Им было страшно жить вдвоем, потому что дом рассыпался, этажи между первым и последним были заперты, не было дров, чтоб топить, и почти всегда было темно. Они жили в двух комнатках под самой крышей, там когда-то ютилась прислуга. Дом невозможно было не только согреть, но и защитить. В любое окно или дверь мог забраться кто-то из местных. Раньше они были добрыми соседями, насколько это возможно, но теперь город оголодал, дом умер, и женщины тихонько шныряли в тени, боясь лишним шорохом напомнить о себе: все стало зыбко и неясно. Кто знает, может, им уже нельзя было жить здесь? В любой момент их могли ограбить. Поджечь. За ними могли прийти. Все так изменилось. С тех пор, как он ушел на войну, не складывалось ничего, и рука раз за разом тянулась отпереть комнату с мертвыми стариками, но хрупкий покой внутри нее и обманчивый теплый свет выпивали слишком много сил. Они обе были еще молоды, жили, как сестры, хотя история у них была гораздо запутанней. Магда, блондинка, пришла в город совсем недавно и уже наделала дел. Она встретила сына уважаемой семьи, прижимистой и суровой, и кроме него в этой семье все было праведно и чинно. Мало кто спрашивал, почему она от него убежала, главное, что она не желала возвращаться. Здесь, в ветхих покинутых стенах, она спряталась первой ночью - ее не выгнали на утро. Магда работала в пивной, официанткой. Другая украдкой собирала мусор по ночам и крала обломки на растопку. Темнота пугала ее, но при свете дня она не решалась шагнуть из дома. Тени укрывали ее изменчиво и ненадежно. Ее голос почти сошел на нет - и она не поднимала глаз, прильнув к самой стене, если еще встречала других горожан. Она не грустила, когда ее оставил муж, и с мимолетным облегчением заперла за ним дверь. У нее мерзли руки и каждый день она ждала беды. Магда нашла ее испуганной, забившейся в кухонный угол с ножом, когда вернулась с продуктами. Она пряталась в тесном кругляшке желтого света, и вздрагивала от звуков скрипов в теле дома и звуков за окном. Магда старалась убедить ее, что только прошла всю лестницу, что все спокойно и рядом никого, что она тихо сходит с ума. В этот момент раздался громкий стук. Сперва Магда не хотела слушать, но она крепко схватила Магду за руку: зови полицию, нас грабят. И Магда поняла, что она права. Вдвоем, сжимаясь от страха, они выбрались на пыльную деревянную площадку. Лестница была совсем плоха наверху, каждая ступенька грозила провалиться. Женщины пробирались вниз, не отпуская друг друга, одна щупала ногой впереди, другая следовала за ней. Решили так: они доберутся до парадной лестницы с двумя маршами и спустятся в нижнюю залу, где дверь не заколочена, Магда побежит за помощью, пока другая отвлечет чужаков. Пообещает им чудеса и клады, деваться некуда, если они влезли сюда, значат, верят, что среди пыли и мусора в доме спрятаны сокровища. Когда они спустились, внизу не было никого, только темнота текла из коридоров и смешивалась в один водоворот. Магда выбежала в распахнутую дверь, а другая зажгла скрученный обрывок обоев и, скрученная, стиснутая тревогой, пошла на поиски. Проще было бы переждать. Затаиться наверху. Ее не тронули бы. Но она не могла отдать то, что некому больше было хранить, а кроме того - ей жаль было чужаков. Чтоб себя подбодрить, она закричала: злобно и резко, вдруг это просто дети и она спугнет их? Обои догорали быстро. Вокруг не было никого. Вдруг она услышала грохот. А потом столкнулась с ними. Прибежав назад с постовым, Магда тут же начала ругаться - от сердца отлегло. С сундучком для пикника в руках и хламом из детской на парадной лестнице застыли ее прежний ухажер - и чужой муж. Элиза, попросил он, это ради большого дела, что ты натворила. Другая смотрела на него, не говоря ни слова, пока Магда разорялась о том, что у них нет совести, что они ограбили двух девчонок, влезли в чужой дом и устроили бардак - и было бы, что брать! Сундучок распахнулся, там был застывший в янтарь абрикосовый джем, бумажные обертки и каменные сухари, свисток и мраморный шарик. У чужого мужа в руках были альбом, тетрадка и старая книжка, как будто детская. Когда Магда с постовым пытались заставить его выпустить из рук бумаги, он упирался, как мог, и тетрадь упада, разлетелась, выпало фото из ателье, того, кто ушел на войну. Он был красивый, и чем-то похожий - на чужого мужа. Тот замер, а Элиза бросилась подбирать фотографию и спрятала ее на груди. Она выхватила детскую книгу, но чем-то рассекла ладонь и ее рука теперь была в крови. Ее муж горько упрекал ее: ты должна думать о будущем Престона, в каком мире он будет жить, это все ради него, я бы все исправил, если бы не ты. Элиза испугалась, до нее никому давно не было дела, но за одни такие разговоры он мог попасть в беду. Мужчин увели. Элиза, пока не остановилась кровь, поспешила с книгой в мертвую комнату. Она зажгла свечу. Они открыли глаза. Бабушка медленно подняла голову, не стряхивая пыль с волос и ресниц. Кровь капала на пламя, и оно росло, круг расцветал, они выбирались к нему. Элиза призналась, сама того не ожидая, что муж приходил и что он до сих пор не может перешагнуть. Бабушка сказала, что Элизе нет до него дела и она прячет у сердца того, ради кого оно бьется. Она потянулась за книгой. Ее рука больше совсем не походила на руку человека, и Элиза старалась ее не коснуться. Книга вся была из картинок, нарисованных зелеными и черными чернилами, и только короткие подписи неразборчивым почерком попадались то тут, то там. Иногда мелькали чужие портреты. Бабушка забрала фотографию. Она сказала, что теперь ясно, почему он почти ничего не рассказывал о своей семье. Она осторожно провела пальцами по картинке и нащупала невидимое острие, но порезаться не могла - и у нее кровь не шла. Она повела пальцы Элизы своей рукой и страница всосала кровь. Она питалась ею. Элиза не могла дышать и горло передавило болью. Книга была из детской, она сама подарила ее малышу, от того, кто ушел на войну, осталось совсем мало, и она хотела, чтобы малыш учился любить его.
Утром Магда встретила своего ухажера в пивной, он хватал ее за локти и был пьяный вдрызг, он орал, что она больно много о себе понимает, что вторая полоумная сука украла ребенка у родного отца и врет всему городу, что они обе больны, что они ненавидят мужчин. Магда ударила его пивной кружкой и вокруг смеялись. Плохо было одно: она знала, что наступит ночь и они вернутся. Не знала только, почему их отпустили.
Лысый и липкий, с лицом, как полная луна, он притворялся то ли русским, то ли английским шпионом, держал портновскую лавку и звал как следует выпить в бар для приличных господ, он сожалел о неудаче и обещал великие победы, он как бы невзначай расспрашивал об Элизе, о доме, о коридорах, ведущих из круглой залы, о том, каково было переступить порог детской - и чем дышала темнота. Он обещал, что план в шаге от исполнения, что вклад неоценим, что скоро вернется великое старое время, все будет, как раньше, и Элиза приползет к нему сама, на коленях, оплакивая свое недомыслие, а ее муж шел с ним в полупомутнении и старался вспомнить что-то важное, но никак не мог: главное, что его выпустили из камеры, в которой он спал, и что все это было ради сына. Они спустились вниз, в подвальный кабак, но почему-то продолжали спускаться, и лестница, на которой не слышно стало голосов, все ввинчивалась и ввинчивалась под землю, и там были только низкие грязные своды, давившие на затылок, и лабиринт пустых проходов, и вдруг в одну секунду все стало быстрей, страшней и злее, лысый бросился на него, и нужно было бежать, но выхода не было, а время понеслось с огромной скоростью, как на экране в синематографе, каждое движение было молниеносное, и ничего было не остановить, лысый налетел на него, впился, потащил, рвал острыми ногтями, опрокинул на соломенный солдатский тюфяк, потом тупой бритвой яростно скоблил ему голову, пошла кровь и лысый с чавканьем, жестоко и жадно сосал ее с бритой клоками головы, а пока насиловал его тело и срывал его лицо клоками, видел совсем другое, - того, что ушел на войну. Они ведь были так похожи. Настолько, что Элиза вышла замуж. Потом, когда от него остались только ошметки человека, и соцветье мутных зеленых глаз смотрело через дыру в его виске, а из разорванного рта текла кровавая слюна, и он не помнил, как его когда-то звали, лысый по-приятельски усадил его за скамью у стола и налил ему стакан. Нужно думать о будущем Престона, ничего нет важнее. Он не мог моргать сам, другие глаза делали это, когда он хотел сомкнуть веки, и слезы не уходили, так он был тронут. Элиза сказала бы, что Престон давно мертв и заперт в земле, это он теперь вспомнил четко, но это была ложь, конечно, это была ложь, надо было только снова вернуться в дом.