***
Перед глазами снова заплясали цветные круги, и Пертурабо раздраженно прищурился, пытаясь сосредоточиться на бегущих по экрану когитатора строках. Его невероятно злило, что просмотр отчетов и запросов, обычно не отнимавший у него и пятнадцати минут драгоценного времени, сегодня растянулся едва ли не на час — еще и сконцентрироваться на всегда таких понятных и простых цифрах становилось все сложнее, как будто его разум внезапно утратил привычную остроту, сдаваясь болезни вслед за остальным телом.
Болезнь… Пертурабо не был сыном смертной женщины, и подобно всем своим братьям, никогда в жизни не сталкивался с недугом, способным закрепиться в его совершенном теле — главном творении величайшего из генных инженеров человечества. И все же нашлась зараза, способная пустить свои корни и в тройных легких примарха — причем, кажется, буквально.
Он не сразу понял, что заразился — просто потому, что не имел подобного опыта и никогда не считал такое возможным. Осознание пришло после суток легкого недомогания, сбивавшего с толку — когда посреди ночи он проснулся от резкой боли между ребер, словно кто-то невидимый вогнал туда раскаленный стальной прут, насквозь протыкая попавшиеся на пути органы.
Вот только его организм, обладающий воистину поражающей воображение регенерацией, залечил бы подобную рану всего лишь за несколько часов, позволяя хозяину вернуться в строй, а поселившийся внутри паразит с тех самых пор не прекращал свои пытки даже на секунду. И к тому времени Пертурабо знал, что здесь не поможет простая операция или любое известное им средство — уже несколько дней на «Железной Крови» валились с ног и обычные люди, и астартес, выхаркивая на пол собственные легкие вперемешку с листьями и лепестками.
Он почувствовал, что в груди и сейчас зарождается очередной приступ кашля, и устало прикрыл глаза, сжимая зубы и пытаясь подавить собственные рефлексы на чистом упрямстве. Горло, воспаленное еще с начала этой недели, болело как натертое наждачкой (даже когда он просто сглатывал слюну!), потому Пертурабо давно уже перешел на стимуляторы и позволял заботиться о поддержании своих жизненных функций системам Логоса, не прикасаясь ни к воде, ни к пище. Апотекарионы и так были до отказа забиты блюющими самой разнообразной флорой легионерами, а у него… у него хватит сил перетерпеть эту дурацкую напасть, он не позволит какой-то там эпидемии перестроить привычный график!
Но кашель все же взял свое, и Пертурабо захрипел, чувствуя на языке густую кровавую слизь и какой-то мерзкий растительный привкус, а после раздраженно выплюнул красный скользкий комок в стоящую на столе чашку. Вытер губы принесенным из душа и успевшим уже порозоветь от подобного использования полотенцем и попытался вновь сосредоточиться на открытом файле… но стоящий у дверей автоматон-телохранитель сообщил ему о неожиданном посетителе.
— Кто? — бросил он, даже не делая попытки встать из-за стола, но уточнение заставило его забыть о когитаторе и со скрипом подняться со стула, едва выдерживавшего полный вес терминаторских доспехов.
Магнус Красный.
Будь это кто угодно другой, хоть сам Воитель Хорус, Пертурабо велел бы незваному гостю убираться восвояси. Но любимый брат, к тому же все эти дни пропадавший в палатах и лабораториях в поисках избавления от прорастающих в человеке цветов, заслуживал как минимум радушного приема.
Пертурабо встретил Магнуса у порога, стараясь ничем не выдать своего недомогания, а его глаза, привыкшие отстраненно выискивать во всем вокруг любые уязвимости и изъяны, тут же подметили, что медная кожа брата утратила свой обычный цветущий вид и будто потускнела. Радужка единственного глаза тоже посветлела то ли от волнения, то ли от усталости, став почти прозрачно-серой.
— Алый Король на «Железной Крови», — сказал он вместо приветствия, надеясь, что в его охрипшем голосе все еще можно различить шутливый тон, и отошел в сторону, пропуская гостя внутрь. — Чем обязан такой чести?
Магнус рассеянно взмахнул планшетом с солнечной эмблемой Тысячи Сынов. На нем, вопреки привычке всегда выглядеть похожим на жреца какого-то древнего магического культа, сегодня был лишь простой серый балахон, а из так любимых им украшений — лишь пара аурамитовых браслета на запястьях… хотя, вполне возможно, на самом деле и они имели не только декоративную функцию, являясь какими-то оккультными артефактами. Раньше бы Пертурабо осудил подобное не задумываясь, теперь же просто отметил как данность.
Брат, даже не ответив на приветствие, тем временем заговорил, оживленно жестикулируя над плоским экраном:
— Послушай, у меня идея!.. Сейчас мы в основном используем биомантию, чтобы задержать разрастание паразитических форм, и стазис, чтобы сохранить жизни пациентов в терминальной стадии до того момента, когда будет готова вакцина Отца, и оба метода не требуют сознательного участия больного. Но я попробовал… мне пришло в голову, что с учетом влияющего на скорость эмоционального фактора, есть еще третий путь: привести разум в состояние покоя, не позволяя тем самым прогрессировать болезни. При работе с Океаном Душ мои люди используют медитационную технику Исчислений, постепенно поднимаясь уровень за уровнем и достигая равновесия, так нельзя ли адаптировать этот метод и для тех, кто не обладает псайкерским даром? Я составил несколько универсальных формул, позволяющих любому знакомому со счетом добиться похожего эффекта, постепенно усложняя для себя абстрактные задачи… Еще прикинул, насколько это помогло бы снизить темп распространения эпидемии, если применять еще и в качестве профилактической меры… Но сначала мне хотелось бы, чтобы на них взглянул кто-то со свежей головой. Знаешь, иногда… — он улыбнулся с едва заметным вздохом, махнув рукой в сторону своей правой половины лица. — Глаз замыливается со всей этой суматохой. Я помню, ты не слишком уважаешь мое оккультное искусство, но среди нас нет никого, кто был бы лучше тебя в вопросах, касающихся математики.
Пертурабо против воли нахмурился, протягивая руку за расчетами. Магнус, несомненно, ему льстил — не было такой науки и такого ремесла, в которых он сам не смог бы достичь невероятных высот, если бы только захотел. Но он вряд ли пришел бы на чужой флагман из праздного желания поболтать и потешить самолюбие Пертурабо — значит, ему действительно требовалась помощь. А учитывая обстоятельства…
Магнус выглядел измотанным и словно утратившим свою обыкновенную яркость, и то, что он даже не попытался хоть как-то скрыть это при помощи своих способностей, о многом говорило. С тех пор, как началась эпидемия, он не вылезал из апотекариона, сражаясь за жизни своих людей — цветочное поветрие было причудливым гибридом вируса и порчи варпа, и сильнее всех ударило по тем, в ком была хотя бы искра псайкерского дара. К счастью, их же способности помогали и замедлить ход болезни, и теперь избежавшие самых тяжелых форм заболевания адепты Тысячи Сынов разбрелись по другим легионам армией магов-госпитальеров, облегчая страдания собратьев при помощи своего таланта — не жалея сил, как и их благородный отец.
В горле снова запершило. Пертурабо показалось, что он уже ощущает растущие со стремительной скоростью липкие побеги, щекочущие гортань своими мерзкими листьями и бутонами. Он попытался незаметно задержать дыхание, надеясь, что сможет переждать приступ и не раскашляться посреди разговора. Ему не хотелось выглядеть в глазах Магнуса очередным задыхающимся пациентом... да к тому же тот наверняка и так навидался за эти дни столько отвратительных вещей, ни к чему ему сталкиваться с подобным еще и в свой в короткий перерыв.
Грудь ныла, где-то за ребрами пульсировал инородный комок, с каждой секундой пуская корни все глубже в податливые легочные ткани. Он старался неглубоко вдыхать и выдыхать через нос, сжимая челюсть почти до хруста. Кажется, от напряжения по лицу стала растекаться краснота — щеки и подбородок обдало отвратительным жаром.
Магнус, что все это время между делом рассказывал ему про успехи в излечении своих сыновей (и отчего-то подбирал такие слова, что казалось, будто подобное случалось с Пятнадцатым легионом не впервые), вдруг запнулся на полуслове и пристально вгляделся в лицо Пертурабо.
— Брат, — сказал он вдруг совсем другим голосом. — Ты?..
Молча качая головой, Пертурабо отступил на шаг, все еще пытаясь не кашлять.
Рука Магнуса вдруг метнулась вперед подобно болтерному выстрелу, едва различимая для ослабленного болезнью Пертурабо, и в какой-то момент ему в голову пришла абсурдная мысль, что Магнус сейчас схватит его за горло и попытается задушить. Но пальцы брата всего лишь мягко прошлись по шее над горжетом и нащупали пульс.
— Как я не разглядел этого сразу же… — пробормотал Магнус со странной обреченностью в голосе. — Сколько это длится? Пертурабо, почему ты не пришел ко мне сразу же, как появились первые симптомы?
Пертурабо лишь прикрыл глаза, борясь с собственным телом. Почему-то все еще казалось невероятно важным перебороть себя именно сейчас, не дать слабину на глазах у обеспокоенного друга.
— Ты ведь уже знаешь, что эта болезнь заставляет желать внимания того… кто занимает особое место в твоих мыслях? — не оставлял его в покое тот, так и продолжая прижимать свою прохладную руку к пылающей коже. — Скажи, кого мне позвать в твои покои, пока я не найду способ хотя бы замедлить процесс?..
Пертурабо не желал видеть в своей обители никого из известных и неизвестных ему людей, и еще меньше всего на свете он хотел, чтобы в этот момент на него смотрел сам Магнус.
Зуд в горле стал нестерпимым, и он все-таки всхрапнул и закашлялся, давясь багровой слизью и цветами. Перед глазами снова все поплыло. Кажется, он держался на ногах только благодаря алгоритмам брони, подстраивающейся под его неверные шаги и компенсирующей наклоны и рывки.
Когда зрение прояснилось, он увидел напротив взволнованное лицо Магнуса со светло-розовым глазом. Брат осторожно положил руку ему на наплечник, второй без капли брезгливости стирая с губ Пертурабо кровь и лепестки — такие же алые, как волосы Магнуса.
— Не надо никого звать, — просипел Пертурабо, отводя взгляд.
Он не добавил «ты и так уже здесь», и понадеялся, что невероятно умный, но порой не видящий дальше собственного носа Алый Король об этом не догадается. Меньше всего Пертурабо хотел быть навязчивым и обременять кого-то ненужными чувствами. Они руководили армиями сверхлюдей и завоевывали миры для величайшего из правителей, каких знало человечество — так какая разница, о ком каждый из них иногда вспоминает на границе сна и яви и позволяет себе несколько секунд бесполезных бесплодных мечтаний?
***
Пертурабо словно бы оказался в какой-то странной полуосознанной грезе, где его собственная жизнь больше не принадлежала ему и не подчинялась привычному распорядку. Он не мог объяснить даже себе, почему просто не выпроводил брата из своих покоев, снова запираясь там в одиночестве, а наоборот, даже позволил вызволить себя из спасительных объятий Логоса и теперь за руку вести в апотекарион на «Фотепе». Должно быть, что-то злокачественное прорастало и в его мозгу тоже.
Впрочем, если прикрыть глаза и забыть о том, что они идут по коридорам зависшего в пустоте линкора, можно было представить куда более простые и счастливые времена и вспомнить о Калифоне, которая точно так же тащила его из заваленного неоконченными проектами флигеля в залитый солнцем сад, ворча, что от затворничества кожа Пертурабо скоро станет белее алебастра.
И на краткий миг он себе это позволил.
В комнате, где они наконец расположились после утомительных разговоров с апотекариями Пятнадцатого, не было никого, кроме четырех бессознательных астартес, заключенных в стазис-поля, а на операционном столе вместо пациента или хотя бы привычных хирургических инструментов были разложены свитки и пожелтевшие от времени тома. Магнус придвинул туда кушетку и усадил Пертурабо рядом с собой, не позволяя даже отодвинуться на приличное для светских разговоров расстояние, и принялся с сосредоточенным выражением лица изучать свои записи. Пертурабо знал, что в таком состоянии он почти что впадает в транс, погружаясь в мир символов, озарений и информационных вспышек — точно так же брат выглядел еще давным-давно в самом начале их знакомства, когда они вместе расшифровывали добытые среди терранских руин рукописи, где среди прочих чудес древности ему самому посчастливилось найти и прототип Кавеи феррум.
А вот Пертурабо нечем было заняться среди этих белых стен — все выкладки с математическими медитациями были просмотрены и разосланы в качестве альтернативы ингибирующим медикаментам по другим легионам, документация Железных Воинов наконец приведена в порядок, личные проекты остались на «Железной Крови».
Примарху не пристало заниматься самоуничижением, но в этом светлом стерильном помещении он чувствовал себя лишним, инородным телом, нарушающим гармонию элементом в безупречном орнаменте. Его вотчиной были стратегиум и поле боя, а все лекарское и вовсе словно противоречило самой его сути, заложенной создателем — молота, которым Император безжалостно крушил неугодные миры и древние крепости, пережившие даже буйства Долгой Ночи.
Это Магнус, ничуть не смущающийся того, что ставит поиск знаний выше любого, даже самого праведного и важного сражения, хранитель древних откровений и практик, был тонким скальпелем и чувствительным компасом в Его руках — воин-ученый, подобный просвещенным мудрецам минувших эпох и всесторонне развитым современникам Фиренцийца. Он приносил одинаковую пользу и в пылу сражения, и когда наступала пора вспомнить о мире и милосердии.
Даже его колдовство, способное, вне всяких сомнений, повергать в прах целые миры, одним лишь усилием воли было поставлено на службу исцелению.
Память всколыхнула и вынесла на берега разума Пертурабо мерзкий клубок преследовавших его эмоций — смесь из искреннего восхищения с долей искренней же зависти, злости и чувства вины. Совсем недавно его гордый брат стоял под осуждающим взглядом высших чинов Терры и безуспешно отстаивал честь своего искусства только для того, чтобы в ответ на пламенную речь получить всеобщее порицание и жестокий запрет Отца. Но попавший в опалу флот Тысячи Сынов даже не успел покинуть Сегментум Солар, когда начались первые вспышки цветочной болезни — и по удачному стечению обстоятельств Никейский эдикт был временно отменен, ведь оказалось, что без умений псайкеров варп-заразу не сдержать. Со стыдом он подумал, что отходчивый Магнус тут же забыл все обиды и бросился на помощь проклинавшим его ремесло, в то время как сам Пертурабо не только отдал свой голос против библиариев в легионах, но и построил грандиозный зал, где и свершился тот нелепый суд — и даже извиняться за это было бы неловко.
В груди снова закололо с новой силой, и он размеренно задышал сквозь нос, стараясь обуздать подступающий приступ.
Из мрачных мыслей его выдернуло легкое прикосновение. Скосив взгляд вниз, Пертурабо проследил, как рука брата мягко, но уверенно сжимает его ладонь. Магнус не отвел взгляда от своих книг, но негромко попросил:
— Думай только о чем-то приятном, брат. Хорошо?
Глядя на темные загорелые пальцы поверх своей бледной кожи и не смея двинуть ни единым мускулом в этой осторожной хватке, Пертурабо почти бездумно повторил:
— Хорошо.
Но дышать ему и вправду стало как-то легче.
Магнус, словно не понимая, что делает с его бедными сбивающимися с ритма сердцами (или, может, для него в этом и правда не было ничего необыкновенного или предосудительного?), тем временем принялся рассеянно поглаживать большим пальцем его загрубевшие костяшки. Пертурабо злился, что эта нехитрая ласка заставляла его дыхание сбиваться ничуть не хуже проклятого кашля, но так и не делал попыток освободиться.
— Вспомни о чем-то, что доставляло тебе радость, — предложил Магнус, не прекращая свою неумышленную пытку. — Можешь и мне о чем-нибудь рассказать, если так проще будет сосредоточиться?
Пертурабо думал отказаться, настоять, что лучше уж попробует эти его Исчисления для успокоения разума… Но все же, не иначе как привороженный, облизнул пересохшие губы и обратил свой мысленный взор к водовороту памяти — и к сокрытой на его дне сокровищнице тех редких моментов, когда он чувствовал меньше всего досады или разочарования.
— Когда я еще даже не считался взрослым мужчиной по олимпийским меркам, я очень много времени проводил за расчетами и чертежами, меня интересовало все, что могло хоть немного улучшить жизнь Лохоса, от землепашества до архитектуры. От этого, конечно, было мало толку, приютившего меня тирана в основном интересовали лишь спроектированные мной военные машины. Но однажды ему приглянулся и другой мой проект — летний театр с открытой сценой, который я представлял на главной площади вместо обелиска с парой грубо вытесанных статуй. В ту пору я не желал, чтобы Даммекос хоть пальцем прикасался к моим наработкам, и ни за что бы не отдал ему даже выброшенный в мусор клочок бумаги… но с его дочерью, Калифоной, мы были дружны. И эта пронырливая девчонка однажды просто стащила нужный лист с моего стола.
— И они построили твой театр без твоего ведома? — предположил Магнус, перекладывая свитки на левую часть стола.
— Да, — криво улыбнулся Пертурабо, вспоминая изящный силуэт на фоне ярко-голубого неба и узорные мраморные колонны — издалека те казались почти излучающими собственный свет, настолько светлый оттенок камня удалось подобрать строителям. — Построили. Я некоторое время не бывал в той части города и узнал случайно — когда поднимался из предместий и вдруг на месте той уродливой скульптурной композиции увидел во плоти картину из своей головы. Театр был точно таким, как я и задумывал, он идеально вписывался в городской пейзаж. У меня на несколько секунд захватило дух.
Он немного помолчал, но все же продолжил:
— Я был ужасно зол на них обоих Это было первое подобное здание по моим чертежам, и то, что оно вышло превосходным, бесило меня еще больше. Мне казалось, что это подачка, что таким образом Даммекос просто взял и испачкал своими грязными руками мою мечту. Но теперь я думаю, что важен лишь результат, а Калифона поступила правильно, не дав тем страницам пылиться в моей комнате, как тысяче прочих. Хотя тогда я не разговаривал с ней больше двух месяцев.
— Похоже, это была крайне примечательная и находчивая девушка, — улыбнулся Магнус краем губ, делая какие-то пометки в своих записях. — Если это еще возможно, я бы при встрече хотел поблагодарить ее за то, что не давала ворчуну вроде тебя совсем заржаветь.
Не зная, что на это ответить — он и сам не представлял, что теперь стало с его приемной семьей, поставить все на вечную паузу с отлетом с Олимпии было проще, чем постоянно ждать неизбежно печальных вестей — Пертурабо затих и продолжил лишь тогда, когда рука Магнуса чуть сжала его собственную, побуждая продолжать.
— А однажды, разбирая Погребенную библиотеку, я впервые наткнулся на древнюю книгу, которую не смог прочесть. Некоторые символы на ее страницах были похожи на олимпийское письмо, но прочие никогда прежде не встречал не только я, но и прославленные городские мудрецы. Даже в союзных городах не было ни одной похожей рукописи. Мне удалось лишь узнать, что когда-то ее единственную вывезли из библиотеки в соседней сатрапии, прежде чем ту сжег какой-то ополоумевший тиран еще пятьсот лет назад — да, я тоже считаю, что это непростительное варварство, можешь не начинать свой излюбленный монолог, дорогой брат — и не осталось никаких подсказок, способных подарить мне готовое решение. Может, мне стоило отложить ее в дальний ящик и продолжать изучение действительно полезных томов, но мне стало интересно, что таят в себе ее страницы. Несколько дней я вертел ее в руках, листал и листал туда и обратно, считая знаки и выискивая закономерности, стал видеть эти строки даже во сне… и в какой-то момент на меня снизошло озарение, а текст перед глазами вдруг перестал быть просто мешаниной символов. И я стал ясно понимать, где на листе существительное, а где — глагол, как меняются падежи и в каком порядке неизвестный автор привык располагать слова. А вслед за структурой пришел смысл — зная эти азы, я уже мог попытаться угадать значение, отличить неодушевленные предметы от имен, а действие от качества. После этого мне не потребовалось много времени, чтобы восстановить основы языка.
Он сделал паузу и усмехнулся, вспоминая гремучую смесь гордости и раздражения, последовавших за этим открытием.
— Знаешь, это оказалось всего лишь очередное священное писание о несуществующем боге древних — я потратил все это время на бесполезное словоблудие давно умерших жрецов. Первая победа над временем — и настолько пустая! Но все же я доказал себе, что для логики и разума нет преград, даже если дело поначалу кажется безнадежным. Позже, уже после встречи с Отцом, я узнал, что это был коптский — язык, который считался мертвым еще тридцать тысячелетий назад. Хорошо, что Даммекос так и не узнал об этом случае — обычно то, что он называл моими «причудами», хотя бы имело практический смысл.
— Ну, меня этому языку научил Амон, когда я захотел прочитать в оригинале один алхимический трактат, — заметил Магнус на коптском, даже не трудясь скрыть веселье в голосе. — После него мне было еще проще выучить древнегиптский… Думаю, ты просто слишком рано сдался в поисках применения для своего полезного навыка!
— О, даже не начинай, алхимия — почти такая же чушь, как сказки о вознесении очередного из тысячи похожих друг на друга божков, — фыркнул Пертурабо, давя улыбку. Хотя он и не стремился демонстрировать это открыто, этот разговор существенно улучшил его настроение.
Магнус пока не смотрел в его сторону, все так же выводя на коже узоры — а может, и какие-то тайные магические символы, сковывающие волю, с ним никогда не знаешь наверняка — и Пертурабо решился на последнее откровение:
— А еще был день, когда Император представил нас с тобой друг другу. Ты был совсем как он… такой сияющий, недоступный, с переменчивым обликом, его истинный наследник с печатью величия на лице. И вдруг ты улыбнулся, становясь почти обыкновенным человеком, сделал какой-то ваш просперианский приветственный жест, заговорил… И я подумал «как легко он нисходит до прочих, должно быть, стоило некоторых усилий воспитать в себе подобную вежливость».
Магнус больше не писал и не ласкал его костяшки, просто сидел, замерев, и больше был похож на статую в свою честь, чем на вечно оживленного Алого Короля, которого знал Пертурабо.
— Но правда была в том, что я принял за выучку искренность. Ты говорил со мной не из соображений этикета, не спрашивал меня о том, что мне не хотелось обсуждать — о моем недостойном легионе, о прошлом, о впечатлении от пестрящего золотом дворца, в конце концов — нет, ты хотел узнать о моих интересах и взглядах, ты слушал то, о чем я желал говорить сам, и не оставил без внимания ни одну реплику. Даже когда я обмолвился, что хотел бы отправиться на раскопки древней Фиренции, ты тут же поинтересовался, не нужна ли мне компания в этой экспедиции! Я благодарен, что тогда ты видел во мне не соперника или союзника, даже не диковинного нового брата, а просто равного по уму. Что при своих невероятных познаниях обо всем на свете все равно казался заинтригованным. Смотрел на меня так, будто я шкатулка со скрытым дном, и тебе не терпится подобрать к ней ключ.
Магнус, оставив свои свитки и даже отпустив его руку, обернулся и смотрел на Пертурабо с плохо читаемым выражением лица. Радужка его глаза переливалась, как теплое море в солнечный день, от аквамарина до темной бирюзы с золотыми искрами.
— Вот опять, — сглотнул Пертурабо и отвел взгляд.
***
Если бы еще вчера кто-то сказал Пертурабо, что он окажется в постели Магнуса, он бы счел наглеца душевнобольным. Однако этот день и без того был полон сюрпризов, и ему стоило бы уже смириться с тем, что проклятая болезнь отняла у него последний контроль над происходящим точно так же, как возможность дышать без хрипа и боли в легких. К счастью (а может, и к беде), бразды правления вовремя перехватил Магнус.
Брат лежал напротив, на черных простынях из просперианского шелка, и в мягком свете приглушенных ламп казался почти нарисованным, как люди с картин Фиренцийца, где благородные чистые цвета выгодно оттеняла однотонная темнота (Пертурабо все еще помнил, какое благоговение испытал, впервые разглядывая оригиналы этих полотен в коллекции Сигиллита — он никогда не доверял регенту, чьи интриганские методы слишком напоминали ему о расчетливом Даммекосе, но был безмерно благодарен, что Малкадор отвел его в то неприметное хранилище под пышными дворцовыми залами, узнав про интерес к древнему художнику). Только там были изображены обыкновенные, может, даже в чем-то посредственные люди, а существо напротив состояло настолько же из плоти и крови, насколько и из материй потустороннего мира, недоступного обывателям. Волосы, больше не скрепленные обручем, рассыпались вокруг расслабленного лица подобно какому-то дикому нимбу, переливающемуся всеми оттенками алого, глаз в полумраке казался то почти черным, то перетекал в сияющий аквамарин и гипнотически притягивал взгляд, по красным скулам плясали едва заметные блики от горящей на прикроватном столике ароматической свечи.
Пертурабо чувствовал головокружение и жар и прежде, когда цветочная зараза только свалила его с ног, но отдавал себе отчет в том, что прямо сейчас его состояние едва ли объяснялось болезнью. Если только не считать неизлечимой хворью то плохо поддающееся описанию чувство, которое заставляло его сердца сладко сжиматься от одной лишь мысли о том, что протяни он сейчас руку — и легко мог бы зарыться пальцами в эти мягкие даже на вид локоны, а брат, быть может, даже позволил бы этому продолжаться дольше пары секунд… Впрочем, кажется, и изрядно подточивший его силы недуг на время оставил Пертурабо, ведь за остаток этого долгого дня он больше не выплюнул ни единого лепестка, пусть то и дело заходился в тяжелом кашле. Только вряд ли это было его собственной заслугой, ведь дышать ему стало легче только когда на пороге появился уставший Алый Король.
Который продержал его в апотекарионе не меньше шести часов, измерил все возможные и невозможные показатели, хоть как-то касающиеся здоровья, а после запретил возвращаться на «Железную Кровь» в свою каюту, заявив, что его покои на «Фотепе» гораздо ближе. А Пертурабо, если уж признаться честно хотя бы себе самому, еще с первой встречи питал к брату слабость и позволял вить из себя веревки во всех делах, что не касались напрямую их легионов и военной доктрины.
И вот они здесь.
Пертурабо, подложив одну руку под голову, зачем-то выдвинул другую перед собой, сминая переливающуюся тонкую ткань в кулаке. А Магнус, тоже без видимой веской причины, повторил его жест, переплетая их мизинцы.
Некоторое время они молчали, а потом брат вдруг спросил:
— Как ты считаешь, почему я здоров?
В первые секунды подобное начало разговора показалось таким внезапным, что Пертурабо не сразу нашелся с ответом. К счастью, его разум умел работать в автономном режиме, не считаясь с коктейлем глупых эмоций и буйством гормонов в крови, поэтому он все же выдвинул наиболее подходящую гипотезу:
— Из-за твоей природы. Большинство из нас — всего лишь до некоторой степени улучшенные люди со всеми присущими нашей расе достоинствами и недостатками. Но не ты, твое тело лишь совершенный сосуд для не менее совершенного разума. Ты не можешь заболеть, не можешь подхватить эту порчу, как и наш Отец, потому что ей попросту негде закрепиться, некуда заронить ядовитые семена, вынуждающие искать чужого расположения и внимания — вы с ним, в отличие от нас всех, самодостаточны.
Глаз Магнуса опять как-то неуловимо поменял цвет — словно тучи сгустились над лазурным океаном — и вдруг он резко поднялся, соскочил с кровати и отошел к столу, на котором громоздились несколько стопок ветхих на вид книг и какие-то сосуды самых причудливых форм.
Думая, что ненамеренно как-то оскорбил или смутил брата, Пертурабо тоже сел на постели и уже почти начал подбирать слова для извинения, когда Магнус вернулся с хрустальной вазой в руках, осторожно установил ее среди простыней и покрывал и с едва заметной дрожью волнения в голосе поинтересовался:
— Ты знаешь, что это?
К собственному удивлению, Пертурабо знал это даже слишком хорошо. Из набранной в вазу воды выглядывал тонкий черенок с нежными молодыми листиками и крошечными зеленовато-белыми бутонами.
— Ветвь оливы, — ответил он, слегка хмурясь. — Очень похожа на те, что росли на Олимпии, их высаживали везде в черте города, особенно возле храмов… до того, как я издал указ преобразовать их в гимнасии и залы для собраний.
— Как и ожидалось от такого поборника Имперской Истины, — усмехнулся Магнус краем губ, и добавил уже серьезным тоном. — Да, ты прав, это Olea olimpica, потомок Olea europaea с Терры — хотя там таких деревьев больше не осталось даже в оранжереях. А еще это мой первый образец,… скажем так, кустарного типа, с него начинается стадия, следующая за отхаркиванием лепестков. Я сохранил его… после того, как извлек из своих дыхательных путей. И это было четыре дня назад.
Пертурабо вскинул на него растерянный взгляд. Если… если он все правильно понял… Магнус тоже был болен все это время, точно так же, как все они? И все то время, пока сам Пертурабо во время стандартных смотров Железных Воинов едва сдерживался, чтобы не плеваться в своих бойцов цветами… Чувствуя тот же зуд, ту же боль, страдая от того же забивающего глотку месива, кашляя лепестками и выковыривая из себя вот такие ветки, Магнус продолжал искать способ спасти других, не заботясь о собственном здоровье?..
А что, если уже слишком поздно, и в то время как у Пертурабо началась ремиссия, болезнь Магнуса перешла на новую, еще более опасную стадию!?... Нет, нет, так не должно быть, он ведь не кашлял сегодня, совсем, ни разу, они провели вместе почти целый день и Пертурабо бы точно услышал даже тихий хрип, но…
Он взволнованно подался вперед, намереваясь убедиться, что выдумывает какую-то несусветную чушь, проверить, все ли в порядке, не прячет ли Магнус под своими легкомысленными одеждами дыру в груди или что похуже, но брат с успокаивающей улыбкой остановил его небрежным жестом, убрал вазу с веткой на прикроватный столик и лег обратно на черный шелк, побуждая Пертурабо сделать то же самое.
На этот раз сам первым потянулся к рукам Пертурабо и переплел их пальцы.
— Уже не надо ни о чем беспокоиться, брат, — тихо сказал Магнус с отчетливым теплом в голосе. — Мы уже знаем, как вылечить это поветрие, вакцина уже на стадии завершения и вот-вот начнутся испытания. И ты отчасти прав, у меня действительно большой запас прочности по милости нашего Отца, но для настоящего избавления от этой хитрой заразы нужны взаимные чувства. И мое лекарство — это ты, Пертурабо.
Пертурабо лишь ошеломленно моргал, не в силах произнести ни слова. Рядом с этим рыжим колдуном даже его обычно безупречная логика давала сбой, оставляя в растерянности наедине с вихрем противоречивых чувств. Неужели он правда… Проклятье, нет, да какая же чушь лезет в голову, это просто смешно, да не может же Магнус всерьез намекать, что…
Магнус, скользя по простыням, придвинулся ближе и зашептал еще тише:
— Я понял все в твоей комнате, когда увидел лепесток вербены на твоих губах — ты знаешь, что таким венком коронуют магистров на Просперо по обычаю, перенятому у древних магов, я сам говорил это тебе в нашем споре о пользе традиций… Но куда больше мне сказал твой взгляд — то, как ты смотрел на меня в тот миг... Все эти дни, когда я бился над решением, не желая опять потерять никого из дорогих мне людей, я думал, что тебя защитил твой великолепный холодный ум и мне не стоит даже касаться тебя отравленным дыханием… но на самом деле меня спасло твое верное сердце.
Пертурабо едва дышал, кровь громко стучала в ушах, пульс гулко отдавался где-то в истерзанном горле.
Магнус склонился к его лицу и прижался лбом ко лбу, и, обычно такой уверенный в себе и собственной неотразимости, попросил вдруг с неожиданной жаждой и даже нотой отчаяния в голосе:
— Пожалуйста, мой возлюбленный друг, позволь спасти тебя в ответ!
Что-то росло, и разбухало, и расцветало в его груди, и рвалось наружу, но уж точно не проклятые цветы — это не вызывало ни боли, ни спазмов, ни жжения в глотке. Весь мир сузился до прекрасного лица напротив, до непривычной тихой мольбы в переменчивом взгляде, и Пертурабо, медля, как перед прыжком в неизвестность, все же потянулся вперед и осторожно едва коснулся чужих губ своими — не целуя даже, а давая обещание и разрешение, благодаря и приглашая.
Магнус, к счастью, все понял без слов и с радостным облегчением выдохнул, притягивая его в крепкие объятия и утыкаясь носом куда-то между подсоединенных к портам на черепе кабелей.
И Пертурабо вдруг с удивлением почувствовал, как напряжение, копившееся всю его сознательную жизнь, утекает куда-то с каждым ударом все еще частящих сердец. Как будто охраняющая тайник головоломка щелкнула замком, открывая ему свои секреты, как будто он наконец подобрал нужный ключ к шифру или понял геометрию еще одного невозможного лабиринта. Все стало на свои места, и он будто впервые попал в то место из несбыточных грез, которое мог бы называть настоящим домом, в отличие от Лохоса, Олимпии или даже «Железной Крови» — где его видели настоящим, где его любили не как полезный инструмент и Железного Владыку, способного годами осаждать и наконец повергать самые неприступные крепости, а как жаждущего встретить родственную душу Пертурабо, под чьей железной кожей текла такая же горячая красная кровь, как и у прочих.
Болезни покинули его вместе с отчаянием и злостью — и эта отвратительная новая хворь, и старые, вросшие в кости эфемерные недуги, точно так же не дававшие вдохнуть полной грудью. Даже взгляд вечно следящего за каждым его шагом грозного космического ока словно бы утратил толику своей зловещей сути — хотя, может, ему просто хотелось так думать в этот редкий миг счастья.
А на ветви в хрустальной вазе вот-вот должны были раскрыться бутоны.
⬍