Стэнли приближается к ней кротко, но она понимает, что его смиренность наиграна, ведь это он ищет прощения. Это заметно по тому, как мягко он обхватывает её запястье, как едва заметная жалобная гримаса искажает его лицо, напоминая о собаке, которая осознала вину, после того как укусила любимого хозяина. В конце концов, именно Стелла всегда извиняется, это она вечно ведёт себя недостаточно хорошо. Она прекрасно понимает это, а если забывает — виновата сама. Стэнли лишь напоминает ей, что нужно делать.
— Мне так жаль, дорогая, — шепчет он.
Её сердце стучит словно барабан, когда его рука скользит под ночную сорочку: обычную белую из прочного хлопка. Порой ей хочется подражать старшей сестре, но она понимает, что у неё нет ни денег, ни характера, чтобы носить чёрный шёлк. Когда мозолистые кончики пальцев проходятся по синякам, оставшимся после той ночи, она слегка морщится — кожа там по-прежнему очень чувствительная. Она разворачивается в его объятиях и, обхватив его широкие плечи, проводит пальцами по его коротким волосам.
— Я знаю, — отвечает она с дрожью в голосе. — Я знаю, что сама виновата. Не стоило так тебя доводить.
Стелла почти шепчет — потому что, как бы отчаянно ей ни хотелось этой близости, в глубине души она знает, что не заслужила её. Столь ранимое поведение Стэнли — драгоценно, но мимолётно, и она изо всех сил цепляется за этот момент, стараясь продлить его. А он так нежен… Стелла чувствует, как перекатываются его мускулы, как вздрагивает его тело, пока он помогает ей удержаться на подкашивающихся ногах и осторожно избавляет её от одежды.
— Всё в порядке, милая. — Он целует её в золотистые пряди, облепившие висок, скользит губами вдоль ушной раковины, спускается к шее, не переставая ощупывать её покрытое ушибами тело. А когда он прерывается и страстно впивается в её рот, она ощущает запах пота и дыма. — Всё хорошо, честно. Я правда не хотел настолько выходить из себя.
Стэнли продолжает говорить, как ужасно он себя чувствовал, когда его девочка так расплакалась, и что он совсем не хотел доводить её до слёз, и как он любит свою малышку. Он пытается успокоить её и одновременно помогает стянуть нижнее бельё. Сорочку снимать необязательно, можно просто задрать, обнажив кожу. Она жадно отвечает на поцелуи, обвивает руками его шею и плечи; палец Стэнли проходится вдоль лобка и ныряет между ног.
— Продолжай. Пожалуйста, — просит Стелла. Ей это нравится; и пусть её голос по-прежнему дрожит, но беспокойство постепенно улетучивается, ведь Стэнли понимает, что ей хочется ощущать себя маленькой и беззащитной.
Ей ещё многое предстоит, но сейчас её словно уносит куда-то, где ничего не имеет значения, кроме её ладоней, касающихся разгорячённой плоти Стэнли сквозь одежду в их душной, обшарпанной спальне. Она никогда не сможет почувствовать к другому мужчине того, что чувствует к нему. Сколько бы раз он ни причинял ей боль — в ней хотя бы есть цель и намерение. А она примирится с ней и снова кинется в его объятия.
Она вздрагивает, когда первый палец проникает внутрь, раскрывая её. В такие моменты всё сводится к желаниям Стэнли, и Стелла жаждет их исполнить. Она прикусывает влажную от слюны губу, еле держась на ослабевших ногах. Стэнли никогда не отличался терпением; двигая пальцами в ней, он прихватывает её за бок и укладывает на кровать. Она накрывает ладонью его щёку, пальцы касаются щетины — едва заметных жёстких волосков, оставшихся после бритья.
Когда он расстёгивает брюки и входит, у Стеллы перехватывает дыхание; сознание затягивает жарким маревом. Стэнли нетерпеливо гладит её через ткань сорочки, проходится по груди и бёдрам, прежде чем взять за талию и усадить к себе на колени. Она влажно дышит ему в шею, пока он размеренно двигается в ней. Её ноги деревенеют.
— Люблю тебя, Стелла, — шепчет он ей в волосы. Он предлагает ей перемирие (возможно, временное) — широкий (фальшивый) жест с его стороны, но она принимает его.
Назвать происходящее «заниматься любовью» — значит слишком всё упростить. Стэнли не то чтобы грубиян по натуре, но с ней он требовательный, ненасытный, то и дело приникает к её рту и кусает губы, пока они не опухают. Порой он бывает неуклюжим и слишком резко проходится ладонью по синякам, которые сам же и оставил, вырывая из Стеллы невольное «ой». Но ведь за это она его и обожает? Так и должно быть. Он любит её, даже если не всегда может это выразить. Иначе зачем он сейчас шепчет ей эти слова хриплым, полным желания голосом? Каждый его толчок внутри неё, каждый укус — это слог или слово на его языке.
Стелла подаётся ему навстречу, слушая, как его стоны наполняют комнату. Она счастлива, она счастлива, она счастлива. Стэнли прижимает её к себе, говорит, что любит её и прощает. И не важно, что твердят остальные, никто никогда не вызовет у неё таких чувств. Она умеет сглаживать углы, а если в процессе ушибётся до крови, то виной тому будет лишь её собственная опрометчивость.
Он резко кончает в неё и укладывает на кровать. Влажные от пота пряди обрамляют её лицо, из-под задранной ночной сорочки виднеется обнажённая грудь. Клубящийся внутри жар затопляет её целиком; полностью обессиленная, в объятиях Стэнли она чувствует себя совершенно невесомой. Именно это сокровенное наслаждение — цель, к которой она стремится, пытаясь получить его снова и снова.
***
Снаружи веет запахом увядших цветов, к которому примешиваются нотки дыма, грязи и подгоревшего жира. Недавняя эйфория улетучивается, Стелла лежит рядом со Стэнли, подавленная, изнывающая от угрызений совести. И когда вновь звучат извинения (они кажутся ей неискренними), она принимает их. Хлопоты по дому и забота о растущей внутри неё новой жизни — жизни, которую она пытается уберечь от гнева мужа (ведь если случится выкидыш, виновата будет она, оказавшись недостаточно сильной или неправой в очередной раз), — вымотали её, сделали покорной. Неудивительно, что она сходит с ума.
Широкая уверенная ладонь гладит её влажные от пота волосы.
— Стелла, милая, всё в порядка. Люблю тебя.
В и без того душной комнате становится ещё жарче, когда он прижимает её к своему горячему телу. Стелла невольно вспоминает тот раз, когда впервые познала плотские утехи. Это случилось в их брачную ночь, когда оба были поглощены страстью и всеми этими формальностями спонтанной, только-только зародившейся любви, когда он снял с неё то дешёвое кружево и назвал своей очаровательной малышкой, а она потянулась ему навстречу.
— Конечно, дорогой, — говорит она (почти) удручённо, хотя ей теперь намного лучше. — Конечно.
— Я никогда не хотел причинять тебе боль, честно. Ни тебе, ни ребёнку. Никогда, серьёзно.
Стелла знает, что он говорит искренне, иначе зачем бы он повторял раз за разом? Впрочем, иногда беспочвенная тревога настолько охватывает её, что она начинает думать иначе. Но Стэнли в конце концов всегда напоминает ей, как всё обстоит на самом деле: он совсем не виноват, это ей нужно вести себя лучше.
— Принесёшь мне лимонад, Стелла?
— Да, дорогой, принесу.
Ей приходится готовить его на лету и подавать в наполненном льдом стакане, стенки которого уже покрыты каплями конденсата. Лимонад получается не ахти, Стелла едва находит несколько лимонов. Ночная сорочка колышется от слабого дуновения посвежевшего вечернего воздуха, лаская её вспотевшую кожу, пока она режет лимоны, выдавливает сок и добавляет сахар в эту вязкую, комковатую бледно-жёлтую массу. Вкус получается не с кислинкой, а с горечью, которая почти заглушает сладость. Не сравнить с фруктовым льдом или розовым лимонадом, которые они с Бланш покупали в лавке, когда были маленькими и у них водились карманные деньги.
— Извини, — вздыхает она, протягивая лимонад Стэнли. Но тот кажется довольным и в несколько затяжных глотков осушает стакан. Никакого «спасибо» не следует, но медленно тающие кусочки льда, которым в итоге суждено обернуться озерцом тепловатой воды, говорят Стелле о многом.
— Ты ведь больше не сердишься? — спрашивает Стэнли непринуждённо, хотя в голосе слышны обиженные нотки: а вдруг он ошибается.
Стелле невыносимо видеть его недовольство, поэтому…
— Боже, да не злюсь я, не беспокойся, — выдыхает она безжизненно и, чуть отодвинув его руку со стаканом в сторону, кладёт голову ему на грудь. Она правда не злится, потому что каждый раз, когда она идёт к нему с извинениями, они мирятся самым чудеснейшим способом.
Но когда Стелла пишет или звонит Бланш, то об этом умалчивает.
А как иначе? Бланш её не поймёт — если честно, никто не поймёт. Никто не знает её любимого Стэнли так, как она. Это не жестокость, ей-богу, нет. Это даже близко не жестокость, ведь в итоге она всегда заглаживает свою вину перед ним.
Очень в характере (и я прекрасно понимаю Северуса, невозможно же спать, когда светло, особенно если ты привык к подземельям)! Там явно светает ужасно рано, это да! И завтрак сейчас важнее плана)
удачи написать вратей меня ))
