Существовали ли транс викинги? (Спойлер: да, конечно!)
Когда я вошла в зал исламской галереи в Британском музее, Арби уже был там — ждал, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он посмотрел на меня с самодовольной улыбкой и погладил свою чёрную бороду. Я открыла рот, чтобы объявить важную новость, но слова застыли у меня на губах. Мои руки дрожали, когда я оглянулась на любимую мозаику Арби с узорами эпохи Аббасидского халифата. От волнения мои руки буквально тряслись.
— Серенити! — позвал он меня. И это было не советом успокоиться. Нет, это моё имя — Серенити, и я получила его благодаря ему.
Когда год назад мне нужно было менять документы, Арби сопровождал меня вместе с мамой. Официально он был старым другом семьи и моим репетитором по математике. Неофициально — он ненавидит математику, обожает исламскую историю и хотел устроиться на работу в Британский музей, ради чего я подтягивала его по европейской истории. Женщина в офисе спросила меня, какое у меня будет новое имя. Конечно, я знала: это было Сиф (да, я «скромна» настолько, чтобы назвать себя в честь северной богини). Но я была так взволнована, что бормотала себе под нос начало «Старшей Эдды», раскачивая головой, как на метал-концерте. Арби сказал, что я — «сама безмятежность». Когда женщина снова спросила, какое имя я хочу видеть в документах, я открыла рот — и слово «Серенити» вырвалось раньше, чем я успела подумать.
Я помню эту пустоту. Старое имя: Уильям. Новое имя: Серенити. Маме пришлось подписать документы. По какой-то странной причине я умоляла её об этом.
Так что я — Серенити. Приятно познакомиться. Мне тринадцать (почти четырнадцать), я аутичная транс-девочка и одержима викингами.
Что значит быть тринадцатилетней транс-девочкой? В моём случае это значит, что я выгляжу как девочка и всю жизнь чувствовала себя девочкой — сколько себя помню — но все остальные сомневаются в том, что я существую. Сейчас в медиа много говорят о транс-детях, но почти не говорят с ними. Что значит быть аутичной? Это значит всё во мне, потому что это определяет то, как я думаю, воспринимаю культуру и общаюсь с другими людьми.
Арби тоже аутичен, хотя он «лучше» меня умеет маскироваться. Так что быть аутичным — это ещё и про то, кого ты выбираешь в друзья. И про то, как ты относишься к своим интересам. Потому что викинги — это, по сути, вся моя жизнь. Но что значит быть тринадцатилетней девочкой, увлечённой викингами? Это значит, что ты можешь проводить дни и ночи в захватывающем поиске истинного значения древнескандинавского слова и публиковать почти дюжину исторических статей на академических сайтах — но при этом, когда ты говоришь, что интересуешься викингами, в лучшем случае люди думают, что ты имеешь в виду сериал «Викинги». В худшем — что речь о Marvel.
Но теперь у меня были важные новости, которые должны были всё изменить. Я хотела подойти к Арби и сообщить их торжественно, по-взрослому.
— Мою книгу о жертвоприношениях и обрядах blot у викингов собирается опубликовать издательство Кембриджского университета.
Я ещё не рассказала об этом маме, хотя использовала её старый аккаунт, чтобы отправить книгу издателю. Но я уже представляла, как расскажу об этом Арби и попрошу его об одной большой услуге. Я даже составила список.
«Хорошие стороны того, что мою книгу опубликуют:
1. Мои первые академические книги выйдут ещё до окончания школы.
2. Это хорошо для моей карьеры. Моё новое имя станет известным.
3. Я ломаю стереотипы! Мир увидит, что девочки — и даже аутичные транс* девочки — могут писать о серьёзных вещах.»
И
«Плохие стороны того, что мою книгу опубликуют:
1. Мои первые академические книги выйдут ещё до окончания школы.
2. Никто не будет воспринимать меня всерьёз из-за моего возраста и прочего. Люди подумают, что эту книгу написал кто-то за меня.
3. Моё новое имя станет известным и будет связано с этим отстоем».
Казалось, что плохого больше, чем хорошего, и это никак не было связано с самой книгой. Вот почему мне нужна была помощь Арби. Потому что нет, нет, нет — теперь я понимаю: я не буду использовать своё имя. Лучше попрошу Арби разрешить опубликовать книгу под его именем. Он согласится. Он должен согласиться. Или хотя бы сможет попросить маму разрешить мне опубликоваться под её именем. Он стал почти как приёмный сын для моей мамы после того, как его родителей убили российские оккупационные войсками в Чечне, и мама помогла ему, студенту университета, получить политическое убежище. Мы — семья. Он единственный человек в моей семье, которому я по-настоящему доверяю. А члены семьи ведь помогают друг другу, правда?
Я посмотрела на него. Время тянулось медленно. Люди ходили по залу, разглядывая стены, которые для них ничего не значили, какие-то мозаичные узоры из старых мечетей. Моё сердце билось громче, чем мелодия We Wish You a Merry Christmas, доносившаяся из наушников какого-то пожилого мужчины — она «спорила» с O Holy Night, звучащей из наушников его внучки. Почему люди всегда думают, что всем обязательно хочется слушать их музыку? Ах да — потому что Рождество, и «рождественский дух» должен присутствовать даже в арабской галерее. На мгновение я представила, что будет, если я включу свою музыку на такую же громкость.
У меня есть собственная блэк-метал-группа из одного человека — Algiz. В последнем отзыве мою музыку назвали «тёмной и демонической». Тексты — о древних временах, богах и борьбе с христианством во имя старого пути. Особенно я люблю писать тексты на Рождество. И да, я понимаю: я аутичный человек, который интересуется викингами и язычеством — и у меня есть сольный блэк-метал-проект со «студией звукозаписи» в мамином подвале. К слову о стереотипах. Может, я не так уж хорошо их разрушаю. Вообще, может, я не очень хороша ни в чём — как раньше думали мои школьные учителя. Не то чтобы они читали мои научные статьи или слушали мою музыку — им ведь ничего не важно, кроме школьных оценок и «правильного поведения». А быть аутичной и транс — уже само по себе «неправильно». И я не хочу быть тем «фриком», которым уже являюсь. Поэтому у меня как будто двойная жизнь.
Арби — единственный, кто хорошо знает обе стороны моей жизни, и мне нужно было, чтобы он помог их сохранить. Он лучше всех понимает, что значит быть подростком-учёным — он сам был таким в моём возрасте. Он должен что-нибудь придумать для людей из Кембриджа, чтобы уладить юридические вопросы, и тогда официально это будет его книга. Он должен обрадоваться. Это хорошо для его карьеры. По крайней мере, я на это надеюсь. Но он уже был занят — объяснял человеку с выбритыми висками основы исламского искусства.
— …Согласно исламскому праву, по крайней мере в его традиционной, консервативной интерпретации, запрещено изображать людей и животных, поэтому здесь так много узоров.
Его глаза сияли, как всегда, когда он говорил об исламском праве, искусстве и вообще обо всём, связанном с исламом.
Но собеседник не выглядел впечатлённым.
— Ага. Конечно. Как странно, — сказал он безразлично. — Какое глупое, ненаучное ограничение.
В этот момент из его телефона вдруг заиграла какая-то песня Sia.
Он схватил телефон и закричал:
— Ой! Прости, я же говорил тебе раньше, Джесс! Я просто не могу пойти сегодня на концерт из-за моего гороскопа. Что? Да-да, звёзды говорят, что это принесёт неудачу… да не смей делать вакцину от COVID — это всё заговор иллюминатов!
Я посмотрела на Арби, он посмотрел на меня — и мы рассмеялись, закатив глаза.
— Иногда мне кажется, что я живу в ситкоме… — Арби сделал паузу. — Ладно. Так что за большие новости?
Я открыла рот, думая, как лучше сказать: «меня опубликуют» или «мою книгу опубликуют», как вдруг мужчина в красивом пальто с TARDIS подскочил к нам, улыбнулся Арби и выпалил:
— Счастливого Рождества!
Арби улыбнулся в ответ:
— Спасибо… но я мусульманин, я не праздную.
— Простите, — сказал тот человек.
— Всё в порядке… — ответил Арби.
И тут, как будто этого и ждали, другой мужчина — с блондинистыми волосами, голубыми глазами, длинной бородой и руническими татуировками — внезапно возмутился:
— Почему она должна извиняться? Это война против Рождества! Я вообще не понимаю, почему люди сейчас так зациклены на идентичностях… Почему эта выставка вообще должна быть про политику, про антиколониализм, если она об истории?!
Мне показалось, что он слегка пьян. А может, и не слегка. Я увидела, как у Арби опустились плечи, когда тот мужчина упомянул «колониализм».
Как я уже говорила, Арби — чеченец. Его родина ведёт четырёхсотлетнюю борьбу против российской агрессии. Его дом разрушили российские бомбы вскоре после того, как Россия напала на независимую Чеченскую Республику Ичкерия в 1994 году. Его родители и сестра были убиты. Его страна сейчас под оккупацией. Так что да — колониализм для него очень личная тема. Это не просто история, как думает этот идиот! Для некоторых людей — например, для чеченцев и уйгуров — это про настоящее. В любом случае.
И тогда я решила заступиться за Арби — так же, как он раньше заступался за меня. Я знала, что у него нет права спорить с посетителями музея, иначе его уволят. Ну что ж, хорошая сторона того, что я там не работаю — меня никто не может уволить.
— Простите, но история — это политика! — сказала я.
— О, да? И ты… кто? Девочка… мальчик? — спросил «слегка пьяный» мужчина.
На мгновение мне стало стыдно, что я недостаточно «похожа» на девочку. Но затем я попыталась избавиться от внутренней трансфобии — хотя бы внешне.
— Я транс-девочка, — сказала я с гордостью, несмотря на то, что обычно опускаю слово «транс».
— Транс-девочка? Так это девочка или мальчик? Я имею в виду, кем ты родилась? — усмехнулся он, сморщив нос. — Извини, но в наше время всё слишком сложно с этими гендерами и «воук»-идеями.
Я улыбнулась, глядя на его рунические татуировки. Внезапно я едва сдержала смех.
— А вы знали, что среди викингов были квир-люди? — спросила я. Он посмотрел на меня так, будто я призрак Рождества прошлого. Хотя, скорее, в моём случае — призрак Йоля прошлого.
— Да, были, — продолжила я уверенно. — Потому что они существовали всегда. Просто мы о них не знаем. Например, когда находят могилу с полным набором воина и похороненную там женщину. Как определить — это женщина или транс-мужчина?
— Ну вот, опять начинается… — закатил он глаза.
И словно в поддержку, персона с какими-то значками, похожими на TERF, на сумке добавила:
— Не стоит лишать сильных женщин-воинов их истории.
— Да, это верно, — сказала я, вспоминая, что писала в своей книге. — Мне всегда было интересно: почему никто не сомневается, что это воин, если находят мужской скелет с оружием, но как только находят женщину с тем же — сразу возникают вопросы?
— Вот видите, — торжествующе улыбнулся тот человек.
— Да, но я также вижу, что нельзя отрицать существование квир-людей. Транс-люди существуют столько же, сколько существует человечество — значит, статистически среди викингов тоже должны были быть транс-люди.
Персона со значками фыркнула и ушла. Но «рунический» не собирался так просто сдаваться.
— В древнескандинавском нет слова «транс», — начал он.
— Да, насколько нам известно. И в древней Скандинавии точно не было слова для «бонобо».
— Причём здесь бонобо?
— А причём тут слова? Бонобо существовали, даже если викинги не знали, что это такое. Как и гравитация, атомы и аутизм. И транс-люди, конечно, — вздохнула я. — Вы знаете историю из «Þrymskviða»? — спросила я.
Он моргнул в ответ.
— «Þrymskviða»? — переспросил он и снова моргнул, словно проверяя, не исчезну ли я.
— Да, из «Старшей Эдды».
— Конечно! — сказал он серьёзно. — В этой истории Тор переодевается женщиной, чтобы вернуть свой молот. И он это ненавидит! Он прямо об этом говорит. Он ненавидит всю эту квир-ерунду, как любой нормальный мужчина.
Арби улыбнулся, понимая мой приём. А я постаралась выглядеть такой же серьёзной, как каменные статуи в соседнем зале.
— Вы абсолютно правы, — сказала я торжественно.
— Вот видите? — усмехнулся блондин с голубыми глазами.
— Но что насчёт Локи? — спросила я.
— Что? — он уставился на меня и снова моргнул — теперь, кажется, отчаянно надеясь, что я исчезну.
Я вздохнула и процитировала поэму на древнескандинавском — тот момент, где Локи соглашается переодеться женщиной.
— Он переоделся служанкой Тора. Он мог отказаться, но не стал, — добавила я.
— Это чушь! Ты хочешь сказать, что Локи мог быть квиром?
— Я? — невинно посмотрела я. — Говорю, что бог, который превратился в кобылу и родил жеребёнка, мог быть квиром? Как я смею…
В этот момент я сама почувствовала себя трикстером. И мне это нравилось.
— Ты… ты… — начал он. — Ты просто ребёнок! Ты ничего не знаешь!
— Правда? Хорошо, — сказала я, глядя на его руку. — А что написано на твоих татуировках?
— Дейв! — гордо ответил он. — Это моё имя.
— Нет. DLGR, — сказала я.
— Я сказал — Дейв, — повторил он, отчётливо произнося каждый звук.
— Может, ты и Дейв, но твоя рука говорит DLGR. Вот, — я выхватила телефон из рук Арби и нашла нужные символы. Простая транскрипция, страницу с которой я могла бы найти даже во сне. Он посмотрел на экран — потом на меня — и моргнул. Похоже, он мечтал проснуться. Я заметила, что за нами наблюдает не только Арби. И что Дейв — ой, простите, DLGR — не отрывает взгляда от моего телефона.
— Жаль, что мальчик с таким потенциалом — чёртов пидор, — сказал он. — Отвратительно…
— Я вынужден попросить вас уйти, — начал Арби.
— Отвратительно! — повторил тот, всё ещё глядя на экран.
— Я вызову охрану, — Арби шагнул вперёд.
— Всё нормально. Пусть DLGR говорит, — сказала я.
— Algis! — вдруг воскликнул DLGR, глядя на мой телефон. — Ты слушаешь Algis!
Я радостно захлопала в ладоши.
— Ты тоже? — с надеждой спросила я. Единственное, что могло бы сейчас его «реабилитировать» в моих глазах — это если он фанат моей музыки.
— Ну да, конечно! Крутые ребята!
— Спасибо. Вообще-то, «чувак», — спокойно поправила я его, — это я. Это моя группа.
DLGR посмотрел на меня так, будто собирался ударить. Его глаза расширились:
— Нет, ТЫ не можешь быть вокалистом!
— Могу. Я всегда им была. С самого начала, — я указала на Арби. — Арби помогает мне немного менять голос и…
— Но Algis не про такие вещи! — перебил он, глядя на Арби. — Скажи ему, пожалуйста, скажи, что это неправильно. Ты же мусульманин, да? Я, конечно, не фанат всей этой фигни, но мусульмане же ненавидят квир-людей, у вас в религии убивают трансгендеров, да?
Я глубоко вдохнула, мысленно передавая Арби свою «мантию трикстера». Потому что я знала, что сейчас будет.
— На самом деле, — сказал Арби, — в исламе есть термин для людей, которые не являются полностью «женщиной» или «мужчиной». Например, для тех, кому могут потребоваться медицинские операции. Их называют хунта. Этот термин известен со времён Пророка, мир ему, — сказал Арби, переключившись в режим «исламского учёного™». — Более того, существует фетва одного из старейших исламских университетов в мире, разрешающая переход…
Я же говорила? Арби — не просто преподаватель математики, который каким-то образом устроился в Британский музей. Его первое образование — исламские науки.
— Вы хотите сказать… — начал DLGR.
— Простите, я не представился. Меня зовут Арби Магомедов. Я изучал фикх — то есть исламское право — в университете Аль-Азхар в Египте. На следующей неделе я буду читать лекцию о гендере и семейном праве в исламе — не хотите прийти? — сказал Арби, протягивая бедному, растерянному и пьяному DLGR свою визитку.
— Я… простите, я… — он сделал несколько шагов назад, будто рука Арби была в огне. Затем мужчина резко развернулся и бросился к выходу из зала. Я моргнула. DLGR исчез. Раздались аплодисменты. Мы с Арби переглянулись и поклонились, как будто стояли на сцене.
— Отлично сработано, — сказал кто-то.
— Спасибо вам за это, — добавил человек с ярко-зелёными волосами. — Моя младшая сестра интерсекс — и транс — и… — он нахмурился и замолчал.
— Моя тоже, — сказал Арби, глядя на меня.
— Так здорово, что кто-то готов противостоять буллингу, — улыбнулся тот человек.
— Да, — серьёзно согласился Арби. — Это так.
Мне захотелось понять, о ком он думал — обо мне? Или о своей младшей сестре? Седе. Хунта. Её убили российские солдаты во время Второй чеченской войны. Именно из-за неё Арби много лет назад поехал в Египет изучать исламское право. И именно из-за неё он встал на мою сторону, когда я каминг-аутнулась перед родителями. Я помню, какой невежественной я тогда была. Мне казалось странным, что именно Арби — самый религиозный человек из наших семей — поддержал меня. А теперь он, чеченец, объясняет британским родителям, особенно мусульманским, почему «корректирующие» операции для интерсекс-детей — это плохо. Аутичный «гиковатый» парень из культуры, где говорить о гендере и сексе считается хуже, чем думать, что «DLGR» читается как «Dave» на древнескандинавском.
— Как ты? — спросила я, забыв, что Арби — из тех людей, кто действительно отвечает на этот вопрос.
— Хорошо, — улыбнулся он. — Знаешь что? Даже больше чем хорошо. Мой литературный агент сказал, что моя книга будет успешной. И я посвящу её тебе. И моей сестре Седе.
Он тоже пишет книгу — о войне в Чечне и о том, как западные правительства её игнорировали. О том, как мало изменилось для чеченцев даже после того, как Россия напала на Украину.
— И ещё — люди Кадырова наконец отпустили моего Даги и тётю! Они снова дома, — сообщил он.
Я глубоко вдохнула, снова ощутив странное чувство от этого «по-чеченски» спокойного тона, с которым Арби говорил о преследованиях в оккупированной Чечне. У него всегда так: спрашиваешь «как дела?», а он отвечает: «Сегодня хорошая погода. Я потерял кошелёк. И да, моих бывших соседей похитили, потому что их сын пошутил про Путина в школе… Нет, никто не знает, где они». Буквально так. Я ненавижу, когда он говорит об этом как о чем-то обыденном. Может, для него так и есть. Примерно месяц назад его тётю и двоюродного брата Даги, которых он не видел много лет, похитили. Люди Кадырова — оккупационный режим в Чечне — фотографировали их голыми и пытали на камеру. Всё из-за того, что Арби писал о российских преступлениях в соцсетях. И из-за его книги. Раньше пророссийские силы делали то же самое — похищали целые семьи, выдавая это за «традиции» чеченцев. Сейчас его семья снова дома. Но надолго ли?
— Вау… это… это замечательно, — сказала я.
— Да, — он застенчиво улыбнулся. — Итак, какие у тебя большие новости?
Я посмотрела на него, и вдруг мои «большие новости» уже не казались такими уж большими. Но теперь я точно знала, что сказать. Не то, что собиралась сказать раньше — совсем не то.
— Мою книгу опубликует Кембридж. И я буду использовать своё настоящее имя — Серенити. Ты попросишь своего агента помочь мне с юридическими вопросами? Ну, потому что я несовершеннолетняя, и всё такое.
— О! Конечно! Это великолепно! — воскликнул Арби.
— Спасибо!
— Я так рад, что ты решила говорить за себя сама, — сказал он.
— Конечно! А как иначе? У меня отличный учитель! — И это правда. Конечно, этот учитель не знает о моих страхах. И не узнает.
Мы начали планировать наше «анти-рождественское» празднование в Costa. Каждый год 24 декабря мы берём праздничные напитки и поднимаем тост. Это наша маленькая семейная традиция. Я уже знала, что хочу сказать кофейный тост. Когда-то я читала статью под названием «Риски и смелость быть первым». Я не помню, о чём она была, но помню это чувство. И мой тост будет таким: «за смелость быть первым». Первым чеченцем, который заговорил об интерсекс-детях и одновременно писал книги о политических потрясениях на родине — несмотря ни на что. Или первой тринадцатилетней аутичной транс*-девочкой, написавшей книгу о викингах.
— Они поймут, что колониализм — это не только прошлое, — сказала я, указывая на людей вокруг.
— Они привыкнут к тому, что аутичные дети и транс*-дети играют металл, пишут исторические книги и вообще делают всё, — ответил Арби, словно прочитав мои мысли.
Мой аутичный «брат», не связанный со мной кровью. Потому что он понимает. Так начинаются изменения в обществе. Иногда нужно просто начать — а дальше продолжат другие.
