Он умер на следующий день после похорон Джилл, потому что отдал последний долг, который мог отдать ей в этой жизни, а значит, дольше тянуть было незачем. Сын уехал к деду за город, и смерть Фреда причинила ему меньше неприятных эмоций, чем если бы он присутствовал… Впрочем, они не были в хороших отношениях с тех пор, как Фред развёлся с Джилл, так что для него так и так главным потрясением осталась смерть матери. Во всяком случае, тот, кого звали Фредом, так считал.
В следующей жизни Фред стал Виленом и прожил без Джилл долго, лет двадцать пять, пока они встретились. Ее теперь звали Стасей, и она была на этот раз младше - о, как сильно в прошлой жизни её огорчала разница в несчастных четыре года в её пользу! Что ж, в этот раз она могла бы порадоваться, если бы помнила - но она не вспоминала ничего, в отличие от него. Вилен встретил её в кафе. В маленьком городке, где он пересаживался с автобуса на поезд, с зазором во времени, в который можно спокойно пообедать в первом попавшемся заведении общепита. Почти ужасном, по правде сказать. Выползок из давнего, более чем тридцатилетнего прошлого, кафе до сих пор стояло там, где его поставили в советские времена. Квадратные колонны были облицованы панелями светлого дерева до потолка, стены до середины - ими же, убогие столы накрывали повидавшие виды скатерти, стулья, по счастью, видимо, успели развалиться с тех славных социалистических времен, и на том спасибо. В кафе подавали котлету - все по тому же рецепту, хлеба больше, чем мяса и лука вместе взятых, жареную голень курицы с устрашающей папильоткой, три вида вареников и пирожки. По всей видимости, тут действительно останавливались все бегущие на поезд или автобус, обедали на бегу, могли проявить бесстрашие, взглянув на свою порцию прежде, чем её купить. Кажется, это стоило бы назвать буфетом, но за какие-то прошлые заслуги этот буфет носил гордое имя кафе.
Вилен выбрал две порции вареников: с картошкой и с соленым творогом. Всегда был прожорливым, а уж по молодости - тем более. Вареники оказались ничего, и он пытался посоветоваться с рюкзаком, не нужны ли им ещё и третьи, со сладким творогом, когда вошла Джилл с родителями. То есть Стася, но он ещё не знал её нового имени. Хотелось бы сказать, что их встреча была, как звёздный иней, как сияющее крошево дождя, как пурпурный аметист закатных облаков, и он ощутил её любящим сердцем - но нет, скорее Вилен ощутил её, свою самку, гневным желудком и раздувающимися лёгкими. Он хотел взлететь, схватить и её и встряхнуть, потребовать ответа, как Джилл посмела так мучить его… Но она не помнила конечно. Не принявшие свою судьбу не помнят прошлое. Оно не входит в их сердце и не прорастает после в воспоминаниях.
Он сидел и спокойно ел, понимая, что, раз Джилл нашлась, то уже не потеряется. Любовался её профилем на фоне окна, светом сквозь ее золотящиеся волосы, улыбкой, движениями. Гневался, радовался, был влюблён и обижен. Угадал, что она из местных яств предпочтет пирожки. Спокойно собрался, пошёл к поезду. Ничуть не удивился тому, что они оказались с Джилл и её родителями не то что в одном вагоне, но в одном купе. Там и познакомились.
Янтарный поездной чай, пронизанный лучами настойчивого солнца, звякающие ложечки, пирожок с яблоками, который он предложил ей, потому что заранее купил для этого случая - всё было чуть приторно, тягуче-хорошо, будто яблочный сироп.
Верность тоже позвякивала, как ложка в стакане, только где-то в лёгких, у позвоночника. Теперь. Всегда. Он был готов покоряться и покорять, очаровать одновременно почти девчонку и её родителей. "Какой серьёзный молодой человек, я думала, сейчас таких не бывает", - идеальный приговор от будущей тёщи. Несложно таким притворяться, когда живёшь не первый раз. И слегка флиртовать со Стасей.
День истекал сладостью встречи. И ложными надеждами.
Они встречались, Вилен умело ухаживал. Зная её вкусы, легко было угадывать, чего ей хочется: в кино или бродить по парку, романтично шурша листьями, и пить кофе, глядя на широкую реку с парка на склоне. Их вкусы во многом просто совпадали. Он и сам любил этот запах прелых листьев смешивающийся с кофейной горечью и свежестью осеннего ветра. Он любил.
Он - любил.
Стася - ощущала себя любимой.
Дыра в её душе, казалось, затягивалась от того, что её кто-то любил. Вечная, сосущая дыра, похожая на провал в бездну, на глубокие чёрные воды темной воды, уволакивающие в себя, в которых она ощущала себя ненужной-ненужной-ненужной-ненужной…
Никому.
Никогда.
Казалось, она покрывается льдом, зарастает кожей. Но потом, рано или поздно, лёд проваливался под ногами, кожа прорывалась, и Стася снова ощущала себя бесконечно одинокой. Ненужной.
Той, которой лучше было б и не существовать. Он угадывал её желания, а потом был неточным, будто ему было все равно, будто не любил. Он дарил себя, а может, надо было подарить её?
Но Стася верила, что станет лучше, ведь ей было хорошо с ним? Он делал для неё все. Выполнял её желания. Угадывал, когда она хочет кофе с лавандой а когда - с грушевым сиропом. Когда ей хочется тирамису, а когда - моти. Поддерживал её увлечения, ее серьезное желание петь, её дружеские отношения и её вражду. Он нес её на своих руках по жизни, а она все время обнаруживала, что все равно не то. Тирамису оказывался классическим, когда она хотела малиновый. Поддержка не была так глубока и полноценна, чтобы ее голос становился от этого лучше. Не делала так, чтобы враги умирали от зависти, а друзья не хотели общаться ни с кем, кроме Стаси. Он нёс её на руках, а она оставалась обычной. Ненужной. Если бы она была нужной, уж что-нибудь Вилен сделал бы! Показал бы ей свою любовь!
Вилену казалось, что все идет хорошо. Он был с любимой, они сближались, она радовалась ему, они поженились. В тот день цвели яблони, и они делали красивую фотосессию с невестой в старом яблоневом саду, пока гости ждали их с банкетом. Секунды упоительного счастья! Все шло лучше, чем в прошлый раз, и он рискнул показать ей магию соприкосновения близких душ. Они ведь были так близки! А Стася закричала, принялась содрогаться от боли, той боли, что ощутил и он. Её ненависти к себе. Она кричала:
- Ты исполнял мои желания, но мне не становилось легче! Ты любил меня, а я захлебывалась от боли! Почему ты меня не спас!!! Какой смысл в том, что делаешь ты, если мне все равно больно?
Вилену тоже было больно, все тонкие связи между их душами рвались. Не в первый раз, но он не стал их подвязывать. Если он ей делает плохо, если ей плохо с ним - зачем заставлять её мучиться снова и снова? Если ей больше нравится страдать, чем ощущать его любовь - почему он выбирает за нее? Пусть они не будут связаны. Пусть она не будет его. Если любишь - отпусти.
Он отпускал.
Отпускал…
Она наконец-то оставалась одна.
Как и хотела.