблазнительно сверкали золотистой корочкой в свете астермитовых ламп. Астольфо еще раз бросил на них взгляд. Отвел. Проглотил клубок, застрявший в горле.
– …Просто ты не знаешь Анжелику так, как ее знаю я, – надменно нес Ринальдо, не замечая ничего вокруг – вино успело изрядно ударить ему в голову. – Ее округлые, похожие на лебединые крылья плечи. Нежную выемку внизу тонкой шеи. Фарфоровую кожу ее пышных бедер...
– Погоди, как раз Роланд-то знает… – начала было удивленная Брадаманта, но поймала взгляд последнего и умолкла.
Астольфо глубоко вдохнул, пытаясь собраться с силами. Ему нужно было встать и уйти. Он уже давно не был ребенком, чтобы страдать по сладкому – нет, он был паладином, он вел в бой целый отряд, он убивал вампиров. Чертовы профитроли, или эклеры, или маделин, или шукет, или макароны, или еще что точно не должны были его интересовать. Такое стыдно было хотеть даже ученикам Ордена, что уж говорить о полноценных охотниках...
– …Ты не представляешь, как внутри все сладко замирает, когда ее тонкие пальцы касаются твоей груди, – продолжал вдохновенно болтать Ринальдо, а его глаза все больше затягивало мечтательной пеленой. – Когда медленно ведут вниз, выписывая узоры, дразня самыми кончиками ногтей...
Он протянул наугад руку вперед, подцепил пальцами один из профитролей и с аппетитом отправил в рот. Астольфо провел его трагическим взглядом.
Ринальдо и близко не был образцовым паладином – честно говоря, Астольфо вообще не понимал, как его до сих пор не вышвырнули прочь, что с должности капитана, что вообще из Ордена. И все же он так спокойно сейчас брал профитроль за профитролем, что невольно закрадывалось мнение: возможно, ничего страшного не случится, если он, Астольфо, тоже позволит себе взять один. Даже не целый – только половинку. Просто попробовать, не больше. Его же сладкое совершенно не интересует, это лишь минутная блажь.
Астольфо изо всех сил тряхнул головой. Нет, ни за что. Если бы за столом сидел только какой-нибудь Малагис, которому точно было все равно, который бы не стал трепаться о такой недостойной паладина слабости всем вокруг, возможно, Астольфо и попробовал бы – только попробовал! – всего один профитроль. Но перед Риналдо? Оливье? Роландом?! Ни за что! Святой Дионисий Парижский, только не на глазаъ у Роланда! Лучше встретиться в бою с десятком вампиров, имея при себе только нож, чем это!
– …А вчера Анжелика взяла шелковую ленту и завязала мне…
– О пресвятая Дева Мария, умоляю, избавь меня от подробностей своих любовных приключений! Если тебе настолько плевать на то, где именно ты находишься, пожалей яхотя бы мои уши, вынужденные слушать все, что ты несешь!
– Ринальдо, Оливье дело говорит. Там на тебя уже начинает бросать взгляды Шарля из-за стола мэтров, ты-то к нему спиной сидишь, а мне все эти зырканья прекрасно видны.
Астольфо набрал полную грудь воздуха. Вот сейчас он встанет и пойдет к себе, и забудет об идиотских профитролях и Ринальдо, который лопал их за обе щеки.
– Астольфо, бери тоже.
Он резко обернулся на голос – и вытаращился: Роланд, перегнувшись через половину стола, подсовывал к нему отобранную у Ринальдо тарелку.
– Не стесняйся, это ведь не для одного Ринальдо стоит, – он улыбался от уха до уха своей дурацкой улыбкой. – Бери, сколько хочешь.
Астольфо почувствовал, как против воли начинают пылать кончики ушей. Роланд видел. Он заметил. Это было невыносимо. Ужасно. Катастрофически.
– Мне это не нужно, – собрав всю волю в кулак, он все же сумел процедить сквозь зубы. Роланд удивленно захлопал своими огромными, бесконечно наивными глазищами.
– Но ты так на них смотрел… – протянул удивленно. – Раз за разом взгляды бросал, я видел...
– Я сказал, мне это не нужно! – Астольфо сорвался на ноги, чувствуя, как предательский румянец переползает с ушей на щеки и шею. Мгновение он стоял, не зная, что ему делать – позор, такой невыносимый позор, Роланд, который и так его воспринимал, как маленького ребенка, и так вечно смотревший снисходительно, заметил столь жалкое проявление слабости! – а потом крутнулся на каблуках и выбежал из трапезной.