Старое тело непривычное, неудобное, неуклюжее. Снова приходится привыкать к тому, что есть ноги. А второй пары рук нет, и Фулгрим, неловко повернувшись, не успевает поймать летящую на пол чашку. Просто потому, что руки заняты.
Он смотрит на осколки, ласкает взглядом один особенно острый край и думает, как было бы прекрасно взять его и провести вдоль вены. Кровь хлынет наружу, горячая, красная, одуряюще ароматная…
Он некоторое время лелеет эту мысль, а потом отбрасывает ее. С примаршьей регенерацией резать вены просто бесполезно. Лучше дождаться, когда его навестит кто-нибудь из братьев и, может, кому-то он успел насолить достаточно, чтобы надеяться на смерть.
Со дня его возвращения прошло много дней, но Феррус так ни разу и не пришел к нему.
Чаще всех его навещает Сангвиний. Ангел приносит с собой чай и фрукты, и они долго сидят и молчат вдвоем. Говорить им, в общем-то, не о чем, но помолчать с Сангвинием приятно. За ангелом приходит Кёрз. Проскальзывает в покои, весь мрачный и бледный, как призрак, и жадно набрасывается на все, что осталось от предыдущей трапезы. Он тоже то молчит, то грозит карами всем, кто попадется под руку. Фулгрим терпеливо слушает, ожидая, когда проклятья полетят в его сторону, но так и не слышит их.
Порой заглядывает Вулкан. Каждый раз приносит с собой ноктюрновские пряники, похожие на угли, и рассказывает про текущие дела. Дорн тоже порой заходит, чтобы узнать, не планирует ли брат вылезать из своей норы и заняться, наконец, делом. Фулгрим не собирается. Дорн уходит, сердитый и недовольный, и что-то бухтит себе под нос.
Братья вообще как будто сговорились, чтобы вытащить его из покоев. То Жиллиман пройдет в сопровождении сервиторов, нагруженных планшетами и свитками, как будто Фулгрим не знает, что дорога в его кабинет проходит в другом месте. То Русс пробежит, а за ним – стая волчиц с щенками. Щенки звонко тявкают, у одной самки аугментическая правая лапа громко стучит об пол. Фулгрим каждый раз сдерживается, чтобы не предложить отрегулировать лапу. Невозможно же!
Но Фулгрим лишь укрепляется в своей решимости не выходить. Если он не будет ничего делать, то не сможет ничего испортить.
А потом, видя, что их попытки ни к чему не приводят, братья подослали отца. Он пришел, увидел разбитую чашку и восстановил ее небрежным мановением пальца. Потом позвал кустодес, и тот внес в покои примарха коробку.
– Вот. Учись.
Фулгрим тупо уставился на содержимое. Какие-то черепки, клей, лак, краски, металлические порошки, кисти… В прежние времена он бы с радостью занялся освоением нового ремесла, чтобы в кратчайшие сроки достичь в нем совершенства и – забросить, но теперь не хочется.
– Для чего?
– Возможно, тебе придется помочь мне склеить кое-что, – пояснил отец. В эти дни он не носит привычный им всем облик великана в золотых доспехах, и Фулгрим находит новым и освежающим смотреть на отца сверху вниз.
Он не удержался и бросил взгляд на чашку, что только что лежала разбитая.
– Зачем? Ты можешь просто вернуть целостность с помощью своих сил.
Отец дернул уголком рта.
– Нет, это – не смогу.
– Тогда выкини.
– Тоже нет.
Фулгрим не понимает. Зачем вообще склеивать разбитые вещи?
– А ты сам подумай, – советует отец на прощание и уходит.
Фулгрим старается игнорировать. Не смотрит на коробку, но и не выкидывает. Пока однажды не приходит вновь Сангвиний.
– Ты решил заняться кинцуги? – спрашивает он и, спросив разрешения, перебирает черепки.
– Кинцуги? – повторяет Фулгрим. Слово чудное, резкое, точно удар молотом по наковальне.
– Древнее искусство, – охотно поясняет ангел. – Я не очень осведомлен, но, вроде бы, оно воспитывает привычку видеть красоту в повреждениях и несовершенстве.
Слова брата оказались тем импульсом, что сподвигли Фулгрима попробовать. В коробке нашлась небольшая инструкция, переписанная от руки почерком отца. Следуя ей, он смешал клей с металлическим порошком и принялся сопоставлять вместе черепки.
Подобрать нужные друг другу оказалось не так легко. Неуклюжая верхняя пара рук роняла, а отсутствующая нижняя не подхватывала. Фулгрим чертыхался, клял всех демонов варпа, и начинал сначала.
В один из таких дней в нему зашел Пертурабо.
– Что ты делаешь?
Фулгрим как раз пытался достать укатившийся куда-то под стол черепок.
– А ты как думаешь?
– Клеишь чашку. Зачем?
Тут как раз пригодился отцовский вопрос:
– А зачем, по-твоему, склеивают разбитое? – Фулгрим нашел черепок и с торжествующим видом поднялся.
– То, что сломалось, надо выбрасывать, – ответил Пертурабо. Потом вытащил из-за спины Крушитель Кузниц и с видом, как будто так и надо, прислонил его к стене. – Вот, возвращаю.
И ушел. Фулгрим остался один на один с величайшим своим творением и ужаснейшим свидетельством своего предательства. К кинцуги он в тот день так и не вернулся.
Молот он велел убрать подальше, чтобы глаза не мозолил. А после нескольких дней полнейшей апатии вновь почувствовал в себе желание что-то делать. Пальцы повиновались ему уже охотнее, и он почти не забывал, что у него только одна пара рук. У братьев, что навещали его, он спрашивал, зачем склеивать разбитое.
– Чтобы минимизировать ненужные расходы, – ответил практичный Робаут и попросил разрешения посидеть у него тут немножко. Сперва он наблюдал за его кропотливой работой, потом уснул. Кустодес, что искали ускользнувшего от государственных дел примарха, Фулгрим сказал, что никого не видел.
– Чтобы пользоваться, ведь другой нет, – не удивился вопросу Кёрз и помог найти нужный черепок в пару к тому, над которым сейчас сидел Фулгрим.
– Чтобы сохранить знания, – вынес вердикт Магнус и тут же пожаловался, что может восстановить эту чашку куда быстрее и без потери ее внешнего вида. Давай так, а потом пойдем, есть тут одно дело…
Фулгрим его, разумеется, выгнал.
Сангвиний долго смотрел на почти склеенную чашку, водил кончиком пальца по золотым линиям, отмечающим места склейки, и чему-то улыбался.
– Ради дорогих воспоминаний, – сказал он и ушел. Как узнал Фулгрим позднее, после этого разговора Сангвиний все же навестил Хоруса и о чем-то долго с ним беседовал. Бывший вармастер, как говорили, даже воспрянул духом.
Вскоре, он закончил работу и даже пожалел, потому что ему неожиданно понравилось. Подбирать черепки один к другому, смешивать клей с красками или порошками, склеивать и смотреть, как паутина золотых линий плетет на керамике новый, удивительно красивый узор. Да, чашка была когда-то разбита, но она обрела новую жизнь, а с нею – новый облик.
Было бы неплохо, подумал Фулгрим, если бы он мог склеить и кое-что другое… но где взять такой клей? Да и, похоже, нечего там клеить. Ведь Феррус так ни разу и не пришел к нему.
Зато снова пришел отец. На сей раз он был в медицинском облачении, длинные волосы собраны в пучок, в руках – портативный когитатор с каким-то данными. На лице – усталость и недосып.
– Молодец, – похвалил он, глядя на восстановленный сыном набор чашек. – Теперь иди со мной. Нужна твоя помощь.
В дворцовом апотекарионе Фулгрим не был с тех пор, как его выставили оттуда с вердиктом «здоров». Он шел за отцом, и коридоры, по которым они проходили, были ему не знакомы.
– Ты выглядишь усталым, отец, – сказал он. – Много работы? Мои братья не справляются?
– Твои братья стараются как могут. Нет, просто всю неделю извлекали Гвозди из Ангрона, – откликнулся отец и зевнул. – Осталось восстановить ткани мозга, а это будет уже проще.
Они остановились. Император разблокировал дверь и впустил туда Фулгрима.
– Иди, он ждет.
На койке, окруженной множеством работающих приборов, лежал Феррус. Его опутывали датчики, провода и трубки, из шеи торчали иглы сразу нескольких капельниц. Брат казался спящим, если бы не ярко-алый разрез, обхватывающий его шею.
Фулгрим сделал неуверенный шаг вперед и остановился. Отец подтолкнул его.
– Это, разумеется, новое тело, – сказал он, проходя мимо и считывая показания приборов. – Поначалу все было в порядке, но потом голова слетела с плеч сама собой. После того, как тебя притащили в апотекаорион.
– Он вправе ненавидеть меня. Ведь это я убил его, – шепнул в ответ Фулгрим, не в силах отвести глаз от вопиющего свидетельства своего предательства.
– Знаешь, по сравнению с некоторым вещами смерть – это такая ерунда, – рассеянно отозвался отец. Он нажал несколько кнопок на приборах, сменил капельницу. – Порой, предательство ранит сильнее. Давай, – он обернулся и поманил Фулгрима к себе. – Как говорил старина Парацельс, приглашая меня на рюмку очищенного спирта, все есть яд и все есть лекарство. Вот мы и проверим.
Понукаемый отцом, Фулгрим на негнущихся ногах подошел к койке и неуклюже опустился на ее край. Феррус лежал неподвижный, как труп. Брови его слегка хмурились, придавая его лицу такое знакомое сердито-недовольно выражение. Мощные руки безвольно лежали поверх простыни, блистая в свете ламп живым металлом.
– Брат… – сорвалось у него с губ, и в тот же миг ресницы спящего, кажется, дрогнули. Фулгрим вздрогнул. Показалось? Он позвал еще раз, на этот раз по имени, и приборы откликнулись всплеском мелодичных сигналов.
– Ты смотри, работает, – услышал он голос отца. – Продолжай, Фулгрим.
Фулгрим его уже и не слышал. Отбросив в сторону подленькие мысли, что нашептывали ему, вправе ли он после всего, что сделал, надеяться на прощение, он потянулся и осторожно взял в свою руку холодную ладонь брата. Провел нежно кончиками пальцев по блестящей коже, погладил ладонь. Сейчас неподвижная, когда-то эта рука крепко сжимала рукоять боевого молота, и это казалось неправильным. Сломанным. Разбитым.
Наверное, то, что было между ними раньше, больше никогда не станет прежним. Но, если он постарается и склеит осколки, подобрав красивый узор, то, вдруг получится что-то новое?
– Феррус, – тихо позвал он, неистово надеясь, что его услышат, – я так виноват. Прости меня.
Железные пальцы в его руке дрогнули, самую малость сжались в ответном пожатии. Фулгрим вздрогнул и подался вперед.
Феррус смотрел на него из-под приоткрытых ресниц. Его губы задрожали, едва слышно, сипя из-за поврежденного горла, он все же смог вытолкнуть несколько слов:
– Ты вернулся.