Итак, мы остановились на том, что Рей разговаривает с медсестрой Кайдел. И тут двери открываются, и входит глава отделения.
Он нес в руках огромный рулон со свернутым транспарантом и сосредоточенно высматривал нечто неведомое под навесным потолком, прежде чем заметил нужную нишу. Махнув рукой ушедшим вперед рабочим, руководитель что-то сказал, и уже через десять минут под удивленным взглядом ничего не понимающей Рей, через весь коридор протянулся плакат.
Вот тут хороший пример, как автор виртуозно скрещивает ПОВы персонажей и выводит свою породу нечитаемых кадавров. «Высматривал нечто неведомое» - это точка зрения Рей (она не знает, что он высматривал), «прежде чем заметил нужную нишу» - это точка зрения главы отделения (Рей не знает, какая ниша ему нужна, и вообще, что ему в принципе нужна какая-то ниша, это знает только глава отделения).
Вы сейчас можете сказать, что чтец просто поймал и выебал пробегающую мимо мышь. Но. Проблема в том, что мыши эти тут везде, мыши эти лезут из всех щелей, из мышей состоит весь текст, и они все время пытаются коллективно выебать читателей. Так что я просто показываю на примере, как наш мозг вынужден постоянно совершать какие-то странные кульбиты. Иногда они хорошо заметны, иногда нет (как в этом случае), но от текста вас укачивает именно поэтому – ваше внимание постоянно переключается, вы все время то зависаете над какой-то новой внезапной метафорой, которая выскакивает на вас, как гопник из-за угла, то ищете потерянную логику, то прыгаете из головы одного персонажа в голову другого, то просто пытаетесь понять, что вообще происходит и что хотел сказать автор.
(Про то, что «махнув рукой ушедшим вперед рабочим» первым делом воспринимается как «помахал ручкой пока-пока», я уже даже не буду, мелочь.)
На транспаранте было написано, что в больнице состоится какой-то симпозиум по нейрохирургии. Дальше следует путаный и нудный диалог с Кайдел (если начать его разбирать, мы зависнем здесь до следующего утра), и из диалога мы (с большим трудом) понимаем, что симпозиум вроде как коварно подстроил Люк Скайуокер, чтобы хвастануть своей ученицей.
Кусок этого мастерски написанного диалога все-таки приведу:
— Говорят, из Монреаля прикатит какая-то суперважная шишка. И поскольку последнее выступление до обеденного перерыва закончится аккурат перед твоей операцией, то… — Кайдел игриво вздернула брови, а Рей застонала. — То думай сама, сколько старых маразматиков во главе с главным снобом придут плевать тебе под руки. И это я молчу про придурков с камерами, которые наверняка забудут выключить вспышки.
Чтец вообще не понял логики и связи. Симпозиум – и что? Почему плевать под руки? (И что это вообще за выражение такое? Есть «смотреть под руку» или «лезть под руку» в значении «мешать, нервировать», а «плевать под руки» - это что?) Кто этот главный сноб? Если это шишка из Монреаля – то почему сразу сноб, может, он милейший дедушка?
Ок, Рей предстоит провести операцию, но что – на нее попрется весь симпозиум во главе с суперважной шишкой из Монреаля? Разве это норма для больницы? Да еще и пускать туда журналистов? (Чтец не врач и не в курсе, как устроены такие вещи, так что поправьте, если знаете, но кажется странным, что какие-то левые люди пойдут вдруг смотреть, как кто-то кого-то оперирует. Да еще и без предупреждения. У больного так-то тоже согласие нужно спросить, нет?) Если имелось в виду, что у Рей какая-то показательная операция, на которую могут прийти посмотреть посторонние люди, то почему об этом нигде не говорится нормально и четко? Почему персонажи говорят на каком-то своем языке, совершенно не понятном постороннему и невовлеченному читателю (а это, вообще-то, первая глава! Читатель в принципе еще не в теме)? Что вообще происходит? (И так написан весь диалог, весь!)
Черт! Унявшаяся было тревога вспыхнула снова, пробежав по спине липкой испариной, а Рей нервно отбила желтым носочком рваный ритм.
Тут чтец заплакал. От бессилия.
Испарина пробежала по спине, а Рей взяла какой-то желтый носочек и отбила им ритм.
Во-первых, испарина никак не может пробежать. Испарина – это выступающий пот. Массово, так сказать, выступающий. Капельки пота в большом количестве. Пробежать может (по спине) холодок, струйка пота (когда пота уже скопилось много и он стекает). Но испарина всегда выступает, или человек (его лоб, спина) покрывается испариной. Но никуда испарина не бежит!
Желтый носочек тоже пришел к нам из неоткуда – нет, потом вы понимаете, что речь идет об упоминаемых выше хирургических тапках, но можно это обозначить в предложении? Потому что у слова «носочек» есть еще другое значение! Потому что «желтый носочек» звучит так, как будто все остальное у ботинка, возможно, не желтое. Можно же написать «отбила рваный ритм носочком желтого тапка»?
И вишенка на тапке этой фразы – союз «а», всунутый сюда, видимо, под нашептывание анаши со святого Лаврения. «А» - это противительный союз, его употребляют, когда хотят что-то противопоставить или сопоставить. Когда пишут о разных действиях. Люк пришел к ждунам, а молоко кончилось. Автор пишет, а чтец читает (рыдая). «А» может употребляться и как соединительный союз, если вам нужно добавить что-то к фразе в значении «а также», но в нем всегда есть идея сопоставления и противопоставления. Разделения!
Но здесь как он может оказаться? Тревога вспыхнула, испарина пробежала, а Рей отбила ритм? Зачем это разделять? Почему? Ведь понятно же, что все это – описание одного состояния: тревога, испарина, Рей отбивает рваный ритм. То, что Рей нервно постучала тапком, - это следствие той самой тревоги, ее проявление. Тут не может быть противопоставления! Не может! Тут обязан быть союз «и»! И это не выебанная мышь, нет, это хтонический ужас чтеца перед человеком, который вроде бы носитель русского языка, но почему-то не чувствует таких элементарных вещей!
(Извините, трясет, сейчас водички глотну)
Далее еще немного укачивающего диалога с Кайдел, Рей узнает, что один из ее пациентов очнулся после операции, и отправляется его проведать.
Быстро продезинфицировав руки из диспенсера на стене, Рей коротко постучала и вошла в палату, которая уже золотилась полосами утреннего солнца.
— Bonjour, monsieur Josher!
Бонжур, епта (с)
Автор опять демонстрирует нам свое мастерское владение французским. Аж три слова! В предыдущем обращении к Кайдел имя не переводили, а тут прямо прогресс! Целый monsieur Josher добавился! Браво, автор!
Полный мужчина лет сорока с опухшим из-за недавней операции лицом и перебинтованной головой попробовал сесть, но был тут же остановлен.
Силой.
Привычно взяв пульт, Рей приподняла спинку, а сама одной ногой подтянула поближе стоявший около двери табурет. Шум колесиков привлек внимание мистера Джошера. Он глянул вниз — туда, где обутая в желтую обувь нога уперлась в металлическую опору кровати — и удовлетворенно кивнул.
Рей продолжает демонстрировать свои джедайские умения и растянулась в шпагате.
— «Вишенки».
Рей приподняла брови, отвлекаясь от чтения записей ночной смены, и взглянула на своего пациента.
— Что, простите?
Она говорила на французском с рождения, но прямо сейчас невольно засомневалась в своих языковых способностях, отчего перешла на английский.
Засомневалась, что носитель французского поймет ее французский и перешла на английский. Так он ее лучше поймет, само собой. Особенно если вдруг не говорит на английском.
Опять идет нудный диалог, в котором снова вспоминают про «вишенки» и восхваляют таланты Рей.
— Что же, как я вижу, речевые навыки интактны, — торопливо перебила Рей, не желая в очередной раз выслушивать сентенции о бездарностях, яблоках и яблонях, а потом еще целый кювез стереотипов.
Кювез стереотипов. Все помнят, что медики мыслят медицинскими метафорами? Вот, еще раз посмотрите и запомните.
Потом идет еще чуть диалога, где опять повторяется тема, что Рей самая волшебная и «вишенки» у нее волшебные, и она наконец выходит из палаты.
(Зачем в принципе был нужен весь этот нудный кусок с посещением больного – знает только анаша со святого Лаврения.)
Дальше Рей опять возвращается куда-то туда, где они сидят с Кайдел, и занимается какими-то своими делами (все это описано предельно нудно, чтец не цитирует, бережет вас, аноны, цените это).
Дальше наконец какое-то действие пошло.
Три больших оконных проема занимали всю стену маленькой ординаторской и открывали вид на парковку перед главным входом больницы. Их пластиковые контуры всегда гарантировали тишину для врачей и пациентов, однако, прямо сейчас стекла в этих современных герметичных рамах заходились мелкой дрожью. А та перескочила с окна на подоконник и побежала по бетонному полу, где ввела в резонанс карандаши на рабочем столе.
Чтец введен в резонанс вместе с карандашами.
Потому что автор смело может открывать учебный курс для желающих «Как сотворить кадавра из самого простого предложения». Зачем опять лепить сюда союз «а»? За что? Предыдущая фраза закончилась словом «дрожь», зачем начинать следующую фразу с заместительного?
Молча переглянувшись, Рей и Кайдел не сговариваясь ринулись к одному из окон. Следом за ними на происходящее решил поглазеть весь оказавшийся в ординаторской персонал, а потому, подобно сгусткам на стенках пробирки, они налипли на подоконники.
Вам тоже уже плохо от изящных медицинских метафор? Терпите.
(Хорошо, что автор милосердно не уточняет, сгустки какой именно субстанции налипли на стенки.)
Как выяснилось, стекла звенели от громкой музыки, в сопровождении которой на стоянку больницы влетел дерзкий спорткар.
— И что это за шарабан? — спросила в наступившей тишине Кайдел.
Рей хотела было укоризненно взглянуть на коллегу, все же оскорбление людей, какими бы засранцами те ни были, не вписывалось в медицинскую этику, но не сдержалась и прыснула.
А «шарабан» - это оскорбление человека? Чтец не понял. Или в альтернативном русском автора слово «шарабан» значит «мудак» и употребляется как ругательство?
Вопрос со звездочкой: при чем тут медицинская этика? Кто-нибудь понял? Врачам вообще никого никогда нельзя ругать или что?
Из шарабана кто-то вылез (спойлер: Кайло)
Замелькали вспышки, потянулись руки с диктофонами, и в этот момент вдруг стало до смешного очевидно, насколько высок оказался их невоспитанный гость.
Их – это рук, получается?
Его голова поплавком торчала над морем окруживших его людей. Черт возьми! Да он был длинный настолько, что в его рост легко уложились бы две Рей, стоявшие друг на друге. От этого она снова фыркнула, и раздавшиеся шутливые вопросы доказали, что ей не показалось.
— Баскетболист, что ли?
— Не похоже. Те, вроде, помассивнее будут.
Честно признаться, чтец сначала думал, что речь идет о Чубакке. Понимаю, конечно, что подчеркнуть рост Адама Драйвера должен любой уважающий себя автор, но все же Адам Драйвер ростом 190 см, а не 240. (Потому что в Дэйзи Ридли, к слову, 170 см роста.) И выделяется Адам в толпе не столько из-за очень высокого роста (бывают люди и повыше), сколько из-за того, что он как раз массивный и здоровый шкаф. А вот баскетболисты, напротив, обычно длиннее тех самых 190 см, но не всегда такие массивные, как Адам.
(Не будет доебываться до изнасилованного запятыми «вроде», но, к слову, несмотря на огромное количество указанных в шапке гамм, гэнг-бэнг со знаками препинания тут случается регулярно.)
Рей и Кайдел обсуждают явление Кайло.
— Тоже мне, сыч-переросток, — проворчала медсестра и почти упала в стоявшее рядом кресло.
— Пожалуйста, перестань злословить. Ты же знаешь, я против сплетен, — тихо откликнулась Рей и вновь постаралась сосредоточиться на едва ли заполненном бланке с классификацией грыж желудка. — Как минимум, это не этично.
Сыч-переросток – это уже сплетня? Не понял. Наверное, по той же логике, что и «шарабан» - оскорбление.
Дальше они продолжают нудно его обсуждать, и Кайдел заявляет, что у него высокомерный взгляд.
— Ну откуда ты можешь знать про взгляд? — Рей закатила глаза. — Если видишь с такого расстояния, срочно переводись в радиологию.
Насколько чтец знает, в радиологии ценится возможность просветить предмет насквозь, а не способность хорошо различать предметы с дальнего расстояния. Но… логика и этот текст, как мы знаем, связаны особыми отношениями – они вечно стремятся друг к другу и вечно друг друга не догоняют.
Поговорили еще немного, снова вернулись к делам.
Об утреннем происшествии с неведомым пациентом и его кричащей машиной вскоре забыли, сосредоточившись на текущих проблемах, и день снова попытался встать на объезженные рельсы рутины.
Объезженные лихими наездниками с Дикого Запада, надо думать. Верхом на поездах. Есть выражение «накатанные рельсы». Чтец бы со скрипом согласился даже на «наезженные». Но… вы уже все понимаете сами.
В целом жизнь отделения ничем не отличалась от обычного понедельника, кабы не растяжка во всю ширину коридора с эмблемой и названием неожиданного симпозиума.
Совершенно непонятно, почему из текста, полного амбициозных ветров, кювезов, симпозиумов и французского языка в Квебеке, вдруг выглядывает сибирская бабушка Агафья со своими просторечными грибами. Откуда взялось это «кабы»? Зачем оно здесь? Почему? Чем помешало нормативное «если бы»? Нет ответа.
Наконец приезжает Люк, и Рей идет поговорить со своим наставником. Болтают о делах. Очень долго и нудно.
— Вовсе нет. Хотела сказать, что у мистера Джошера полностью восстановилась речь, — ответила Рей по-английски.
Так повелось с самого начала сотрудничества — Скайуокер тренировал свой прононс, а она никак не дающуюся грамматику неродного для себя языка. Потому все их общение состояло из невероятной смеси французской и английской речи, на которую уже давно не обращали внимания ни пациенты, ни тем более персонал.
Погодите. Чуть выше по тексту Рей перешла с французского на английский, потому что была не уверена в том, что нормально говорит на французском. А тут получается, что на английском она еще хуже говорит? А есть вообще язык, который для Рей родной и на котором она говорит нормально?
(Задняя парта подсказывает нам, что, возможно, автор настолько селфинсертится в Рей, что у той тоже началась беда с языками.)
— Я не просто так затеял эту конференцию, — начал профессор, и Рей вернулась в стены маленького кабинета. Тем временем Скайуокер пару раз качнулся на скрипящем кресле, огладил торчащую бороду и поправил темный галстук, что змейкой свернулся на появившемся в последнюю пару лет животе.
Опять это «тем временем», за чтооооо. Чтец бьется головой в стену шахты. Рей возвращалась в стены кабинета? А профессор Скайуокер в это время ждал ее и качался в кресле? Долго возвращалась, похоже. Но даже если у них там все по заветам «Начала», и Рей сто лет возвращалась из чертогов разума, тут должно быть тогда уж незаконченное прошедшее время!
Тебе не хватает практики неотложных случаев. Оперировать мозг — это прекрасно и очень красиво, но, к сожалению, человек слишком сложен и хрупок. А потому, несмотря на пройденную программу, я хочу, чтобы ты снова отправилась в травматологию. Но теперь уже как хирург, а не студент.
Вы поняли, при чем тут хрупкость и сложность человека? Чтец тоже не понял. Как это связано с тем, что оперировать мозг – это красиво? Логика одиноко кричит в шахте, умоляя освободить ее. Прости, логика, но я не смогу пробиться к тебе. Ты замурована в этом тексте навечно.
Из долгого, путаного и нуднейшего диалога мы узнаем, что Люк хочет перевести Рей в Монреаль под руководство своего племянника. С которым у него сложные отношения. Кайло виноват в том, что Люк хромает, а хромает Люк, потому что попал в аварию. А Кайло тоже там каким-то боком, то ли не помог, то ли не так помог – нет, толковых объяснений нет и найти их невозможно, одни только туманные намеки.
На этом заканчивается первая часть главы, по чтецу в истерике бегает испарина, а желтые носочки отбивают ритм по его мозгу. Не знаю, смогу ли продолжать, аноны, там вышла уже третья глава, и мне страшно.
)
